Береги себя для финала

Последний разговор с Агатой, казалось, должен был многое перевернуть в осознании. Нужно было смириться, что жизнь больше не будет прежней. Что теперь каждый выбор и каждое желание будет привязано к начальнику, а дальше - только на её усмотрение. Нужно было мечтать, какие большие суммы могли бы оказаться на счету, если работа стала бы сплочённой. Нужно поговорить с Сигмой, уловить его характер и настроение, подыскать подход друг к другу. Всё же в скором времени им делить должность на двоих, а Николаю переезжать в комнату поближе. В тот самый бетонный закуток, разукрашенный ярко-красным в жёлтую полоску. Но, по сути, его просто избавили от лишнего часа, проведённого в репетиции. Ничего в сознании Гоголя не поменялось, а разговор остался комичным отпечатком в памяти - будет, что рассказать. Очередная история, как Коля сбежал из-под пристального взгляда и вновь остался без работы. Но всё это после уверенной точки, а пока стояла запятая. К переписке он не возвращался ровно два дня. Она и до этого не была полноценной, но попытки убедить самого себя, что это не галлюцинации, не больная фантазия, что Достоевский действительно решил явить себя спустя столько времени - реальность, отняли много сил. И такое болючее это осознание, потому что хвалить можно было разве что судьбу. Игра в анонимность ни при каких иных обстоятельствах не затянулась бы так плотно, если бы Коля не зашёл на сайт. Если бы ему просто не стало скучно. Это единственное, что оставалось его решением во всей ситуации. Потому что, казалось, выбрал бы он общение с коллективом, молчаливый перекур, просмотр сериала - что угодно, кроме переписки - и на него бы вышли другими способами. Своими, по решению Фёдора, который, благо, над самой судьбой пока ещё не властен. Но полностью властен над разумом Николая, даже спустя пару лет. Не так и много, казалось бы, но у обоих прожита маленькая жизнь поодаль друг от друга. И Гоголь уже не был так уверен, точно ли его подталкивали к тому, что смущаться нужно. «Так бы Федя не сказал»; «Нет, он так никогда не писал»; «Ну раз аноним говорит, что не в курсе, значит, что он не в курсе. Это точно не Федя, просто похоже». Всего этого хотел он сам. Сомневаться, прятаться, отрицать. Очень хотел, но есть что-то посильнее своей же воли. Тёплый свет от ламп, что обрамлял полукруглое зеркало, мало помогал. С ним нельзя было рассмотреть висящие за спиной потёртые плакаты с приглашением посетить очередное шоу. Нельзя нормально выбрать костюм. Всё ещё сборы в полутьме, наощупь. Но, оказалось, вполне себе любопытные. Белая краска грима мягким слоем ложилась на лицо, впечатывалась в кожу, что с каждой секундой забывалось, как она выглядела без нарисованной поверх «маски». Над правым глазом тёмно-синий треугольник, над левым - алый. Почти бурый, плотный оттенок, что замечательно закрыл шрам. Как бы ещё Николай узнал о своём скрытом таланте? Потому что сейчас пальцы уверенно сжимали кисть, вели контур простых форм на собственном лице. И так забавно было подмечать, что всё вкупе выглядело как минимум интересно. Но самая приятная часть расположилась на скромной вешалке. Всегда костюм клоуна Коля себе представлял карикатурно. Если спросить, то описал бы типичный, странноватый комбинезон и два помпона. На носу - обязательно. Идиотский аксессуар, который смешил детей. На деле его ждала винтажная рубашка: с рюшами по рукавам, серебристыми пуговицами с гравировкой витиеватого узора, брошью с красным камнем и расшитым, небольшим воротником. Нечто похожее на старые жабо, разве что более изящного вида. Брюки в монохромную полоску и, почему-то, перчатки. В цвет драгоценному камню на украшении, которые он покручивал в ладонях дольше остального. Глядя на себя в зеркало, отвести взгляд сразу оказалось сложно. Не из-за странного восхищения, самолюбованием Николай редко занимался и явно при других обстоятельствах. Просто мысли наконец сформировались в единую цепочку. Федя-Федя. Кажется, он хотел чего-то особенного. Наверняка хотел добиться… Гоголь и не знал, чего. Но ещё со вчерашнего дня думал, как же ему не нравится то, как сложилось с Ваней. По правде - плевать, хоть Гончаров был рожденным во грехе антихристом, который в последствии загубил бы всю жизнь Достоевскому. Что он необъяснимо нужен для великих целей. В оба варианта Николай верил с трудом, но даже при таких исходах не позволил бы высказываться таким образом, как это сделал Фёдор. У них всё ещё свидание. Ваня всё ещё с уверенностью, что он сумел занять некое особое место. Даже если этого дурака и обвели только так, на его месте обязан был стоять Николай. И не после выступления, не в назначенное в переписке намёком время, а сейчас. И, пожалуй, его дебютный выход должен пройти в другом месте.

