Береги себя для финала

Солнце настойчиво пробивалось сквозь тонкие шторы, его лучи поглаживали тёплые ото сна щёки, заставляли раскрыть глаза. Недовольно поморщиться - всё таки отдых хотя бы в мечтах планировался долгим. Как прошла дорога до квартиры Фёдор мало помнил. Вероятно, что в полудрёме, с тихой музыкой на фоне и в непривычном временном спокойствии. Потому что скорое предвкушение от собственного триумфа не заставит себя ждать, но и не позволит отнять короткие минуты безмятежности. Николай лежал под боком на другой стороне кровати. В одном белье, уткнувшись носом в подушку, с едва влажными на макушке завитушками, в объятиях с одеялом. Привычки у него остались такими же: неосознанно отнимать всё на кровати себе, ложиться в постель с мокрой головой, прижимать Достоевского поближе… Некоторые изменились со временем, потому что вместо Фёдора он сминал под руками комок из одеяла. Забавно, потому что и Достоевский привык к крепким объятиям. Потому за первые месяца без Коли и с невыносимой бессонницей купил себе пару дополнительных подушек, чтобы утыкаться хотя бы в них. Кровать тихо скрипнула из-за попыток Фёдора подняться как можно тише, а Николай на это недовольно промычал и перевернулся на другой бок, почёсывая низ живота. Успешно - без хмурой мордочки с утра и со всеми вопросами попозже. Достоевский опустил ноги на прохладный пол, ощущая под собой тапочки. И не смог сдержать тихого, искреннего смешка, из-за чего пришлось даже прикрыть рот ладонью. Пожалуй, это единственное, что за вчерашний вечер было шуткой - подносить их совершенно и не нужно. А вот поджигать сигарету уже можно, стоять у форточки в одиночестве ему отвратительно надоело. Но, как факт, старания стоило оценить. Они были разными: один с ушками кролика и помягче, а второй обычный, в клетку, украденный с дачи. Скорее всего их пары давно покоились где-то в пыльном и богом забытом углу. Невероятная способность Гоголя терять подобные вещи. И как не принять такой заботливый жест? Квартира осталась такой же, как и в воспоминаниях Фёдора. Разве что пустовало две зоны: та, где стоял раньше его рабочий компьютер и та, которую они сделали вместе. Освобождённая когда-то площадь под небольшой вольер для собаки, которую они мечтали завести вместе. Сейчас там табуретка с увядшими полевыми цветами в пластиковой бутылке и пара разноцветных носков под ней. Стены всё так же обвешаны яркими плакатами, вырезками из японских произведений, парочка забавных картинок их манхв с любовью между парнями. Они, кстати, были помяты больше остальных, хотя и достались Николаю особым трудом: заказаны заранее на сайте, трижды переплачено за их доставку лично из кармана Фёдора, который тогда обоюдно считался общим. Зато Коля был счастлив и вечно сравнивал романтику персонажей с той, которая была когда-то и у них в жизни. Видимо, пытался снять, да и не раз, но рука таки не поднялась. Фёдор на его месте тоже бы пытался и тоже бы не смог. Это ведь значило уничтожить совсем все ассоциации. И пустить деньги в мусорку, конечно. Кухня, помнится, тоже была куда более уютной. Несмотря на многочисленные споры в то время, она оставалась единственным местом, куда любые разногласия не пробирались. На подоконнике стояли цветы в горшке, кажется, что обновляли они их каждый месяц. То есть - покупали новые в соседнем магазине. Потому что наблюдать за жизнью растений у Николая всегда получилось с трудом, а тяги попытаться «ещё разок» было много. Теперь вместо них только лёгкий слой пыли и старый пепел от сигарет. Достоевский, по правде, не мог и представить себе - каково было жить всё время в той же квартире, которую они делили на двоих. Он никогда бы не поверил, что у Николая не было возможности сменить место проживания. Значит, что не хотел он по другим причинам. И зная, как работает его восприятие - ждал. Мог ждать, что Фёдор вернётся. Или письмо от руки на адрес, доставку, что угодно. Если бы Достоевский был властен над абсолютно всем интернетом, то создавал бы на экране Николая вечно всплывающую рекламу «проспект Маяковского, 49, десятый этаж, квартира 156. Владелец - Фёдор, номер телефона для связи по ссылке». Абсурдно, но как есть. Потому что через год он уже подумывал, как бы освоить и такие