Дневник равновесия

Глава 4. Когда молчат чайки.

Небо над нашим убежищем менялось. Я замечала это уже несколько дней, но не решалась озвучить. Словно кто-то медленно, сантиметр за сантиметром, опускал на мир грязно-серый фильтр. Краски тускнели. Даже пламя костра, у которого мы сидели по вечерам, теперь казалось не ярко-оранжевым, а каким-то болезненно-желтым. Мальбонте тоже это чувствовал. Он стал еще более молчаливым, чем обычно, и часами стоял на краю обрыва, вглядываясь в горизонт. Его крылья, которые он теперь редко прятал, нервно подрагивали, а пальцы то и дело сжимались в кулаки, словно он пытался удержать невидимую нить, ускользающую из рук. Первыми улетели птицы. Не все — только те, что гнездились ближе к Цитадели. Они срывались с мест целыми стаями, заполняя небо тревожным гомоном, и исчезали где-то за кромкой мира, куда не дотягивалась зараза Чумы. А потом пришли чайки. Я увидела их на рассвете четвертого дня после нашей диверсии в лагере. Они сидели на остатках каменной стены, что ограждала нашу деревушку — три белые фигуры, неподвижные, как статуи. Их глаза, черные и блестящие, смотрели прямо на меня. И в этом взгляде не было любопытства птицы. В нем был расчет. Оценка. — Не нравятся они мне, — пробормотала я, кутаясь в плащ. Утренний ветер был пропитан влагой и чем-то еще — едва уловимым запахом разложения, который, казалось, въелся в саму землю. Мальбонте, стоявший рядом со сложенными на груди руками, медленно перевел взгляд на птиц. Его лицо осталось бесстрастным, но я заметила, как напряглись желваки на скулах. — Это не просто чайки, — сказал он тихо. — Это морские птицы, Вики. На Небесах нет моря. Холодок пробежал по моей спине. Он был прав. На Небесах не было больших водоемов, только горные озера и реки. Для чаек здесь просто не было места обитания. Если только они не прилетели откуда-то еще. Или если их кто-то не привел. — Чума? — спросила я одними губами. — Возможно. А возможно, и кое-кто похуже, — он повернулся ко мне. — Помнишь, она сказала: «Я не одна»? Всадников всегда четверо. Чума — лишь первая. И каждая из них использует свои инструменты. Чума — разложение, Мор — голод и отчаяние. Война — ярость и конфликты. И Смерть... Он не закончил. Да это и не требовалось. — Если чайки здесь, значит, границы между мирами истончаются, — продолжил он после паузы. — Реальность Небес и Ада смешивается с чем-то иным. Тем, откуда пришли они. И это значит, что времени у нас еще меньше, чем я предполагал. Чайки, словно услышав его слова, одновременно повернули головы на север — туда, где находилась Академия. А затем, без единого крика, взмыли в воздух и растворились в серой дымке. — Предвестники, — прошептала я. — Мама всегда говорила, что на Небесах ничего не происходит просто так. Если чайки здесь — жди беды. — Беда уже здесь, — отрезал Мальбонте. — Просто она еще не показала свое истинное лицо. А теперь за работу. У нас мало времени. Тренировки в тот день были особенно изнурительными. Словно Мальбонте чувствовал, что каждая минута на счету, и выжимал из меня все соки. Мы перешли к новому этапу: он учил меня «расслаивать» тьму, разделять ее на слои — от самого плотного, способного блокировать физические атаки, до эфемерного, проникающего сквозь любые барьеры и поражающего разум. — Тьма — это не монолит, — объяснял он, пока я, обливаясь потом, пыталась удержать в воздухе три шара разной консистенции одновременно. — У нее есть спектр. Как у света. Просто ваш Шепфа предпочел забыть об этом, убедив всех, что тьма — это лишь отсутствие света. Это ложь. Тьма — это субстанция со своими законами, своей физикой, своей жизнью. — Ты говоришь о ней, как о живом существе, — выдавила я, чувствуя, как вибрирует воздух вокруг моих ладоней. Шары гудели, грозя вот-вот выйти из-под контроля. — Потому что она и есть живая, — Мальбонте