***

Как же много врали в интернете о первых свиданиях, а Ваня перечитал множество статей. Заголовки сменяли друг друга из раза в раз, а знаменатель оставался зачастую общим - с приставкой «неудачное». Вёл себя хуже, чем в переписке; Отказался платить за счёт; Бросил в одиночестве ночью на улице и не заказал такси; Не смог даже взять за руку. Ну и, конечно - просто полный мудак. Да, Гончаров поначалу даже напрягся. Не верил, что это в полную меру коснулось бы и его опыта, но ощущал лёгкую тревогу. Вдруг бы он сам оказался этим «неспособным»? На действия, проявления симпатии, зажатым в самых бытовых разговорах? И пришлось изучать множество других вещей. Как не ударить в грязь лицом, какие темы уместно поднимать на первом свидании, а какие нет. Всё оказалось бесполезным, а Ваня - безбожно влюблённым. Потому что стоило ему подойти к нужной лавочке в парке и заприметить тёмную макушку, как сердце в пятки рухнуло. А тёплая улыбка его и вовсе растопила. — Какой ты пунктуальный. Прогуляемся? Протянутая ладонь была принята сразу, и Гончаров почти удивился тому, насколько та оказалась холодной. — Конечно! Ты не замёрз? Я могу дать тебе свой шарф. — Не нужно. Думаю, мы справимся и без этого. Оставалось только неловко кивнуть и поддаться тому, как его мягко потянули за руку за собой. Шагнуть следом, отбрасывая все мысли. Ваня совершенно не понял, с чем нужно справляться и причем тут его шарф, но тема сменилась так быстро, что прошлая внимания к себе уже и не требовала. Раскрыться вышло так же легко, как и в переписке, а каждое новое слово встречала одобрительная улыбка, иногда тихий, красивый смех и проникновенный взгляд прямо в глаза. Гончаров не сразу и подметил, что одна рука у его спутника вечно была в кармане. А ещё то, что ему до сих пор не назвали имени. — Моё упущение. Слишком увлекательный диалог, что я и забыл, насколько важно представиться. Меня зовут Фёдор. — Очень приятно! Ну, моё имя ты знаешь… — Ваня хихикнул, переступая с ноги на ногу на месте. Они обошли уже весь парк, остановились у самого края, там, где заканчивалось озеро, затянутое тонким слоем льда. Свет фонарей отбрасывал тень на оставшийся снег, что поблескивал на тротуарах, а людей вокруг становилось всё меньше. Температура заметно упала с начала их прогулки, вдалеке виднелись разве что пара силуэтов - таких же влюблённых, что не хотели заканчивать свой вечер слишком рано. В ответ он получил едва заметный кивок и ощутил осторожные, почти неуверенные объятия. На которые и не знал, как отреагировать. Ужасно хотелось тут же прижать Фёдора поближе, укутать, погладить, предложить зайти в ближайшую кофейню. Но противные рамки уместности мешали сделать даже шаг вперёд, потому Гончаров неуверенно опустил ладони на его плечи и не прекращал смотреть на то, как снежинки опускались на тёмные волосы. Он ведь не сразу и понял, что рука в кармане была не просто так. Точнее, что вместо неё был протез - реалистичный, почти неотличимый от настоящий части тела, аккуратно скрытый кожаной перчаткой. Но это никак не смущало, напротив, появилось только желание защитить от любой повторной опасности. Не спрашивать напрямую, но услышать, из-за чего это произошло. Как и узнать побольше о других предпочтениях, например: какой кофе Фёдор брал чаще всего, где он работал или учился. Гончаров сразу запомнил его возраст в двадцать три года, но иные детали уточнять постеснялся. — Может, хочешь всё таки погреться? Тут рядом есть кофейни… — Нет, — Вырвалось слишком резко. Настолько, что даже Достоевский заметно запнулся, неловко хихикнул и отвёл взгляд, поправляя пряди волос у лица, — Пока не хочу. Люблю смотреть на падающий снег, а он, наверное, совсем скоро закончится.

***

Бедная «девятка», которая не предназначена для скорости в двести километров в час на открытой трассе, пробивала все свои потолки. Напряжённый взгляд впервые был устремлён исключительно на дорогу, а мысли находились за той же гранью, где машина советского выпуска могла бы набирать такие обороты. Казалось, что разлуки в пару лет и вовсе не было. Просто Гоголь задержался на очередной подработке, Фёдор вышел прогуляться - что уже звучит, как полная ересь, но нужно заставлять фантазию работать - и они встретятся в парке. Обсудят проблемы - тоже комично, смех невольно срывался с губ от одной только мысли, но ведь это нужно людям для спокойной жизни? Проблем и правда было много, вероятно, иначе закончилось бы всё куда лучше. Без лишних жертв и денег на бензин. На первом указателе «Санкт-Петербург» спала вьющаяся вокруг шеи тревога от предвкушения. Подъезжая к центру - утихла музыка. А рядом с нужным парком пропали и все мысли из головы. Чистый лист, абсолютное отсутствие эмоций, что вот-вот сменилось бы настоящей ненавистью. Блуждать по всей территории в поисках Николай не планировал, не в таком виде: с клоунским гримом, в винтажной одежде и накинутым сверху пальто. Достаточно было пару раз проехать по периметру со внешней стороны, чтобы заприметить две фигуры, стоящие с самого края. Дверь машины хлопнула, обращая на себя внимание. Как же занимательно мешать чужой напускной романтике. Как же забавно своими руками срывать эту анонимную вуаль, которая выдавала Достоевского за человека мягкого, нежного и самого понимающего в мире. И Коля действительно был готов высказать речь, но явно не для Ивана. Не для его блага и явно не для того, чтобы раскрыть бедному мальчику глаза на то, во что его втянули. Только ради недовольства в лице напротив него. Но всё оказалось куда хуже. Они не просто стояли рядом. Иван гладил спину, позволял ладоням спускаться на стройную талию, а её обладатель не высказывал и доли отторжения, что Гоголь даже засмотрелся. Он готов был поставить все свои мизерные накопления на то, что Достоевский терпел из последних сил, и как же было приятно только от одного этого факта. — Как романтично! То самое свидание? — Последние пару секунд Коля наблюдал искренне удивленный взгляд Вани на себе, потому и решил забрать у него право первого слова с глупым вопросом, который томился в глазах, — Что такое, слишком холодно? — Коля? Как ты… Почему ты здесь? Всё таки без глупых вопросов не обошлось. Иван смотрел всё так же растерянно, оставался заметно напряжённым, а тревога в его лице усиливалась с каждым новым шагом Николая. Когда тот уже стоял напротив, то смог разглядеть и страх. Скрытый, неосознанный, медленно постигающий разум. Оторваться от немых переглядок заставил будильник, поставленный на конкретное время. Отгул Гончаров получил, но не полное освобождение от