технологии. Но не мог, по куче причин. Рано - как минимум. Сложилось так, как было нужно - максимум. Не удивительно, что именно здесь воспоминания настигали во всю силу. Двадцатое октября, первый снег, чуть больше двух лет назад. До дня рождения Достоевского меньше месяца, должно исполниться двадцать. Были огромные планы: громкий праздник на двоих, ресторан, долгий разговор о том, как сделать лучше. Как успокоить две тревожных и подвязанных с юности к криминалу головы. Не срослось. Очередная глупая ссора, которая положила конец всему. В адрес Фёдора тогда впервые прозвучало много нелестных вещей о его «беспорядочной» жизни, которой и в помине не было. Из-за одной рабочей переписки, в которой он даже не знал имени человека. И Достоевский ответил тем же: звонкой пощёчиной, упоминанием, что Коля даже с такими убеждениями унижался перед ним из раза в раз. Падал в ноги, умолял остаться. Фёдор просил закончить со всеми связями и привычками заработка, которые тянулись из детского дома. Мелкие заказы, убийства за копейки. Не с моральной точки зрения, но хотя бы ради своей безопасности, потому что больше цены важнее становился адреналин. Из раза в раз всё приходило к начальной точке. Николай неизвестно где, Достоевский в одиночестве и тоже далеко не святой в своём терпении. Указывать на проступки он умел всегда и не скупился на такое и с Николаем - самым близким, что у него было. Что было у них обоих. Выводил на самые гадкие эмоции, тыкал в них самым безобразным образом, улыбался при виде непонимания в глазах напротив, стоило сказать, что без него не было бы ничего. Или «предсказать» ближайшую упадническую неделю у Гоголя, которая являлась бы следствием только его действий. Фёдор поморщился, достаточно было вспомнить лишь часть, чтобы ощутить весь спектр эмоций разом. И нужно оставить для своих же воспоминаний хорошую ноту. Было две вещи. Первое - то, по чему он на самом деле скучал больше всего на свете. Не существовало в мире человека, который был бы для него настолько родным. В понимании эмоций, в том, как Коля умел угадывать только по взгляду, иногда и вовсе без него. Приносить именно то, что хотел Достоевский. Будь то десерт, шампунь с определенным ароматом, лимонад, завтрак, одежду. Говорить нужные слова в самый неожиданный момент. Как и Фёдор мог привести его в чувства довольно быстро, он до сих пор помнил маленькие действия, которые заставляли и Гоголя ощутить себя в комфорте и освободить себя от гнетущих мыслей. Вещи, которые критично друг от друга отличались, каждый раз натыкались и наслаивались. Настолько глубокого понимания боялись оба и корень проблемы всегда был именно там. Но Фёдор не был готов рассматривать это с такой здоровой стороны. Как и Николай, вероятно. Потому что это оттолкнуло бы сильнее и только богу известно, какие бы за этим шли последствия. Иронично, что без всех этих факторов никого из них любой другой человек бы даже не зацепил. Попадись Николаю кто-то с таким же темпераментом - жизнь счастливчику в неделю максимум. Фёдору… Он бы скорее умер сам, чем протянул месяц в квартире с кем-то, как он. Или вопрос изначально поставлен не так. С кем-то, кто не Коля. К счастью - и это взаимно. Второе - их физическая близость. О душевной можно говорить бесконечно долго, но и секс всегда был невозможно хорошим. Тела и предпочтения друг друга в моменте чувствовал каждый, с первой встречи и первой ночи вместе это стало понятно. И удивительно, потому что Фёдор ни разу не подсказал, не думал, как же всё отвратительно скучно и неприятно. Хотя был готов себя заклеймить человеком незаинтересованным в близости, соврать, чтобы больше не разочаровываться. И, примечательно, именно в эти моменты откровенничать вслух у них выходило лучше всего. — А ты чего тут… — Сонный, хриплый голос раздался из-за спины. Фёдор обернулся, наблюдая, как Николай лениво растянулся в проёме, потягиваясь и поглядывая из-под приоткрытых глаз. — Вспомнишь солнце - вот и лучик, — Достоевский хмыкнул себе под нос, глядя, как выражение лица напротив из сонного плавно перетекает в откровенно непонимающее. Но думать с самого утра, что такое таинственное имел ввиду Фёдор - себе дороже. Самое главное: стоял на кухне, с покусанной шеей, убегать явно не планировал.