подошел ближе и накрыл мои ладони своими. Его прикосновение было холодным, но не неприятным. От него веяло силой, древней, как само мироздание. — Тьма была здесь задолго до Шепфы и Шепфамалума. Она была первичным хаосом, из которого родилось все сущее. Свет — это лишь реакция на тьму, попытка упорядочить ее. Но тьма помнит. Она ждет. И в тебе, Вики, она нашла новый сосуд. Он отпустил мои руки, и шары стабилизировались. Я почувствовала, как напряжение спадает, а энергия течет ровнее. — Ты боишься ее, — сказал Мальбонте негромко. — Боишься той части себя, которую считаешь чужой. Но она не чужая. Она твоя. Просто ты еще не приняла ее. А пока ты не примешь, ты не сможешь использовать ее в полную силу. Я опустила руки, и шары рассеялись в воздухе. — А ты? — спросила я, глядя ему в глаза. — Ты принял свою тьму? Он долго молчал. Так долго, что я уже подумала, что он не ответит. Ветер трепал его темные волосы, а в разномастных глазах отражалось больное небо. — Я родился из нее, — наконец произнес он. — Я не знаю, каково это — быть без нее. Но я знаю, каково это — быть отвергнутым за то, что ты не выбирал. Шепфа создал меня как оружие, как эксперимент, но когда эксперимент вышел из-под контроля, он просто отвернулся. И Шепфамалум тоже. Для них обоих я был ошибкой, напоминанием о том, что их вражда зашла слишком далеко. Он усмехнулся — горько, без тени веселья. — Знаешь, каково это — быть нежеланным ребенком двух богов? Знать, что сама твоя суть — это результат их войны, их ненависти, их амбиций? Я не выбирал этот путь. Но я выбрал, как по нему идти. Я хотел равновесия. Не разрушения — настоящего равновесия, где тьма и свет существуют на равных. Где никто не отвергнут только за то, кем он родился. Я молчала. Его слова находили во мне отклик, который пугал своей глубиной. Я ведь тоже была «не такой». Непризнанная. Отвергнутая и Небесами, и Адом. И теперь, воскреснув, я стала чем-то еще более чуждым. Эхом. Аномалией. — Ты и я, — сказал Мальбонте, глядя на меня с непонятным выражением, — мы похожи больше, чем ты думаешь. И поэтому мы либо уничтожим друг друга, либо станем той силой, которая изменит всё. Третьего не дано. Он развернулся и пошел к дому, оставив меня одну на продуваемом ветрами холме. И в этот момент я поняла: что бы ни было между нами раньше — вражда, ненависть, смертельная битва — сейчас мы были больше чем союзниками. Мы были двумя половинками одной ошибки мироздания. И только вместе у нас был шанс исправить то, что пошло не так. Вечером мы снова сидели у костра. Тренировка вымотала меня до предела, но внутри разливалось странное, горькое удовлетворение. Я чувствовала, как с каждым днем становлюсь сильнее. Как тьма внутри перестает быть чужеродным паразитом и становится частью меня — такой же естественной, как дыхание или сердцебиение. — Ты никогда не спрашиваешь о Геральде, — вдруг произнес Мальбонте, помешивая угли длинной палкой. Я вздрогнула. Это имя, произнесенное вслух, резануло, словно ножом по открытой ране. — А ты хочешь, чтобы я спрашивала? — Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что эта боль не влияет на твои решения, — он посмотрел на меня поверх огня. — Я не слепой, Вики. Я вижу, как ты смотришь в сторону Академии каждый вечер. Я знаю, что ты видишь его во снах. Это не слабость — любить. Слабость — позволять этой любви управлять тобой. — Ты сам говорил, что я должна превратить любовь в оружие, — я обхватила колени руками. — Холодное, расчетливое оружие. Я стараюсь. — Ты стараешься заглушить ее, — возразил он. — А нужно не заглушить. Нужно принять. Сделать ее частью своей силы. Пока ты отделяешь «Вики, которая любит Геральда» от «Вики, которая сражается с Чумой», ты будешь уязвима. Враг будет бить в этот разлом. Я отвела взгляд. Он был прав, черт возьми. Каждую ночь я засыпала с мыслью о Геральде. Каждое