ответственности. Отчёт о прошедшем дне должен был быть отправлен Сигме с минуты на минуту. — Слушай, я не знаю, как так вышло, но… Это Федя. О нём я рассказывал. А это мой коллега, Николай. Тоже… рассказывал. Неловкое и скомканное «знакомство» Гоголь пропустил мимо себя. Внимание, взгляд, тысяча мыслей разом - всё было направленно на одного Достоевского, который в ответ только раз глянул и кивнул. И Коля был готов поклясться, что за одной его снисходительной, едва заметной улыбкой, проскочившей всего на секунду, скрывалось куда больше. И слышать это вслух он не хотел. Не сейчас. — Так ты не ответил. У вас свидание? — Да. Свидание, — Ваня посматривал на Николая с ещё большим недоверием, непроизвольно подхватывая ладонь Фёдора, которую тот с отдельной охотой протянул. Отвратительно демонстративно, уже не сводя глаз с Гоголя. — И как? Поцеловались по итогу? Или сегодня правило «только трогать»? — Ещё более отвратительный намёк, на который Фёдор недовольно хмыкнул. Знакомые сравнения, на них Коля не скупился и пару лет назад, стоило ему заметить любую новую переписку на компьютере, даже если контакт был подписан, как «знакомый по работе». Ревность своего судьбоносного партнёра Достоевский не просто принимал, а всецело любил. Никогда не доводил до неё намеренно - ему и пытаться не нужно было, но использовать в положительных целях вполне мог. Особенно, когда эти самые цели были слишком уж размыты и брали своё начало от желания внимания, а заканчивались далеко за гранью тактильности. — Перестань, — Удивительный напор недовольства, который Николай, пожалуй, лицезрел от Ивана впервые. Смотрел он то ли строго, то ли с явным осуждением. Словно наконец готов был высказать всё, что скопилось ещё с первой шутки в его сторону, — Хочешь сказать что-то - говори мне. Фёдора ты не знаешь и твои намёки неуместны. — Хочу. Ты ведь спрашивал у меня совета, так действуй, Ванечка! Самое время, — Ещё один шаг вперёд, однозначно лишний. Ничего, кроме большего недовольства Николай не заметил, а это за собой понесло только усмешку, — Ну, ты глянь, как он хочет. Понравилось ручки держать на талии, а поцеловать не можешь? — Коля, отойди, пожалуйста, — Ваня оставался стоять на месте, придерживал Достоевского за ладонь, хватка которой всё больше ослабевала. Их встреча уже абсолютно точно испорчена, но избежать совсем непоправимых последствий всё ещё можно. — Нет. Короткая заминка, улыбка - последнее безобидное, что видел перед собой Гончаров. Такая, что запомнил он её ещё с первой встречи. Посчитал, что за ней нет ничего искреннего и счастливого, что ей нельзя верить. Удар сердца проступил громче обычного, отдался в груди натянутой болью, непреодолимым чувством, которое знакомо было не меньше. Всё время, стоило им столкнуться с Колей в коридоре, в ванной, у сцены - каждый раз на подкорке оставалось только одно желание. Сбежать. Закрыться в комнате, очистить все диалоги, что угодно сделать, но не встречаться больше никогда. И теперь перед его лицом был пистолет. Тот самый, с помощью которого без единой эмоции на лице отняли жизнь у мужчины, который и должен был умереть по заказу во владениях Агаты. Та смерть, которая у всех вокруг вызвала одобрение и восхищение, а Ивана испугала настолько, что тот не мог отвести взгляда. Будто если бы он утерял маленький контроль, то следом тащили по полу его тело. Холодный металл аккуратно коснулся щеки, вынуждая вздрогнуть, и чужая ладонь полностью пропала из собственной. — Совсем никакой мотивации? Ты ведь так влюблён. Неужели чувства угасли? Иван зажмурился, но только на мгновение. Видеть сейчас наверняка напуганное лицо Фёдора - последнее, чего хотелось бы. Даже меньше, чем думать о том, какой шок он бы испытал, если бы на снегу сейчас оказалась густая кровь. Страшно и представить, что долгие попытки исправить положение привели бы к сильной травме ни в чем неповинного человека. Говорить с Николаем - бесполезно. Просить его отступить - тем более. Что именно переключило в нём эмоции и заставило сорваться с выступления - неизвестно, мысли и вовсе обрывали свой логический ход на этом моменте. Возможно, он был абсолютно невменяемым человеком. Возможно, Ваня и сам упустил что-то важное, а может причины были глубоко личными. Может, с самой первой их встречи Гончаров просто не понравился, и теперь у наёмника идея-фикс разрушить ему всю жизнь. Куда более гуманным было бы от неё безболезненно избавиться, но не тянуть ещё и Фёдора за собой. Резкий выдох, Иван развернулся и за одно действие потянул Достоевского на себя, коротко целуя в губы. По другому он бы и не смог, да и вряд ли того требовали. Кроме звона в ушах он слышал заливистый, довольный смех со стороны. А перед собой видел абсолютно безэмоциональное лицо. В нём не было ожидаемого испуга, не было тревоги или непонимания. Разве что осуждение, после которого Фёдор отступил на пару шагов назад, упираясь спиной в металлические прутья высокого забора. Расслабленно, практически вальяжно, до сих пор не произнося и слова. — И как? Понравилось? — Хватит, — С губ слетело быстрее, чем Иван успел бы подумать. И, вероятно, это было критично лишним, потому что Николай в изумлении вскинул брови. — Думаешь, у вас всё взаимно? Не спросишь у него? Феденька полюбил общаться через посредников. Так ведь? — Коля глянул в сторону, наблюдая, как Достоевский лишь пожал плечами. А в небольшом и когда-то добром, с последними остатками света мире Вани что-то перевернулось. Ужасное осознание, что всё вокруг было не так. Совсем не так, как он себе представлял, а должной правды он, вероятно, уже не услышит. Всё выглядело каким-то скомканным и непонятным, желание оградить от всех последствий всё ещё оставалось с ним, но уверенности, что именно это нужно Фёдору - нет, — Спроси. Молчание. Долгое, казалось, что почти вечное. Такое, что было слышно, как мягко опускались снежинки на небольшие сугробы. Как промозглый ветер проносился по свободным улочкам, поглаживал слой льда на озере, путался в светлых волосах. И, на самом деле, это единственно верный вопрос. Почти нужный. Иван действительно хотел узнать, это ведь и было его целью? Всё могло обернуться чем угодно, любая информация могла нести за собой только искреннее удивление. Но Гончаров всё равно перевёл взгляд, полный надежды, на Достоевского. И его промедление стоило глухого металлического щелчка - выстрел наготове. — Я тебе нравлюсь? — Конечно, — Фёдор улыбнулся. Так, что это и стало маленьким спасением. Как будто самые заботливые, тёплые объятия, в которые хотелось упасть и поверить. Возможно, что наконец