Только попробуй

      Чемпионат России всегда растягивался на несколько дней так, будто федерация специально хотела проверить фигуристов на прочность как можно изощреннее — сначала ты стоишь на жеребьёвке с приветливым, но каменным лицом, потом приходит время официальных тренировок, потом ты отрабатываешь короткую, потом ждёшь сутки, там — уже время произвольных, потом снова ожидание. И всё это время вокруг тебя бегают журналисты, тренеры, волонтеры, чужие мамы, чужие нервные клетки и твоя собственная голова, которая, если её не занять, вот-вот начнёт потихоньку съезжать с катушек.       Коля в эти особенно выматывающие дни приноровился выживать только одним способом — вспоминать иногда, что он девятнадцатилетний парень, а не только профессиональный спортсмен, чей день расписан по минутам.       Поэтому в один из дней — когда участники из других городов уже подтянулись, и оставался вечер до первой официальной тренировки, — он соглашается на прогулку с ребятами из сборной.       С ними — с этими вчерашними юниорами, которые ещё не успели закостенеть в статусах и постных лицах — было легко. Не потому что они были глупее или проще, а потому что у них было ещё свежо ощущение, что спорт — это не только борьба за место, но и люди, с которыми ты ездил на юниорские старты, ел холодные макароны в гостиницах, сидел в аэропортах, обсуждал чьи-то падения с ужасом и чужие удачи с восторгом.       Старшие были уже замороченные, уставшие, вечные «не дай Бог лишний шаг, лишняя эмоция, лишний риск». А они — ещё позволяли себе быть живыми. Снимать глупые видео, смеяться, подкалывать друг друга так, как это делают только те, кто пока ещё не научился прятать свою непосредственность под бронёй.       И Коле это было нужно почти физически — как проветривание комнаты, в которой долго не открывали окно.       Добрая половина их спонтанной компании набирается одиночниками из Москвы, и, хоть они часто бывали на соревнованиях здесь, в Питере, то все равно хотели пройтись именно по классическим местам славы: Невский, Дворцовая, Эрмитаж (хотя бы снаружи), Исаакиевский (потому что купол), «ой, а давайте на мосты» (хотя мосты зимой выглядели как просто... ну, мосты), и обязательно какая-нибудь кафешка, где «тут снимал сторис такой-то такой-то, и вообще тут атмосферно».       Коля на это смотрит с мягким, снисходительным почти что удовольствием, как местный, который наблюдает, как туристы пытаются погладить город и не понимают, почему он далеко не всегда ласков в ответ.       Инициатором их променада, собственно, становится Никита Сарновский — вечный живчик и главный поставщик мемов в московской юниорской сборной, а ныне — такой же дебютант среди взрослых, как и Саша Мельников. Как и сам Коля в прошлом году. А ещё Колин дружок, с которым он хоть и виделся редко, но, определенно, метко. К ним присоединяется Гриша Федоров, подозрительно притихший, но чье чувство юмора остается по-прежнему убийственным, и еще пара ребят, с которыми Коля еще недавно делил пьедесталы и раздевалки на юниорских стартах.       Компания подбирается поистине идеальной — никаких звездных взглядов гордых «старичков», только свежие воспоминания об общем прошлом, где главными драмами были проваленные прыжки и конфликты из-за душа на спортивных сборах.       — Угожаев, ты ж тут уже свой совсем, питерский крыс, — весело трещит Никита, натягивая на себя куртку с капюшоном, утыканную бессмысленными, но модными нашивками. — Куда нам податься, чтобы не как все эти китайцы с фотиками? А, нет, погоди, мы же как раз как они! Короче, веди нас на Дворцовую, на Исаакий, на развод мостов! Хочу видос в тикток снять, как я плачу от красоты Родины!       — Ты будешь плакать не от красоты, Никитос, а от ветра с Невы, когда он тебе по морде наподдает, — огрызается Коля, но широкая улыбка не сходит с его лица ни на секунду.       Никита толкает его плечом, но беззлобно совершенно — с ним всегда можно беззастенчиво болтать о всякой ерунде, и он никогда не обижается даже на самые едкие подколки.       