утро просыпалась с его именем на губах. И каждый раз, используя тьму, я словно отключала ту часть себя, которая помнила его прикосновения, его голос, его редкую улыбку. Я разделяла себя надвое. А разделенное — не может быть сильным. — Я не знаю, как соединить это, — призналась я. — Как может любовь — светлое, теплое чувство — сочетаться с этой холодной, голодной тьмой внутри меня? Мальбонте отложил палку и подался вперед. — А кто сказал, что любовь — это только свет? — его голос стал ниже, проникновеннее. — Любовь бывает разной. Она может быть нежной, как рассвет. А может быть яростной, как ураган. Может быть собственнической, темной, одержимой. И это не делает ее неправильной. Это делает ее полной. Ты можешь любить Геральда и одновременно быть готовой уничтожить любого, кто угрожает ему. Эта ярость, эта готовность убивать ради него — это тоже любовь. И тьма может быть ее проводником. Его слова переворачивали что-то внутри меня. Я всегда думала о любви как о чем-то возвышенном, чистом. О том, что должны чувствовать ангелы. Но я не была ангелом. Я была тьмой и светом в одном сосуде. И моя любовь тоже могла быть и той, и другой. — Когда я увидела его в тот день, — прошептала я, — у развалин... он был уничтожен. Опустошен. И часть меня хотела броситься к нему, обнять, утешить. А другая часть... она хотела найти Чуму и разорвать ее на куски за то, что она сделала с ним. Эта ярость была такой сильной, что я испугалась сама себя. Мальбонте кивнул, словно ожидал этого. — Вот она. Твоя тьма. Не просто оружие — инстинкт защитника. Гнев, рожденный любовью. Не подавляй его. Научись направлять. Когда придет время — а оно придет, — ты будешь благодарна за этот гнев. Он даст тебе силы сделать то, на что не способна «светлая Вики». Костер потрескивал, отбрасывая на наши лица пляшущие тени. Где-то вдалеке снова закричали чайки — пронзительно, тоскливо, словно оплакивая что-то, что еще не случилось. — Ты говоришь так, будто знаешь, — тихо сказала я. — О темной стороне любви. Мальбонте долго молчал. Его взгляд стал отстраненным, устремленным в прошлое, которое он, казалось, давно похоронил. — Когда-то давно, — начал он медленно, — еще до того, как я стал тем, кого ты знаешь, я был просто... существом. Экспериментом, который пытался понять, кто он. И была одна... она видела во мне не монстра. Не оружие. Не ошибку. Она видела меня. И я... я чувствовал что-то, что, возможно, было любовью. Или ее подобием. Он замолчал, и я не решалась спросить, что случилось. Ответ читался в его глазах — ничего хорошего. — Ее больше нет, — сказал он сухо. — И я не смог ее защитить. Потому что был недостаточно силен. Потому что боялся принять ту часть себя, которая могла бы ее спасти. Я разделял себя — как ты сейчас. И проиграл. Впервые я видела Мальбонте таким — не завоевателем, не наставником, а просто тем, кто потерял что-то важное. И в этот момент стена между нами, возведенная из прошлой вражды и недоверия, дала крошечную трещину. — Мы не проиграем, — сказала я твердо. — Мы уже проиграли однажды — умерли. А теперь мы здесь. И у нас есть второй шанс. — У тебя есть второй шанс, — поправил он, поднимаясь. — У меня — возможно, последний. Но я намерен использовать его до конца. Он ушел в дом, а я осталась у костра, глядя в умирающее небо. Чайки кричали снова — теперь ближе. И в их криках мне слышалось предупреждение. Что-то надвигалось. Два дня спустя мы покинули убежище. Решение пришло не сразу. Мальбонте долго анализировал перемещения патрулей Чумы, карту местности, доклады, которые ему удавалось перехватывать через свою сеть осведомителей — остатки его старой гвардии, оставшиеся верными даже после его «смерти». По всему выходило, что кольцо вокруг нас сжимается. Не быстро, методично — Чума действовала как хирург, отсекая пути к отступлению один за другим. — Она не