не Ване пришлось бы защищать, думать о ближних, хотя бы на секунду. Достоевский шагнул вперёд, остановился рядом с Николаем. Опустил ладонь поверх его, той, что крепко и уверенно сжимала пистолет, направленный точно к голове. Казалось - всё разрешилось. Договориться получится, и раз ему не страшно, то объяснять произошедшее почти не пришлось бы. Следующими были три точных выстрела. Густая кровь окрасила узкую асфальтированную тропинку, снег, мешалась со слякотью и размывалась с каждой новой снежинкой всё больше. — Ты слишком затянул. Ладонь в кожаной перчатке скользнула ниже, к запястью, что было скрыто плотной красной тканью. Фёдор отряхнул пальто, с заметной брезгливостью глядя на тело под ногами. Но уходить совершенно не спешил. — Свидание всё таки неудачное? Николай прокрутил в руке пистолет, курок на котором он так и не нажал самостоятельно. С заботливой помощью всё случилось куда быстрее, но и точных планов «в какой момент» у него не было. В отличие от того, кто с завидной безмятежностью продолжал стоять рядом, наконец обращая всё своё внимание Гоголю. Разглядывал явно непривычный глазу грим, одежду, косу, что стала заметно длиннее с их последней встречи. Неизбежность, попавшая в руки им обоим. — Почему же. Свидание только начинается, — Ни единой нотки смущения в голосе. Сожаления, раскаяния. Не за труп преданного помощника Кристи, а за то, как всё вышло. Что обстоятельства встречи, как минимум, самые неприятные, которые Коля только мог себе представить, — Оно и должно было быть с тобой. Прошла ли злость? Нет, такой исход был возможен с несколько лет назад, когда убийства приносили адреналин и у него получилось сместить любые негативные эмоции. Не сейчас, когда перед собой Николай видел ожидающий взгляд, подающий вызов. Будто всё в порядке вещей, так, как он и планировал. С небольшой поправкой: планировал в одиночестве и не нашёл секундочки, чтобы сказать обо всём Николаю. О котором заметно думал. Всё время, через месяц после негласного расставания, через полгода, на следующий день. Или каждую минуту, но из всех вариантов выбрал сменить номер, адрес, социальные сети - стереть любой след о себе из чужой жизни, будто его и не было. И поводом выбрать фарс из поддельного свидания, на котором позволил коснуться себя так, как мог только Коля. Всегда мог только он. — Иди в машину. Короткий кивок головой в сторону, и оружие вновь прокрутилось в руках, как лёгкая детская игрушка. Не подгонял и требовал, но заботливо намекал, что куда лучше сейчас было бы молча послушаться. Николай смотрел с ожиданием, провожал взглядом, бог знает какими усилиями стерпел ухмылку и довольное лицо Фёдора. Вопросов оставалось настолько много, что верной последовательности с ними не существовало вовсе. Гоголь дождался, когда дверь машины хлопнет, Достоевский усядется, только тогда и шагнул следом, занимая своё водительское. С характерным гудением вишнёвая «девятка» двинулась с места, резко выезжая на трассу. И Коля бы радушно советовал пристегнуться, потому что спокойного вождения если и ждать, то точно не от него и точно не сейчас. Жаль, что ремень безопасности со стороны Фёдора давно не рабочий, а рука у него, видимо, по привычке таки потянулась. И вот ещё секунду назад радостное лицо сменилось на вредно-недовольное, доставив уже Николаю непомерное удовлетворение. — Везёшь похвастаться своим новым рабочим местом? Утомительное молчание прервалось спустя целых двадцать минут, за которые оба слышали только гудение двигателя, тихую музыку с радио на магнитоле и шум ветра за окнами. И снова Коле на радость - заметить лёгкое замешательство в голосе было самой ценной наградой. Да, его бы тоже смутил беспросветный лес по бокам и трасса без фонарей. — Нет. Просто покатаемся, — Стрелка постепенно превышала сто восемьдесят, а взгляд на дорогу становился всё более стеклянным. Тонкий слой льда на трассе за городом - дело естественное, а то, как настойчиво Николай продолжал тестировать возможности своей машины - нет, — Или остановлю через пару километров и закопаю тебя прямо в живописном лесу. Раз тебе Ванечка приглянулся, то как можно взять грех на душу и разводить влюблённых? — Точно, — Достоевский хмыкнул, отводя взгляд в сторону. И впрямь красивые пейзажи, жаль, что в темноте половины не видно. Но это никак не мешало довольной улыбке растянуться на лице. Осторожно, чтобы она, не дай боже, не попалась на глаза такому напряжённому сейчас настрою Николая. Тогда ведь всё стало бы куда хуже, ревность очень страшна. Главное удержать томную паузу без объяснений, позволяя ей плавно достигать апогея, — Вы сблизились? — Нет. — Значит ты тоже всё ещё хорошо притворяешься, раз тебе доверились. Ладони сжали руль сильнее, пока внутри что-то продолжало нещадно кипеть. От продолжительного раздражения, злости, желания высказать всё, что никак словесно не умещалось на языке. Ни одного прямого «нет, он не был мне интересен, как и любой другой». Всё только между слов, в ощутимом взгляде на себе же. И Николай бы соврал, если бы решил накинуть на себя жертвенность хотя бы на время. Этот взгляд он поймал на себе ещё до того, как подошёл. В лживых объятиях в парке Фёдор заметил его сразу. И наверняка растянутая пауза сейчас и усмешки - маленькая месть за то, что стерпеть таки пришлось. — Милая фотография, — Фёдор склонил голову, продолжая рассматривать Николая. В своём довольно уместном гневе он был невозможно красивым. Как и в любом другом настроении, по правде говоря. За два года молчания Достоевский слишком часто начинал жалеть о своем решении временно отстраниться, но сейчас, глядя на то, как Коля всё ещё сдержан для себя - мучения и усилия того стоили. Не переставало льстить и то, что о нём так же вспоминали. Пожалуй, это было главной тревогой. Оставаться обычным «прошлым» он не хотел, не собирался и никогда не планировал. Но нужно было проверить кое-что ещё. Из чистого желания, накопленных мыслей, любопытства и дополнительной лести, — Я по ним скучал, Коленька. — Попросил бы, Феденька. Я, к слову, свой номер никогда не менял. Страницы не удалял, адрес не скрывал. Много чего не делал. Замечательно. Первое откровенное недовольство. Тоже вполне уместное, но на него ответили тихой усмешкой. Совсем без сарказма или снисходительности - просто мило и немного забавно. Солнце давно скрылось за горизонтом, света от фар старенькой машины не хватало, чтобы осветить и пару метров. Но, по мелким наблюдениям, ехали они и впрямь бесцельно. В другую сторону от цирка, ещё дальше от города. Прямо только мелкие поселения, и те за