Да и вообще, в целом, дико приятно вот так, по-дурацки, болтать ни о чем. Не думать о грядущих прокатах, о надбавках и протоколах, о давлении.       Коля размышляет недолго, и, привычно встряхнув челкой, выдает:       — Пошлите на Сенную, там такой треш бывает, что ты точно почувствуешь местный колорит. И хинкали есть вкусные и дешевые.       Так и бредут. Глупости начинаются почти сразу же. Гриша, который втихаря ведет блог в своем закрытом телеграмм-канале о «быте юного фигуриста», начинает снимать всё подряд на фронталку, делая нарочито задумчивое, до постироничного абсурда, лицо и говоря что-то вроде «вот он, истинный Петербург — город контрастов между петровским барокко и шаурмой. Ой, простите, шавермой». Никита же включает режим клоуна (впрочем, выключал ли он его — это еще тот вопросик): он фотографируется с уличным псом, пытается заговорить с интеллегентными на вид бабушками у метро на ломанном английском, изображая потерянного туриста, и без умолку сыпет шутками разной степени паршивости — про спорт, тренеров, про друг друга, и, банально, но Коля смеется до слёз.              Потому что это просто и как раз то, что так отчаянно нужно им в моменте.       Потому что не надо фильтровать мысли, подбирать слова, казаться серьёзным и взрослым, а можно просто быть девятнадцатилетним придурком с ветром в голове, который радуется свободе и компании.       — Слушай, Коль, а правда, что у вас тут, в Питере, тренер по ОФП, тот, лысый, в прошлом году на сборе в Сочи… — Никита, обняв Колю за плечи, наклоняется и шепчет ему на ухо совершенно похабную, но дико смешную историю, основанную на слухах из раздевалки.       Коля смущается, фыркает и отталкивает его, но смех так и рвется наружу.       — Да ну тебя, Сарновский, ты как всегда услышал какую-то редкостную дичь и повторяешь, как конченный!       — Клянусь, нет! — светло-голубые глаза Никиты блестят неподдельной, и от того особенно умилительной наивностью. Мимоходом он дергает Федорова за капюшон. — Грих, подтверди! Грих, ну ты же всё всегда записываешь!       — Я записываю эстетику, а не сплетни, — важно отвечает Гриша, снимая очередной ракурс потеков от сырости на красивом здании. — Но в принципе, история имеет право на существование в рамках народного фольклора. А вообще… прав Коля, тебе лишь бы потрепаться.       Они добираются до какой-то забегаловки, едят хинкали и пьют горячий чай из пиал, обжигают пальцы и язык, продолжают заливисто смеяться. Никита, вечный инициатор всякой смешной и не очень фигни, устраивает челлендж: кто дольше продержит во рту адски острую аджику. Коля, на свою голову, долго не думает и соглашается почти что с остервенением. Итог — пунцовое лицо, слёзы ручьём, слюни и сопли под всеобщий хохот, который запечатлевают четыре камеры одновременно. Потом они делают фотографии у Екатерининского сада, где Никита, изображая вселенский пафос, пытается скрутить триксель прямо в своих больших ботинках, и, под всеобщий восторг, у него получается очень даже недурно.       Вечером, уже у себя дома, в тишине своей комнаты, Коля с улыбкой листает соцсети.       Никита и Гриша уже выложили всё. Истории в телеге и в инсте пестрят: «Пидесят два, да здравствует Санкт-Петербург и это город наш», «Северная столица встречает грязью» и прочее-прочее.       Коля видит и эти дурацкие фото с аджикой, и видео с их глупыми танцами на почти пустой набережной, и кадры, где они все валятся друг на друга от смеха.       И те самые фотографии.       Одна, где Никита, смеясь, обнимает Колю за шею, прижавшись щекой к его щеке практически, у обоих — одинаковые счастливые, по дурашливому почти что детские улыбки. Другая, где Коля, закинув голову, хохочет, глядя на Никиту, что-то активно рассказывающему Семену Соловьеву с активной жестикуляцией.       Фотографии выглядят тёплыми, живыми, полными непринуждённого дружеского треша.       Коля рассматривает их без задней мысли совершенно. Он даже не анализирует, как это может выглядеть все со стороны, потому что у него в голове это простое: «мы гуляли, было весело». Всё.       Он уже собирается отложить телефон и пойти готовиться ко сну, как ему вдруг приходит сообщение в мессенджере от человека, уведомления на которого у него всегда включены.       