***

Чайник монотонно вскипал, тучи за окном затмевали небо всё сильнее, а вот голова, наконец, прояснилась. Хотя и общая картина всех событий мало собиралась воедино. Всё ещё рука тянулась легонько себя ущипнуть и проверить - взаправду ли так сложилось? Да, не всё равно было только на происходящее в рамках квартиры. То, что у Николая сегодня рабочий день, что он пропустил какое-то там важное выступление - абсолютно побоку. И так было понятно, что скрываться пришлось бы куда более тщательно и что от Кристи он бы так же легко не сбежал, как со всех прошлых мест. Забавно, как первая в жизни попытка выйти на светлый путь, найти законную и адекватную работу вылилась в больший… коллапс. Хотя и обозвать его хотелось иначе. — Слушай, а что в итоге… Не думаешь, что самое время рассказать? Или я недостаточно загладил вину? — Николай приподнял брови в ожидании, с требованием смотрел, пока Фёдор неторопливо доедал свой завтрак, — Нет, ну знаешь, не мне одному так-то извиняться. Проблема никогда не бывает только в одном, если ты забыл. Критичная ошибка. Теперь уже Достоевский поднял скептичный взгляд, отодвигая тарелку подальше от себя. Да, он планировал начать диалог после еды. Как раз время неумолимо летело к полудню, дальше - небольшой отдых без мыслей о насущном, и ближе к вечеру, как оба и привыкли, последовал бы разговор. Но Колю до сих пор ничего не смущало. Это именно Фёдор вчера «загладил вину» - позволено было с лихвой. Спина до сих пор болела. И не только она, если совсем откровенничать. Потому что на деревянном стуле усесться было целой задачкой под звёздочкой. Он инициировал их примирительное свидание в машине, он изгибался во всех возможных позах и позволял натягивать себя за волосы. Но в Гоголевской картине мира всё было куда более наглым. — До этого не думал, что сейчас самое время. Но уже так не считаю. Последний шанс. Строгая интонация, пробивающий насквозь взгляд, и всё равно Николай только самодовольно улыбнулся и кивнул в ожидании подробного рассказа. На блюдечке с каёмочкой и милым голосочком. — Ну? И чего ждёшь тогда и так смотришь? — Гоголь вздохнул, подперев щёку ладонью. И всё ещё молчание, будто чего-то не хватало, — А! Вопросы… Ну, как давно ты всё спланировал? Что вернёшься, например. А если бы так не вышло, то как? Что с этим Ваней, откуда узнал про цирк, если не тот сайт - то как? Мне всё перечислять? — Нет, Коля. Не в этом проблема, — Фёдор терпеливо выждал поток из всех терзающих разум Николая вопросов и только покачал головой. Он абсолютно прав, Достоевский ждал верного действия. Но ничего из этого не было правильным. Он ведь не «извинился». По меркам Коли, конечно, — Я жду тебя на коленях. — Чего? — Николай усмехнулся, недоверчиво глядя на Фёдора. Будто тот решил пошутить, ещё и приказным тоном. Таким, после которого обычно не послушать было огромной ошибкой и проблемой на недели вперёд. И этот взгляд… — В плане… Расскажешь, когда я сяду на пол на колени? — Почти. Рассказ долгий, поэтому тебе лучше бы подготовиться заранее. С тем же недоверием, огромным сомнением, но Гоголь всё таки поднялся с места, обходя кухонный стол. Из широкого окна холодный ветер тянул по полу, босым ногам, и именно на сонную голову любые намёки отбивались от понимания. В чём великая задумка? Сменить положение? Да, раньше Коля частенько мог сесть в ноги, склонить голову на бёдра Фёдора, ластиться и подставляться под мягкие и аккуратные поглаживания. Тогда мысли успокаивались, тревога уходила и Достоевский внимательно распутывал все эти комки из странных домыслов, которые не позволяли взглянуть на бытовую ситуацию трезво. Но сейчас ситуация совсем другая. Говорить должен был не Николай. А если тревожно уже Достоевскому, то и способы найти подход к успокоению совсем другие. Его в такие моменты куда лучше прижать поближе, гладить по спине, ладоням, щекам, расцеловывать лицо и