полями. Вероятно, планировался разговор. Наверняка стоило бы обсудить лежащий в парке труп, которых было в их жизни с десяток и будет столько же. Не вписывать его в рядовые, бытовые обстоятельства. Решить, что нужно делать дальше, иметь минимальный план. Всё таки завести тему о происходящем, рассказать хотя бы коротко обо всём. Но сейчас обоим откровенно нужно было другое, и Фёдор, как бесспорно провинившийся в парочке моментов, по своей оценке просто обязан был начать первым. Ладонь, всё ещё спрятанная в кожаную перчатку, опустилась на бедро Николая. Кончики пальцев прошлись по бархатным чёрным полоскам на брюках, по шву со внутренней стороны, пока Достоевский продолжал наблюдать. За тем, как светлые ресницы мелко дрогнули, а взгляд упорно хватался за горизонт. Ещё и принципы у его Коли стали куда более непробиваемыми. Рука скользнула выше, зацепила замок на брюках, расстегнув его одним движением. Медлить пока ещё не входило в планы. Пальцы мягко обхватили член у основания и хватило всего пары движений, чтобы добиться возбуждения. И можно было бы уже остановиться - льстивый ответ на томящийся все годы в голове вопрос отпал сам собой. — Я знаю, — Первая за долгое время заботливая интонация. Искренняя, тёплая, как и улыбка Фёдора. Медленные движения сопровождались проникновенным взглядом: холодная ткань перчатки наверняка ощущалась невозможно приятно, когда пальцы проходились по головке, гладили, сжимали сильнее или вновь касались невесомо. Всего один сорвавшийся с губ тяжёлый вздох, а число на панели скорости плавно перетекало к ста девяноста пяти, — Иначе мне бы пришлось чуть лучше постараться, чтоб смотреть на твой аккаунт. Или проверять, не внёс ли ты кого нового в список контактов. Тебя спрашивали о преданности в этом цирке? Наверняка там ты посмеялся, но в тебе её полно. Удивительно, как именно этот факт вынудил сорваться на первый сдавленный стон. И Фёдор с отдельной заботой ускорил движения ладонью, обвёл большим пальцем головку, размазывая капли естественной смазки по перчатке и члену. С таким же вниманием подошёл бы и к контролю за движением: каким бы сладким не был адреналин, разбиться на смерть вот так - не самый почётный уход из жизни. Но в том необходимость заметно пропала: скорость двигателя постепенно уменьшалась, пока Николай не свернул на обочину. И назойливое гудение мотора наконец утихло. — Убери. И садись назад, — Сквозь заметно сбитое дыхание голос звучал более хриплым, от чего уже у Фёдора впервые дрогнула рука. И её удачно перехватили ровно в этот момент, с заметной неохотой отстраняя от себя. Единственное, пожалуй, что забылось во всех деталях - то, как всегда менялась интонация у Николая в подобные моменты. Если на возбуждение наложить отвратительное настроение, то все обретало из раза в раз куда более интересные обороты. Они становились для Достоевского единственным исключением, в которые он готов был подчиниться без лишних вопросов. Сидение тихонько скрипнуло, дверь машины вслед за ним, и у Николая было две секунды, чтобы выдохнуть. Прикрыть глаза, застегнуть ширинку и выйти следом, пересаживаясь назад. — Что такое, Коленька? Пере… мх, — Так позорно заведомо язвительная фраза давно не обрывалась. И ухмылка сошла с лица так же быстро, потому что Достоевского одним движением утянули на свои бёдра. Кажется, что в момент разлуки Гоголь успел заняться ещё и своей физической формой, потому что упереться Фёдор успел в заметно более крепкие плечи и только шумно выдохнул. Отвратительно, как легко Николай в моменты близости умел перетянуть контроль к себе. Или то, как Достоевский собственноручно его отдавал из искреннего желания. Руки в алых перчатках шершавой тканью пролезли под светлую рубашку, провели по талии, спине, обманчиво мягко гладили и невозможно расслабляли. Вынуждали поддаться, расслабиться, склонить голову для своего же удобства. И для начала конца, судя по всему. Потому что на шее в тот же момент сомкнулись зубы в абсолютно не аккуратном поцелуе. Достоевский зажмурился, прикусывая нижнюю губу, и вновь опустил руку. Провёл по низу живота, твёрдому члену сквозь ткань брюк, ощущая тяжёлый выдох в свою же шею. — Неудобно… Заканчивать фразу было и не нужно. Николай так же ловко скинул чужое пальто на пол, подцепил зубами верхнюю пуговицу рубашки, спешно расстёгивал нижние, и чуть отстранился, позволяя мягкой ткани красиво сползти с худых плеч. — До сих пор совсем ничего не хочешь объяснить? — Холодная кожа перчаток снова ощущалось невозможно контрастно на себе же, что пришлось приложить усилия, чтобы вопрос хотя бы прозвучал ровной интонацией. Теперь Фёдор невыносимо медлил: плавно водил рукой, задерживался на основании члена, вновь хитро улыбался и выгибался в спине, сжимая Николая стройными бёдрами по обе стороны. — А ты хочешь поговорить? Отлично, я скучал как раз по этому, — Тихий, короткий смех прозвучал почти на ухо. Из-за него руки Николая на бёдрах сжались ощутимо сильнее, наверняка до светлых синяков, потому что хватка не слабела даже через несколько секунд. Только прижимала ближе, так, что Достоевский вплотную упирался в его грудь, а ладонь осталась между их телами с ещё более медленными движениями. Не каждое действие требует поощрения, — Хочу. Спроси. — Почему анонимно? — Приятная случайность, — Свободной рукой Фёдор повел по плечу, пытаясь подцепить пальто Николая. Такое же ненужное, потому что посмотреть хотелось невозможно сильно. — А ему зачем писал? Мягкий укус прямо под ухом, в единственном доступном сейчас месте на шее Николая, которая не была испачкана белым гримом. — Потерпи. Совсем скоро я тебе всё расскажу. — Плевать. Он тебе нравился? — Нет, — Снова быстрый и уверенный ответ. Пожалуй, что только от этого вопроса Фёдор никогда не хотел бы увиливать. Даже если стоило бы, потому что лишнее кокетство, которое доставило бы Николаю поводов побольше подумать о ценности своих же отношений, никогда не помешало. Но не вышло даже косвенно соврать. Физически, на уровне привычки - только не об этом. — У тебя был кто-нибудь за два года? — Николай прикрыл глаза на мгновение, откинул голову на спинку сидения, шумно выдыхая. Невозможно слышать голос Достоевского на ухо, ощущать его настолько близко к себе, то, как и его дыхание сбивалось всё сильнее с каждой секундой. И то, как тот всё больше ёрзал сверху. — Нет, — Такой же короткий и моментальный ответ, что сам Фёдор замер. Он абсолютно точно не планировал откровенничать сразу, тем более, когда вопросы один за другим сыпались только в его сторону. Он попросил, но рассчитывал остановиться на одном