Коля видит дорогое имя на экране — и внутри щёлкает то самое маленькое, глупое счастье, которое он прятал старательно весь день. Он не видел Петю сегодня почти совсем, только на катке утром, где они были как всегда почти чужими, и сейчас этот контакт ощущается как та самая долгожданная ниточка, которую нельзя было обрывать.       Сообщение короткое. Коля знает, что Петя пишет так, когда нервничает. Петя: Ты сегодня весело проводишь время.       Коля моргает. Потом улыбается невольно экрану, потому что интонация ощущается настолько гуменниковской, что её можно было почти услышать — сухо, ровно, как будто он сообщает факт, но под фактом лежит что-то куда более глубокое. Коля: ты заходил в инст?       Ответ приходит почти сразу, что кажется ему подозрительным — значит, Петя не случайно увидел, а реально смотрел, ждал возможно даже, потому что Коля говорил ему, что сегодня пойдет гулять с ребятами. Петя: Я увидел. Коля: увидел где? в случайно открывшихся сторис? петя, ты ведь случайно открыл не мой профиль даже, и все равно посмотрел все до конца       Пауза. Три точки. Коля чувствует, как у него в груди становится тепло. Он уже знает этот Петин режим, когда он не хочет признавать эмоцию, но эмоция вдруг становится сильнее его самообладания. Пауза, опять три точки... Коля ждет, представляя себе, как тот, должно быть, хмурится и сжимает челюсть, и вот... наконец-то следующее сообщение. Петя: Почему Сарновский к тебе прилип?       Коля моментально вспыхивает. Не от стыда — от странной, острой нежности. От того, что Петя, который обычно всё держит в себе, сейчас реально не выдерживает и задаёт эти вопросы, как будто ему жизненно важно понять, где он находится в его мире. Коля набирает: Коля: потому что он всегда так общается он обнимает всех, включая фонари и исторические здания а если завтра обнимет судейский стол — я не удивлюсь       Он отправляет — и сразу же добавляет, потому что не может остановиться: Коля: ты, кстати, мог бы обнимать меня чаще я сильно не против, если что       Петя долго не отвечает. Коля уже успевает придумать ещё несколько шуток, и большинство из них совершенно неприличные и провокационные даже по Колиной шкале, но сообщения он все-таки дожидается: Петя: Я не хочу, чтобы он тебя трогал.       Коля замирает.       Это… звучит так прямолинейно. Для Пети — почти признание под прожектором. Коле кажется, словно все внутри становится мягким, как будто кто-то выключил в нём постоянную готовность к защите.       Он долго смотрит на эту фразу, потом набирает медленно, стараясь не превратить ответ в очередной цирк, хотя цирк — это его привычный способ прятать чувства, потому что он всегда опасается ими придушить Петю. Коля: петь меня трогаешь ты все остальные это просто люди на фоне       Ответ приходит не сразу. Минут через семь. Для Пети это — целая вечность. Значит он думает о чем-то важном. Петя: Ты смеёшься там так, как со мной не смеёшься.       Коля пялится в экран, и у него в горле что-то сжимается.       Потому что это ощущается больно и мило одновременно. Потому что Петя увидел не объятия, а то, что действительно важно — Колину лёгкость и непосредственность, которые Петя редко позволял себе вытаскивать из него в эти напряженные, измученные подготовкой дни.       Коля выдыхает, пальцы опять быстро перебирают по экрану: Коля: с тобой я могу смеяться по-разному это, если что, выше по рейтингу       Пауза. Три точки. Новое сообщение: Петя: Не сравнивай. И не выкладывай такое.       Коля фыркает себе под нос, сдувая челку. Петя, все-таки, иногда такой дед — если фото и высветились у Коли в профиле, это не значит, что он сам их туда залил, просто Никита отметил их всех. Коля: я ничего не выкладывал, петь. это никита — человек-соцсеть хочешь, я ему скажу, чтобы он перестал?       Петя отвечает почти резко: Петя: Нет. Не надо привлекать внимание.       Коля улыбается — уже мягко. Коля: понял. тайный режим в деле. тогда просто скажи честно: ты ревнуешь       Пауза снова кажется очень длинной. Коля представляет Петю где-нибудь у себя, с ноутбуком, с чашкой чая, возможно, с тем самым чуть-чуть потрясенными выражением лица, и от этого становится ещё теплее.       