говорить, что всё обязательно будет хорошо. И он верил, а Николай и не врал. Он бы решил что угодно для него, если бы было нужно. Прыгнул выше головы, достал звезду с неба - даже если оно звучало абсурдно. Но, возможно, что-то поменялось, и теперь для любых неоднозначных моментов Коля нужен… на коленях? Гоголь глянул сверху вниз, в последний раз и с уточнением. И получил только утвердительный кивок со снисходительной улыбкой. Николай пожал плечами, усаживаясь на полу, как того и требовали. Ладонь сразу опустилась на светлую макушку, зарываясь пальцами в волнистые волосы. Аккуратно гладила, а вместо расслабления Коля только сильнее напрягался. Явно в чём-то подвох. Фёдор разглядывал белоснежные волосы, переплетал их между пальцев. Он прекрасно помнил, как Николай не любил долгие предисловия. Но к извинениям никто не приступал: Гоголь смиренно сложил голову на бёдра и чего-то ждал. — У нас, видимо, возникло недопонимание. Вчера я тебе позволил очень много, это было приятно, но тебя не смутило, что ты не услышал ни единого запрета? Так расслабился, Коленька? Я не скажу и слова, пока ты на самом деле не приступишь к своей части раскаяния. Достоевский поймал на себе взгляд, теперь уже направленный снизу вверх. И от растерянного он становился всё более и более понимающим. Удивительно, как сменившийся тон на прежний и строгий, куда более знакомый для шебутного Коли, наконец полностью пробудил и подстёр скопившуюся за ночь наглость. Уже без лишних вопросов и претензий Николай поёрзал на коленях, принимая, видимо, более удобное положение. Провел руками по бёдрам, коснулся губами внутренней стороны. Аккуратно и медленно, очень уж обходительно, за что и получил одобрительную улыбку и поглаживание по макушке. — Начнём с анонимного чата. Так он тебя тревожит. Случайность, не более. Нет, я не проводил там часы, нет, не искал симпатии или что ты мог подумать… Надеялся, на самом деле, что попадёшься именно ты. Так и вышло, — Достоевский опустил взгляд, наблюдая за тем, как Николай продолжал расцеловывать его бёдра, — Как давно запланировал? Лет пять назад. Как и ожидалось - удивленный взгляд был поднят сразу и Фёдор хихикнул, погладив щёку Николая большим пальцем. И вновь замолчал. Интуитивно понятные правила: нет действий - нет и рассказа. Пришлось побороть всё своё любопытство в моменте, потому что пока в голове всё складывалось отвратительно. Пять лет назад, но причем тут тогда Коля? Они тогда даже не встречались. Иван? Ещё более странно. Как-то связан с цирком? Но как? Гоголь позволил себе только недовольно вздохнуть и вновь склонил голову. Подцепил зубами широкую домашнюю футболку, приподнимая её достаточно, чтобы коснуться губами низа живота. Фёдор мельком поёрзал, нахмурился, пытаясь наиболее безболезненно для себя же спуститься чуть пониже. Самостоятельно развёл бёдра шире, притянул Николая за волосы ближе и удовлетворённо выдохнул, прикрыв глаза на долю секунды. — Я был знаком с Агатой. Помогал, довольно успешно двигал её выше по статусу, планировал неплохое сотрудничество. Цирк существовал уже на тот момент, её идея для прикрытия продолжить дело отца, — Фёдор был уверен, что лицо его Коленьки сейчас было как минимум шокированным. Они никогда раньше не углублялись в тему прошлого криминала друг у друга, знали только в общих чертах, — Но однажды моё имя по её неосмотрительности засветилось в документах. Пыталась скрыть, но, к её сожалению, увидел я это практически сразу. И стало интересно. Она до сих пор говорит о преданности? Думаю, что да. Это и тогда было её больной темой, я и подумал, что вполне себе резонно проверить и её. Пришлось прерваться на секунду, потому что действия Гоголя, ожидаемо, резко стали более активными. Фёдор прикусил щёку изнутри, опустил взгляд, наблюдая, как ладони Николая пробрались под нижнее белье. Гладили, медленно водили по всей длине, а губы касались живота так