и уместном. Хотел ли спросить то же самое в ответ? Ужасно. До невозможного сильно. Одного стабильного и дистанционного доступа к телефону Николая было критически мало. В самые отвратные дни закрадывались совсем падшие мысли, что тот мог привести кого-то к себе и из бара. Из кафе, кино - откуда угодно. Но никогда не думал о том, что, если тревожные мысли оказались бы правдой? Он сам выбрал уйти, это оказалось на пользу. Но никогда не хотел, чтобы его место даже на пару часов занял бы кто-то другой. — У меня тоже. Намеренно выжданные, абсолютно блядские десять секунд. За которые Коля даже не сдерживал самодовольной улыбки. Потому что, видимо, Феденька у него до сих пор любитель надумать. Приятно знать, что всё время Николай так и не покидал его мысли, ещё и вынудил на невозможную, маленькую ревность, которой не было ни разу за всю жизнь со стороны Достоевского. — Наверняка было сложно? — Фёдор откинулся спиной на заднюю часть переднего сидения, продолжая разглядывать Николая под собой. Чуть взъерошенные волосы, пока ещё не размазанный грим, съехавшая в сторону рубашка. Были плюсы в том, насколько узкий салон старой машины, против покупки которой Достоевский неоднократно выступал. Обещанное море тогда было бы лучше, но сейчас… Может и нет. Он ненавидел, когда вот так подлавливали на тревоге. Замечательно понимать, что и Гоголь негласно выбрал хранить верность, хоть и пытался сделать видимость занятости кем-то другим, и свято верил в новую встречу. Но после всех его ухмылок, уверенности во взгляде, так и хотелось немного осадить. И в физическом проявлении у Фёдора были абсолютно все козыри. Правой рукой он аккуратно провёл по низу живота, поднялся выше, расстегивая пару верхних пуговиц. Разглядывал шею, то, как Коля ждал более активных действий. Так мило расслабился, ожидая, что вся услужливость будет только в его сторону и совершенно ничего из себя его бы больше не вывело. Достоевский ощущал, как на собственных бёдрах хватка становилась всё менее явной, скорее направляющей и намекающей поскорее приступить к действиям. Подвинуться поближе, может, слезть в сторону на сидение и выгнуться в самой пошлой позе, только чтобы доставить удовольствие языком, губами, ртом. Но, помнится, раньше это было любимым занятием скорее Гоголя, который пускал в действие всё, что только можно, когда Фёдор был занят работой. Отнимать его Достоевский не планировал. — Не хочешь отвечать? Жаль, мне нравится, когда ты говоришь, — Ладонь, что активно гладила Колю последние пару минут в молчании, перехватила его запястье, подвигая повыше, уже к своему паху. Кажется, его Коленька совершенно растерялся в своих ожиданиях более активных «извинений». Красная перчатка скользнула под ткань брюк моментально, как приподнялся и сам Николай, обхватив Фёдора за талию. И наконец можно было аккуратно подцепить его пальто, намекая снять побыстрее, потому что и у Достоевского терпение не бесконечное. Не сегодня точно. На шее осталось минимум три новых укуса, медленные прикосновения на собственном члене ощущались невыносимыми, вынуждая сильнее выгнуть спину и упереться макушкой в сиденье позади себя. — Без тебя мне всегда сложно. Если нужно это говорить, чтобы ты больше не пропадал… — Бёдра Достоевского едва дрогнули, вызывая довольную улыбку на лице Гоголя. Хорошее доказательство своих же слов: он до сих пор помнил, как нужно касаться. Обязательно поглаживать по низу спины, кусать, но без перебора, до первой крови, но и за это можно было отхватить резкое «нет». Задерживать руку на основании члена, если через ткань - водить медленно, ещё лучше чередовать грубое прикосновение с мягким, рукой без лишней перчатки, — Я буду. — Да? — Тихая усмешка и терпеливый, выжидающий взгляд, ставший за долю секунды тяжелее. Достоевский резко перехватил светлую косу, намотав её на кулак, чтобы Николай, наконец, посмотрел на него в ответ. И немного оторвался от своих внимательных действий - терпения всё ещё ничтожно мало, особенно спустя два года воздержания, — Славно. Говоришь это каждый день, сделаешь так, чтобы не каждый мой новый знакомый по работе становился трупом. Дашь мне ключи от квартиры. И, желательно, не станешь разбрасываться грубостями в мою сторону. Я ни разу даже не смотрел в сторону других и до сих пор не знаю, поможет ли горячая ванна отделаться от прикосновений того мёртвого идиота. Подойдет, Коленька, или недостаточно усвоил? Хватка становилась только сильнее, наверняка ужасно неприятно - Фёдор в крайне редких случаях допускал, чтобы его вот так хватали за волосы. И резко строгий тон, вероятно, тоже сыграл свою роль. — Не слышу ответа, — Достоевский глянул вниз, на то, куда отбросили его пальто. С абсолютно гадким намёком, что стоит ослушаться такого минимума, и закончится всё прямо сейчас, — Ещё секунда, и к моим требованиям добавится… — Я понял. И не планировал, — Николай чуть поморщился, ощущая, как сильно натягивались собственные волосы. И как лицо Достоевского от этого становится всё более довольным, — Хоть тапочки тебе носить каждый день, извиняться и сигарету поджигать. Блять, Федя, отпусти. — Умница. Извиняться начнешь с завтрашнего дня, — Просьба выполнена моментально, и от грубого действия осталось, разве что, «послевкусие» в виде болезненного покалывания на затылке. Николай тихонько хмыкнул, подмечая, как это «умница» со временем ушло в его личный обиход. И сейчас вновь вынудило остановиться на мгновение, то ли от неожиданности, то ли от двояких воспоминаний. Потому что на похвалу с уст Достоевского он всегда был невозможно падким. И чего только не делал, чтобы услышать это снова пару лет назад, ещё до официальных отношений. Потому что с каждым разом требования у Фёдора были всё выше и выше, особенно, если оба были заметно возбужденными. — Нет, солнышко, сейчас можно не думать о своих извинениях, — Достоевский намеренно язвительно хихикнул, поглаживая Гоголя по голове уже мягко и внимательно. Пропускал пряди сквозь пальцы, будто успокаивал, чем невозможно изводил. И прекрасно это знал, потому и Коля сменил настроение довольно быстро. — Растянешь себя сам. Надеюсь, смазка у тебя есть. В ином случае, солнышко, придётся терпеть. — Есть, — Фёдор улыбнулся так невинно, что, казалось, доверять этому совсем нельзя. Коля и не доверял, смотрел скептично абсолютно за каждым действием: как Достоевский перегнулся, дотягиваясь до сумки, как достал полностью новую упаковку, подтолкнул Николая в плечо, чтобы тот принял более расслабленную позу. Но вместо ожидаемо разведенных бёдер и тяжелого дыхания на ухо Гоголь ощутил, как