знает точно, где мы, — объяснял Мальбонте, расстилая на полу карту. — Но она сужает круг. Через неделю мы окажемся в ловушке. Нужно менять дислокацию. — Куда? Он ткнул пальцем в точку на карте — небольшое поселение на границе между территориями Ада и Небес, километрах в тридцати от Академии. — Здесь старая таверна, — сказал он. — Нейтральная территория, не контролируемая ни одной из сторон официально. Но у меня там есть человек. Вернее, был — я не знаю, жив ли он сейчас. В любом случае, это место используют для тайных встреч те, кто не хочет светиться. Мы сможем получить информацию и найти новое убежище. — А патрули? — Патрули там тоже есть, — признал он. — Но в основном это низшие чины, «зачумленные». Их можно обойти. Или устранить, если понадобится. Я кивнула. За эти недели я привыкла доверять его расчетам. Мальбонте никогда не действовал наобум — каждый его шаг был частью большой стратегии, которую он выстраивал с терпением шахматиста. Мы вышли на рассвете, когда туман еще стелился по земле, скрадывая очертания предметов. На мне был все тот же плащ из грубой мешковины, капюшон низко надвинут на лицо. Крылья я спрятала — это было неудобно, почти болезненно, но Мальбонте настаивал: любой всплеск энергии мог выдать нас раньше времени. Он шел впереди, его фигура в таком же бесформенном одеянии казалась частью пейзажа — еще одна тень среди развалин. Путь занял почти весь день. Мы двигались окольными тропами, избегая основных дорог, где то и дело попадались патрули. Дважды нам приходилось замирать в густых зарослях, пока мимо проходили отряды «зачумленных» — с пустыми глазами и неестественно дерганой походкой. Они не разговаривали, даже не переглядывались. Просто шагали куда-то, ведомые чужой волей. — Они чувствуют нас? — прошептала я, когда очередной отряд скрылся за поворотом. — Нет, если мы не используем энергию, — ответил Мальбонте. — Чума создала их для поиска магических всплесков. Но у них нет интуиции, нет чутья. Они — инструмент, не более. Опасный своей многочисленностью, но ограниченный. К вечеру мы добрались до места. Таверна и правда оказалась старой — покосившееся двухэтажное здание с тускло горящими окнами и вывеской, которую время и непогода превратили в нечитаемое пятно. Она стояла на перекрестке двух заброшенных дорог, окруженная чахлыми деревьями, и выглядела так, словно сама была готова вот-вот развалиться. — Жди здесь, — сказал Мальбонте, останавливаясь за сотню метров. — Я проверю обстановку. Если через полчаса не вернусь — уходи. Одна. — Я не уйду, — ответила я прежде, чем подумала. Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то — удивление? раздражение? одобрение? — прежде чем он снова надел маску бесстрастности. — Тогда будь готова, — бросил он и растворился в сумерках. Я осталась одна. Прислонилась спиной к дереву и принялась ждать, вслушиваясь в звуки. Ветер шелестел сухой травой. Чайки, которые преследовали нас весь день, наконец исчезли. Тишина была почти оглушительной. Прошло двадцать минут. Затем двадцать пять. Тридцать. Я уже начала нервничать, когда услышала шаги. Но это был не Мальбонте. Шагов было двое. И они приближались не со стороны таверны, а с дороги — той самой, по которой мы пришли. Я вжалась в ствол дерева, сливаясь с корой. Рука сама потянулась к поясу, где в ножнах покоился тонкий кинжал — подарок Мальбонте, сделанный из металла, который поглощал свет. Из-за поворота вышли двое. Первого я узнала мгновенно — даже в сгущающихся сумерках невозможно было не узнать эту гордую осанку, эти широкие плечи, эту ленивую, но все еще опасную грацию хищника. Люцифер. Он почти не изменился — разве что осунулся, и в его глазах, всегда полных насмешливого превосходства, теперь читалась усталость. Глубокая, застарелая, словно он не спал несколько недель. А второй... Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой силой, что, казалось, его было слышно на всю округу. Геральд. Он шагал чуть позади Люцифера — молчаливый, собранный, как сжатая пружина. Его лицо было непроницаемым. Ни следа тех эмоций, что я видела у развалин две недели назад. Только холод. Ледяной, мертвый холод того самого «бездушного демона», которым он поклялся стать. Но что-то в его движениях — едва заметное напряжение в плечах, слишком цепкий взгляд, которым он обшаривал окрестности, — выдавало, что под этой ледяной коркой по-прежнему бушует пламя. Они направлялись прямо к таверне. И проходили в десяти метрах от меня. — Говорю тебе, это пустая трата времени, — донесся до меня голос Люцифера. Он звучал глухо, словно через подушку. — Твой информатор либо мертв, либо предал. Никакой «аномалии» здесь нет. Только пыль и пауки. — Я проверю сам, — ответил Геральд. Его голос... Боже, его голос. Он был точно таким же, как в моих снах. Низкий, с хрипотцой, но сейчас в нем звенел металл. — Если есть хоть один шанс, что это она... — Она мертва, Геральд, — Люцифер остановился и резко развернулся к нему. — Вики мертва. Ты сам видел. Мы все видели. Хватит цепляться за призраков. Геральд остановился тоже. На секунду мне показалось, что он сейчас сорвется — ударит, закричит, сделает что-то, чего не позволял себе никогда. Но он просто посмотрел на Люцифера — долгим, тяжелым взглядом, от которого даже сын Сатаны, кажется, почувствовал себя неуютно. — Ты не понимаешь, — сказал Геральд тихо. — Я чувствую ее. Не здесь, — он коснулся груди, где под камзолом, я знала, висел на цепочке мой кулон. — Где-то еще. Она жива. И я найду ее. Даже если для этого мне придется перевернуть все Небеса и Ад. Люцифер хотел что-то ответить, но в этот момент дверь таверны распахнулась, и на пороге появился Мальбонте. Время замерло. Люцифер застыл, его рука дернулась к оружию. Геральд побледнел — даже в сумерках я видела, как кровь отлила от его лица. Мальбонте стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и на его губах играла тонкая, ничего хорошего не обещающая улыбка. — А вот и вы, — произнес он. — Я ждал, что вы найдете это место. Правда, рассчитывал, что у вас уйдет на это больше времени. — Ты... — выдохнул Люцифер. Его глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. — Ты мертв! Мы видели, как ты упал. Как вы оба... — Упали, — закончил за него Мальбонте. — Но, как видишь, не умерли. Это была небольшая... задержка. Он перевел взгляд на Геральда, и его улыбка стала шире. — А ты, должно быть, Геральд, — сказал он. — Вики много о тебе говорила. Точнее, не говорила — но я видел ее сны. Ты там частый гость. Что-то в лице Геральда дрогнуло. Маска дала трещину — на долю секунды в его глазах мелькнуло выражение такой острой, невыносимой надежды, что у меня перехватило дыхание. — Где она? — голос Геральда был тихим, но в нем звенела угроза. — Если ты что-то с ней сделал... — Я? — Мальбонте изогнул бровь. — Я спас ее. Или, скажем так, помог ей спастись. А вот что ты готов для нее сделать — это совсем другой вопрос. Он отступил в сторону, освобождая проход, и повернул голову в мою сторону. — Вики, — позвал он. — Хватит прятаться. Выходи. Мое сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными, но я заставила себя сделать шаг. Еще один. И еще. Я вышла из тени дерева. Люцифер выругался — грязно, длинно, так, как умел только он. Но я не смотрела на него. Я смотрела только на Геральда. Он замер. Его лицо превратилось в маску, но глаза... глаза горели. В них был шок. Неверие. Боль. Надежда. И что-то еще — что-то темное, голодное, чего я никогда не видела в его взгляде раньше. — Вики? — его голос сорвался. Всего на один слог, но этого было достаточно, чтобы мое сердце разбилось и собралось заново. — Привет, Геральд, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Я вернулась.