чувственно и аккуратно, что на мгновение Достоевский даже растерялся. Чуть больше он был готов к спешной грубости, но к тому, что Николай настолько поймёт свою задачу и вспомнит о малейших предпочтениях, сможет себя сдержать, будет ждать разрешения - нет. Как мило, настолько сильно хотелось послушать. Но того, что собственное тело отреагирует возбуждением так быстро Достоевский тоже не планировал, пришлось концентрироваться на мыслях чуть более внимательно. — И… Как ожидалось, после бумаг, на которых между слов уточнялись инициалы будущего трупа, ей поступил… Мм. Запрос. На более детальную слежку, — Фёдор непроизвольно сжал волосы Николая сильнее, когда тот кончиком языка коснулся члена. Почти невесомо, потому и ощущалось настолько сильно, — И меня отправили самостоятельно заняться этим вопросом. Конечно, целью стал уже я. Если коротко - руки лишился я именно там, но эту историю ты уже знаешь. — А она думала, что ты умер? — Тихий голос раздался снизу, и Фёдор столкнулся с совершенно невинным взглядом. Ужасно, как легко и быстро Николай переключался от самоуверенного и требовательного поведения в это. В то, что всегда влияло невозможно сильно. Напускная податливость и услужливость, которых и в помине не было в этом создании, вынуждали реагировать ярче на эти коротенькие моменты маленькой «игры». — Да. И отправляла мне письма каждый год, думая, что так искупляет свою вину за предательство приближённого помощника перед богом, — Достоевский коротко кивнул, намекая продолжить. И Гоголь улыбнулся, обхватывая член губами после негласного разрешения. Тяжёлый вздох, едва дрогнувшие ресницы - единственное, что указывало на то, насколько правильными и приятными оставались действия Николая. Сбивали с мысли, путали последовательность, заставляли думать о другом. И Достоевский совсем уж недовольно для себя подметил, как отвык. — И, как ты понял, оставить это без внимания было бы совсем неправильно. Придумал я всё сразу, но нужно было ждать. Пока она найдет для себя новых близких людей, разовьёт своё дело сильнее. А потом мы познакомились с тобой, и моё внимание сместилось на другие вещи. А после и на слегка другие проблемы. Потому что и у нас было слож.. М-мм, боже, — Фёдор откинул голову назад, упираясь макушкой в стену. Куда более внимательными и старательными действия стали в момент, когда Фёдор легко коснулся темы их прошлых отношений. Николай обводил языком всю длину, сжимал губы вокруг плотнее, в моменты редкой тишины услышать можно было разве что влажные звуки. Он не ускорялся, расслабил голову, позволял двигать ей так, как хотел того Достоевский. Придерживать за волосы, направлять, натягивать сильнее. Весь контроль был только в ладони Фёдора, а Коля изредка и мягко поглаживал его бёдра. Даже не хватался и не сжимал прежние синяки, ничего, что могло бы перейти негласную грань. И это выводило куда больше. Вместе с тем и слегка отрезвляло, потому на лице появилась довольная, едва заметная улыбка. — Неужели признаешь и свою вину? — Фёдор вновь выпрямился, разглядывая, как послушно Николай продолжал подстраиваться под его ладонь. Только поднял взгляд - совсем неуместно. Достоевский сильнее сжал светлые волосы, резко опуская голову Гоголя до основания члена. И он тут же зажмурился, упёрся руками в его бёдра сильнее, явно от неожиданности, но не отталкивал. Даже не пытался, — Хорошо. Но услышать вслух хочется куда больше. Так же резко Фёдор потянул вверх за волосы, заставляя Гоголя отстраниться. Губы совсем немного покраснели, румянец на щеках был куда более явным, даже мелкие капли слёз собрались в уголках глаз. Недостаточно, но уже лучше. — Да, Федь. Извини. Правда извини, я это должен был говорить и без этого всего чаще, — Голос звучал ниже обычного, стал заметно более хриплым, но интонация была до неожиданного искренней. Не следование правилам, даже не ради того, чтобы угодить. Николай