в собственной ладони оказался холодный гель. И, правда, почти высказал всё своё недовольство, потому что тон у него был невообразимо серьезный и уж тем более уверенный. За список требований, которые были понятны и без нужды проговаривать вслух, он и пальцем не пошевелит, — Но я уже подготовился. Как удобно знать, что за мной ты придёшь куда угодно, если тебе подсказать. Фёдор тоже помнил много вещей о предпочтениях своего избранника, вплоть до мелочей. Особенно то, как нравилось Гоголю тянуть процесс в разговорах, в прелюдиях, и как он ненавидел прерываться, если начинались они спонтанно. Но тут стоит отдать должное, Достоевский и сам этого не любил. Последний маленький козырь и последняя капля для Николая. Потому что снова всё вышло по подготовленному плану, ровно так, как было нужно. Всегда его это восхищало, но не сейчас, когда и так слишком много прошло без его ведома. Гоголь резко приподнялся, подталкивая Достоевского под себя. Так, чтобы обеими коленями он упёрся в сидение. Расстегнул брюки, стянув из до середины бёдер и первый звонкий шлепок пришёлся на ягодицы, заставляя вздрогнуть. — Спина. Удивительно, как резко «послушание» вернулось. Фёдор чуть выгнулся в пояснице и тихо хихикнул в предплечье. Замечательное положение, но долго он даже при желании в нём бы не протянул. Удерживать вес на одной согнутой руке невероятно тяжело, а протез на левой едва ли способен на такие нагрузки. Второе пальто отправилось под сиденья, следом - брюки в полоску и нижнее белье. За пару действий Николай успел мысленно обматерить как минимум себя за покупку именно этой машины. Критично мало места в салоне, возможно, стоило бы послушать Достоевского и выбрать что другое. Неизвестно, кто теперь принимал более изощрённые позы. Расстегнутая до середины груди рубашка мало мешала, как и любопытный взгляд Фёдора, который откровенно подглядывал и цеплялся глазами за тело. Из-за этого и крутилось наглая мысль заставить попросить, но даже в настолько туманном рассудке здравый смысл сохранялся. Вероятно, что после этого бы просил уже Коля. Позорно, пока собственный взгляд не стал бы достаточно искренним по меркам Фёдора. Если бы вообще не обездвижено сидел без права даже дотронуться, пока не разрешат. Из двух зол лучше выбрать промолчать. Прохладный гель густым слоем оказался на ладони. Коля спешно размазал его по члену, прикусывая губу посильнее, чтобы не настолько рано сорваться на напряжённый выдох. И был готов даже оставить несколько секунд на то, чтобы использовать сначала пальцы. Всё таки прошло достаточно времени, и зная нелюбовь Достоевского к долгим растяжкам оно бы не помешало. Но Фёдор вновь улыбнулся, чуть качнул бёдрами, прижимаясь ими к паху Николая. Ярко-красный след на ягодице успел проступить, колени совсем немного подрагивали. И теперь Коля видел даже лёгкий румянец на щеках Достоевского. Он всё ещё продолжал наблюдать в ожидании. Николай крепко подхватил худое бедро одной рукой, второй - свой член, толкаясь внутрь сразу наполовину. Два тихих, хриплых стона прозвучали в унисон, и Фёдор прикрыл глаза, прикусывая своё открытое предплечье. И теперь Коля невозможно медлил. Сжимал ягодицы, разводил пошире, смотрел, как входит до самого основания. И с губ Достоевского почти сорвался высокий, просящий стон. Неизвестно какими силами он сдержался, потому что ощущать внутри всю длину невозможно приятно. Особенно, когда каждый раз Гоголь выходил полностью, задерживался на несколько секунд и толкался до основания. Резко и глубоко. Ужасно мало места, чтобы выбрать другую позу. Приходилось сжимать бёдра, напрягаться, чтобы Фёдору удержать себя же на весу, из-за чего еле держался уже Николай. Слишком узко, от каждого толчка с губ срывался тихий стон. Руки сжимали ягодицы, гладили по пояснице, позвоночнику, а то, что последние разы Достоевский сам двигался назад, насаживаясь до основания, убивало оставшиеся капли терпения. Толчки становились быстрее, грубее, от чего Фёдор сильнее искусывал губы и на языке вскоре ощущался металлический привкус. Мелкие капли крови быстро мешались со слюной, оседали в горле, и сдерживать себя стало совсем невозможно. На каждое движение приходился протяжный, неожиданно высокий стон, дыхание сильно сбилось, а щёки отвратительно «горели». Тело подрагивало уже как несколько минут, и, к сожалению, не только от удовольствия. — Коля, м-мх… Ах, блять, рука! — Громкий, слишком уж искренний собственный возглас вынудил даже Фёдора приоткрыть глаза, возвращая взгляд на Гоголя. Такие же искусанные губы, тяжёлое дыхание, немного размазанный грим. Ему совершенно не хватало пары отметин на шее, зацелованного лица, руки в волосах. Много чего не хватало, и Фёдор, всё таки, любыми способами проклинёт эту машину уже завтра. Повторять не потребовалось. Николай одним движением приподнял Достоевского под талию, заставляя выпрямиться, и прижал его щекой к стеклу, сжимая волосы. Он успел только упереться ладонью в дверь, выдохнуть и почти возмутиться, но угол проникновения сменился на слишком приятный. Настолько, что Фёдор игнорировал и то, что его снова очень нагло шлёпнули, сжимали волосы в кулак, что горячая щека на контрасте пульсировала из-за ледяного окна. И вместо строгого «Коля» вышло протяжно простонать очередное ругательство. Особенно, когда мягкие прикосновения губ Николая ощущались на плечах вместе с невыносимо глубокими толчками твёрдого члена внутри. — Я удержу, Федь. Лучше помоги себе, — Низкий шёпот на ухо, который прошёлся по только что открытым предпочтениям, которых Фёдор до этого у себя не наблюдал. Желательно, чтобы он придержал его где-то у стены, может быть в ванной. Подхватил на руки с его рабочего стола, как угодно. Но знать Гоголю о такой слабости пока не нужно, потому что пользоваться этим он начал бы безбожно. Достоевский коротко кивнул, убирая руку с дверной ручки. Последнее, что помогало ему удержаться на одних коленях и с изогнутой поясницей. И его действительно тут же подхватили крепче. Хватка на волосах ослабла, Коля перенёс ладонь под грудь, создав этим и опору, и ощущение тёплых объятий. Потому что Фёдор чувствовал, как он прижимался к спине. Это совершенно расслабило, и жалобный стон сорвался совсем внезапно, без задней мысли, как оно прозвучало. И как в принципе выглядело абсолютно всё. Ледяная кожаная перчатка обхватила собственный член, вынуждая зажмуриться на мгновение. Несколько движений, особенно громких стонов от обоих, и Фёдор почувствовал, как непривычно сильно всё тело дрогнуло. А ещё то, что кончил Николай внутрь, толкаясь пару раз после совместного оргазма. — Мм.. — Единственное, что Достоевский смог сказать. А хотелось «всё, переверни, слишком сильно ощущается»; «не внутрь, нам ехать ещё минимум два часа»; «поведешь в ванную и дашь свою пижаму, я ничего не брал». Увы, второе говорить было и вовсе бесполезно, а третье и без слов понятно. Зато Коля всё ещё прекрасно ощущал потребности тела Фёдора, более того, зачастую обладал такими же, потому и отстранился быстро, аккуратно усаживая его рядом с собой. Так, чтобы дрожащее бедро Достоевский перекинул через него, удобно сложил голову на плечо и наконец выпрямил спину, которая уже начинала побаливать. Отдышаться не вышло. Гоголь тут же потянул Фёдора за подбородок, целуя в губы. Долго, мягко и требовательно, против чего он не был бы даже под предлогом смерти. И на боль в пояснице резко стало плевать, и на то, что в дискомфорте ему провести придётся минимум пару часов. Потому что губы Николая ощущались на своих невозможно приятно, правильно, и Фёдор сам подался вперёд, поглаживая ладонью щёку. Наверняка он сам будет измазан этим клоунским гримом, но тот ещё и невероятно надоел на лице Коли. Потому что увидеть его кожу, его красные щёки, его настоящий взгляд хотелось слишком сильно. Достоевский кусал и без того израненные губы, впервые, когда он осознанно позволил эмоциям вырваться за этот вечер. И за все два года. Ушёл он, но Николай позволил. Довёл до этой грани сам, не спал, когда Фёдор собирал вещи. Наверняка думал, что он вернётся через день-другой. А стоило бы выскочить в коридор, где Достоевский простоял лишние пару минут. Не ушёл сразу, как хотел. Но вряд ли тогда была хотя бы единая возможность всё исправить. И Коля, на удивление, покорно принимал лёгкое «наказание». Провёл кончиком языка по чужим губам, размазывая кровь на них, мягко касался, гладил и всего раз зажмурился сильнее, когда зубы Фёдора сомкнулись на свежей ране. От поцелуя оторваться было сложнее, чем вытерпеть всё время без общения. Перерывы на вдох, на маленькую смену позы, чтобы быть ещё ближе, и он снова начинался. Медленный, после - более чувственный, и каждый раз с внимательными касаниями друг к другу. Такими, что в последние минуты Достоевский себя нашел сжимающим помятую цирковую рубашку на Коле, не позволяя тому отстраниться и на миллиметр. А ещё с улыбкой на губах.

***

Короткие гудки, двадцать первый пропущенный звонок. Завершающим был тот, когда механический голос вежливо озвучил - «телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети, перезвоните позднее». Сигма тяжело вздохнул, нервно и недовольно откладывая сотовый подальше. Он абсолютно точно озвучил: набрать самостоятельно, ровно в одиннадцать часов вечера. До этого отправить отчёт. Ладно, если бы фраза была неформальной или из лишнего волнения - нет. За последние дни скопилось много дел, собрать нужно было множество документов, а впереди - крупный заказ. Тестовый прокат винтажной постановки на сцене впоследствии должен стать поводом для убийства минимум трёх ненужных лиц. И за них уже переведён хороший аванс, ушедший на зарплату тому же Ивану. Видимо, недостаточно было озвучено о важности расписания, раз одно свидание смогло подбить всю системность у Гончарова. Поднявшись с места, Сигма тихо прошёл по узкому коридору, до крайней комнаты с правой стороны. Небольшая, с парой гирлянд и стареньким компьютером. Та, в которой уже как девять лет жил Иван. Свет в ней не горел, зато окно осталось открытым на проветривание. Отвратительное упущение, если только Иван не планировал по возвращению увидеть у себя на столе горку из снега и сломанный монитор. Сигма прикрыл окно, опираясь после о стену. Странное ощущение, что звонить нужно было раньше. И непонятно для чего. Чтобы отговорить напарника ехать неизвестно к кому в квартиру? Или чем он мог заниматься… Фантазировать мало хотелось. Тем более о таких вещах. Он в последний раз оглядел комнату, не смог пройти мимо постели: покрывало как всегда неровно съехало на левую сторону. Пришлось остановиться, чтобы поправить кончик. Только после этого Сигма плотно закрыл дверь и покинул комнату, направляясь в кабинет Агаты. Там всегда всё оставалось стабильным и практически идеальным. *** — Звонил ему? — Кристи покачивалась на стуле, подкуривая третью сигарету за последние десять минут. Без тревоги - однозначно, но с явным напряжением от происходящего. — Около двадцати пяти раз, — Бокал с вином в руках Сигмы был наполовину пуст. Голова начинала легонько побаливать, прямо как в вечер первой встречи с Николаем, когда они втроем явно переборщили с выпитым в знак знакомства. Удивительно, как ещё неделю назад все казалось совершенно другим. — Ужасно, — Недолгое молчание в переглядках разбавилось тихим смехом Агаты. Тонкий дым вновь наполнил комнату на мгновение, пока взгляд Кристи в раздумьях разглядывал своего подопечного, — Проверял аккаунт? — Никакой информации. Даже адреса. И… — Сигма прервался, слыша очередной приступ смеха. Неестественный, безрадостный, похожий на отчаяние. То, что он видел перед собой впервые. Обычно здесь идеально всё до мелочей. Но сегодня алая помада была чуть смазана, укладка не держалась так же аккуратно - пряди по нескольким сторонам выбивались. Будто она впервые была сделана без должного внимания, на скорую руку. Рубашка помята в некоторых местах, а юбка, в которой была Агата, не надевалась уже несколько лет. Она сама убрала эту вещь на нижние полки гардероба, и, видимо, сегодня она попросту попалась под руку первой. И, что самое главное - Кристи не была обеспокоена тем, что Николай так и не появился сегодня на сцене, — Извините, но… Точно ли всё под контролем? — Нет, абсолютно точно нет, — Агата вздохнула, разводя руками. Пластинка в проигрывателе на фоне заедала уже как несколько минут, производя только помехи. Сигма выпрямился, чуть нахмурился, вглядываясь в выражение лица начальницы. Тревога секундно проскочила внутри, так отвратительно, когда налаженный механизм давал заметную трещину. Тишина повисла ощутимая. Давящая и раздражающая, так и хотелось выкрикнуть «ну, что дальше?», поторопить, но голос и не прорезался. Взгляд Сигмы тревожно скользил по Агате, пытаясь разгадать любой дальнейший приказ. Не допускать Николая? Сорваться сейчас за Иваном? У них давно общий замысел, который никто не разглядел? Что-то из прошлого? Выкинуть все бумаги, купить билеты? Что? — Он уже мёртв, мой дорогой, — Прозвучало тише обычного. Кристи откинулась на спинку бархатного кресла, поднимая взгляд в потолок, — Не смей никуда уезжать. Последнюю неделю мы проведём вместе.