смотрел прямо в глаза, ждал, не пытался сделать намеренно невинный вид, — Прости меня. За слова, за то, что уходил, за… — Достаточно. Я верю, — Достоевский кивнул, убирая ладонь из его волос. На время, только ради того, чтобы погладить по щеке, склониться, оставить мягкий поцелуй на макушке. Он и сам хотел бы многое обсудить. Не ради того, чтобы что-то выяснить, пристыдить, выбить на долгие речи. Их и без того ждало что-то более личное, но явно не сейчас. Не в таком формате. Подобное Фёдор бы оставил на ленивые объятия в постели и для искреннего желания сделать наконец что-то лучше. В рамках нынешнего «разговора» достаточно этого. Коля сделал даже больше, — Продолжай. Гоголь задержал короткий взгляд перед тем, как вернуться к своим более наглядным извинениям, и шумно выдохнул. Почти жалобно, потому что Фёдор, казалось, пребывал в своем самом невозможном состоянии. Абсолютно непробиваемом, где его личный контроль красиво переплетался с грубостью и поощрением. И Николай до сих пор не знал, в курсе ли сам Достоевский, что в подобные моменты его глаза говорили больше действий. И это почти невыносимо, потому что оставалось только ёрзать, сжимать колени сильнее, чтобы хоть как-то справляться с возбуждением. А оно возникало от одного только тона голоса. — Что же дальше… Давай о тебе, — Фёдор временно положил ладонь на край стола, позволяя Николаю самостоятельно выбрать удобный для себя темп. Медленный, где тот помогал себе рукой, обводил языком головку члена, оставлял на ней каплю слюны и плавно опускался до середины, — Ты - мой любимый козырь. Лучше не справился бы никто, и за это стоило бы извиниться уже мне. Знаю, как ты не любишь, когда тебя без предупреждения включают в планы. Им был необходим хаос. Постоянное сомнение и напряжение, сплетни внутри маленького коллектива. И ты прекрасно с этим справился. Знаешь, как её пугало просто твоё существование? За месяц до собеседования я отправил ей на почту письмо с твоей анкетой. Потому тебя приняли без лишних вопросов. Губы Николая в момент сжались плотнее, выбивая из Фёдора очередной тяжёлый вздох. И взгляд, полный обожания. Ему действительно невероятно повезло с Колей. И, кажется, он тоже хотел бы выразить свою благодарность, потому что движения стали заметно быстрее, он вновь опускался на всю длину, расслаблял горло, задерживался у основания члена и контролировал дыхание. — Она даже хотела, чтобы ты… нашёл общий язык с Сигмой. Глупая надежда, — Достоевский недовольно хмыкнул, тихонько постукивая пальцами по деревянному столу. И Николай на мгновение остановился, даже хихикнул как-то слишком довольно и с намёком. Никогда в жизни у него не выходило вывести Фёдора на малейшую ревность. Вряд ли сейчас промелькнула именно она, но волнение это действительно глупое желание Кристи в нём явно вызвало, — Не отвлекайся. Ладонь вновь оказалась в волосах, с куда более резкой и грубой хваткой. Волосы путались между пальцев в кулаке, который вынуждал из раза в раз брать глубже. — Перейдём к Ивану. Неприятная часть, да, Коленька? — Упустить возможность тихой усмешки теперь не мог уже Фёдор. Раз речь косвенно зашла о ревности, то стоило её и придерживаться, — Изначально я думал, что из него вышел бы неплохой помощник. И даже не планировал проворачивать с ним всё таким образом. Но, признаться, слишком соскучился по тебе, чтобы строить долгие перспективы. Выбрал самый лёгкий вариант, на который тот бесспорно клюнул. И привел тебя ко мне без лишних объяснений, потому что делать это сейчас куда приятнее, чем пришлось бы по телефону. Короткая пауза и новый тихий, сдавленный стон. Фёдор прикрыл глаза, покусывая нижнюю губу, которая всё ещё продолжала болеть после импульсивной встречи спустя два года. Хотелось бы ещё ненадолго перевести внимание только на ощущения, невозможно приятные, из-за которых бёдра подрагивали всё чаще, а низ живота легонько тянуло. Но и Коля расслабился. — Руки. Терпи, — Фёдор совсем слабо подтолкнул Николая коленом в плечо, только ради того, чтобы тот наверняка обратил внимание и сложил обе ладони на свои бёдра. Даже Достоевскому терпеть становилось сложнее, но позволять Гоголю заканчивать первым точно не входило ни в какие планы, — Мм… Его смерть тоже несправедливая случайность. Но иначе никак бы и не вышло. Вопрос времени, который мы приятно и вовремя сократили. Это, на самом деле, сыграет даже на руку. Потому что смерть подчиненных выводит Кристи на огромную неуверенность в себе. Теперь ты знаешь всё. Несколько секунд на то, чтобы вся информация точно успела закрепиться в разуме. Всё таки внимательность требовалась и от Николая, который сейчас замедлился, на мгновение погрузился в мысли и поднял взгляд. — Умница. Продолжай, сам ты справишься даже лучше. Теперь сдавленный стон прозвучал уже снизу. Потому что Фёдор расслабленно откинулся на спинку стула, убрал ладонь от волос, оставляя Гоголю право на любые действия. И выглядел невозможно красивым. Наблюдал, ждал, слишком приятно позволял. И Коля действительно приложил все усилия. Гладил бёдра, худую талию, поднимался ладонями к груди и снова ниже. Брал член глубже, старался дышать, обводить всю длину языком и не сбиваться с темпа. Последние секунды были невозможно сложными, потому что тихие стоны сверху стали звучать всё чаще, собственное возбуждение оставалось таким же болезненным. Особенно, когда его вновь схватили за волосы, прижимая невозможно близко к себе, чтобы кончить в горло и медленно отстранить. Первые вздохи были тяжелыми, глубокими, Коля упёрся щекой в колено Достоевского, облизывая губы. Сердце билось так быстро, что пульсация отдавалась в висках. Щёки горели, глаза пощипывало от слёз, а ладони мелко подрагивали, как и собственные бёдра. Наверняка выглядел он сейчас совсем не презентабельным образом, что даже пропустить шутку-другую казалось неуместным. И взгляд оставался просящим. В отличие от Николая, в себя Фёдор пришёл куда быстрее. Аккуратно потянул его за руку, предлагая подняться с колен и опереться о кухонный стол, прежде чем встать самому. Достоевский прижался ближе, коснувшись губ Коли своими. В мягком и медленном поцелуе. Хотя и хотелось Гоголю сейчас явно другого, но оставить его без благодарности было бы почти греховно. — Идём в комнату. Я тебе помогу и мы обсудим кое-что ещё.

***

Семь отвратительно мучительных дней. На первый, казалось, всё не так и плохо. Посещали мысли, что Агата ошиблась, что Ваня просто загулялся и все её догадки полностью глупы. На второй Достаточно было одного хмурого взгляда Сигмы, который вовсе не выходил из своей комнаты, чтобы понять, что реальность принимать придётся куда быстрее. На третий каст актёров был расформирован по группам и проведено дополнительное тестирование. Никто из них не был обычным акробатом, фокусником или костюмером. Каждый подобран Агатой лично. Команда, которая формировалась годами. Люди, которые погибли бы ещё несколько лет назад в грязном криминале, пока не нашли дом в стенах кровавого цирка. Самые услужливые заняли почётное место на ближайшее время. Переехали в комнаты ближе, ознакамливались с делами глубже. Формат приближённых к себе лиц Кристи выбрала сменить в корни. На четвертый и пятый день была своеобразная аттестация. Мелкие поручения, крупные задания - всё, что было расписано заказчиками на месяца вперёд оказалось выполнено за двое суток. На шестой день Сигма оставил на её столе привычный отчёт, седьмой день подарил мнимое утешение. Штиль перед штормом, который так хотелось отрицать. Неделя прошла спокойно и в ночь на восьмое число всё оставалось таким же. Казалось, что страх был простой иллюзией из прошлого и пора было уже достойно проводить Ивана в другой, лучший мир. Где его бы не утянуло в старые и чужие спутанные дороги. Но похороны не успели назначить. Утром восьмого числа на столе появилась ещё одна бумага - заявление по собственному и уже от Сигмы. Впервые подписанное его настоящим именем, которое тот не оставлял на бумагах с момента начала сотрудничества с Кристи - Сергей Сыромятников. То, что было закрыто на несколько замков, убрано в дальний ящик из искренней веры и преданности, вновь обрело свое лицо. Прошлое Сигмы. И молчать при удобном случае оно явно не собиралось. Он праведно выждал обещанные семь дней и покинул ряды прислужников, оставаясь безвинным. Первое утро восьмого дня встретил алый, пламенный рассвет. Шатёр был как никогда ярким, и виной тому не новые фонарики, не шары и не вывеска. Огонь охватывал всё до самой верхушки, сжигал флажки, тележки с подсохшими сладостями, атрибутику для выступлений и дело всей жизни. То, что выстраивалось годами. И, стоило признать, почти никогда не ценой сил одной Агаты. Взгляд её был прикован не к роковому пожару, а к кое-чему похуже. Единственному сообщению на телефоне в чате, который был неактивен уже несколько лет. «Здравствуй. Твои письма были очень трогательными. Я не мог себе позволить и дальше оставлять их без должного ответа. Кажется, ты всегда хотела решать проблемы самостоятельно. Хвалиться этим и заработать себе авторитет. У тебя появилась такая возможность и даже выбор. В твоей сумке всегда лежал пистолет. Ты можешь воспользоваться им в последний раз, а можешь попытаться выстроить всё с нуля. Подумай, что на самом деле станет для тебя настоящим благословением, которого ты так ждала. С уважением и преданностью, Ф.М. Достоевский». Агата не была религиозной женщиной. Но была верующей. В знаки, во что-то, что ведёт её по судьбе, чтила праздники и системность. И покойников, которые преследовали её на протяжении всего пути. Помогали и подсказывали, но до этого момента не имели возможности физически повлиять на что-либо. Она скорее уверовала бы в бога, чем выбрала пройти ту же жизнь ещё раз. И тогда попросила бы его никогда не показывать вновь, как красиво, казалось, выглядел этот огонь. Было и второе утро. Совершенно спокойное, хоть и прошло в суетливых сборах. А на них была вся неделя, но ту Гоголь прозвал «медовой», которую явно хотелось продолжить. Хотя, казалось, она и без того распространилась на всё: квартиру Фёдора, из которой они собирали его вещи; ванную, где подтекал душ; вишнёвую девятку и прямо перед сделкой на её продажу. Николай вытаскивал пару чемоданов из подъезда, недовольно хмурясь. Потому что Фёдор абсолютно спокойно вышагивал спереди с кофе в стаканчике «на вынос» и безмятежно поглядывал в экран телефона. — Ну, долго ещё ждать? Зачем выходить, если ещё не приехал? — Гоголь уложил руки на поясницу, прогибаясь назад. Ужасно затекла спина после того, как лифт решил сломаться именно в этот день и тащить несколько килограммов вещей пришлось по лестнице, — Федь, дождались бы дома, может и спускать не пришлось бы вот так. И вообще, может не стоило продавать? Хорошая машина, доехали бы хоть до аэропорта… — Уже подъехал, — Достоевский потягивал из трубочки остатки кофе, поглядывая на Николая. Не пришлось ждать и минуты, такси высокого класса уже ютилось в узком дворе прямо напротив подъезда. Впереди час пути на машине, самолет с одной пересадкой и новая жизнь, которой так сильно хотелось. Море, до которого Фёдор, видимо, допросился за все годы. То самое, куда не получилось поехать несколько лет назад, потому что Николай выбрал дачу и доживающую свой век машину. Новый дом выглядел чудесно. Двадцать минут пешком до побережья, тихий район и, что важно - скоростной интернет. Возможно, именно здесь у Николая получится наконец понять, как разводить цветы, получится настраивать каждый раз нужный градус в новой духовке, чтоб пирог не подгорал. И, конечно, получится ругаться только на тему того, какую игрушку выбрать для их общего щенка, о котором оба мечтали слишком долго.