Наконец приходит: Петя: Да.       Две буквы. Одно слово. И у Коли будто внутри щёлкает что-то очень важное. Он зажимает телефон в ладони и несколько секунд просто сидит на кровати, смотря в стену. От радости — глупой, подростковой, которой он давно не позволял себе. От того, что Петя не только хочет золото, а всё остальное потом, но и остается живым парнем. Ревнивым, настоящим. Коля: это самое нежное, что ты мог написать я сейчас тресну от умиления Петя: Не трескайся. Завтра официальный прогон.       Коля смеется уже почти в голос. Конечно. Конечно Петя именно что-то в подобном духе ответит. Коля: петя, ты ревнуешь и одновременно напоминаешь про тренировку ты просто идеальный — и чувства, и режим… Петя: Не издевайся. Коля: я не издеваюсь мне приятно и да я скучаю тоже, если тебе интересно       Ответ приходит через несколько секунд, и Коля почти что физически чувствует Петину сдержанность, которая держит его на грани, но всё равно даёт трещину. Петя: Я знаю, что ты скучаешь. Но мне надо выиграть.       Коля смотрит на эти строки и вдруг становится серьёзным. Да, он знает, как для Пети важно уже взять золото национальных. Он набирает медленно, с редкой для него аккуратностью. Коля: выиграешь я верю и я рядом, даже если мы делаем вид, что мы просто товарищи с одного катка       Петя отвечает коротко, но в этом его «коротко» ощущается больше настоящего, чем в длинных речах: Петя: Я тоже. Спи.       Коля хотел бы написать «а ты?», хотел бы написать «я приеду?», хотел бы написать тысячу вещей, которые сейчас нельзя написать. Потому что он смотрит на время, на расписание на завтра, на реальность, которая всё равно наступит утром, и делает то, что обычно делает Петя: выбирает дисциплину. Потому что дисциплина сейчас — это единственный способ не разрушить всё. Коля: спокойной и не ревнуй сильно, а то от злости еще перекрутишь свой лутц и наваляешь       Уведомление загорается через пару секунд: Петя: Хорошая идея. Петя: И да, только попробуй ещё раз обнять Сарновского так, что это попадет в объектив, я тебе устрою. Причем не в сети, а лично. И поверь, после этого ты забудешь не только как обниматься, но и некоторые другие вещи. Ок?       Коля замирает, прикусив губу. Понятно теперь — терпел-терпел, но не выдержал. Сообщение дышит угрозой, но не настоящей, а той самой, властной, собственнической, горячей. От этих слов по спине пробегает разряд, сладкий и немножко опасный. Коля: :) понятно, душнила все публичные объятия — только после письменного разрешения системного администратора       Он не мог удержаться, чтобы не подколоть. Три точки на экране тем временем опять мелькают критически долго, и любопытство внутри тлеет тихим огоньком. Петя: Не умничай. И если я ещё раз увижу, как вы там все своей ватагой тискаетесь где-нибудь в коридоре, делая вид, что это командного духа ради, тебе потом конкретно пиздец. Петя: Я не шучу. Всё. Тема закрыта. Петя: Как самочувствие-то? Голова не болит после аджики?       Коля смеется снова от его шквала сообщений, но уже совсем по-другому — тихо, счастливо. Он падает на спину на кровать и прижимает телефон к груди. Вот оно. Ревность. Грубая, нелепая, совершенно иррациональная Петина ревность. Это ощущается лучше любого признания в любви даже. Это значит, что он для него не просто тайное увлечение, не «процесс», который можно поставить на паузу. Он действительно его. И Петя это яростно, пусть по-своему и немножко уродливо, но отстаивает. Это греет изнутри совершенно по-особенному, и черт… Коле становится искренне, по-шальному интересно, а как Петя далеко сможет зайти? Что, если… попробовать прощупать эти границы? Коля: голова в порядке Коля: да и остальное в порядке я кстати никого не обнимаю, только свою подушку и то без свидетелей       Ответ приходит не сразу. И когда приходит, в нём уже не считывается та едкая злость, а только знакомая, сухая, но уже с еле уловимым тёплым подтекстом ирония. Петя: И правильно делаешь. Подушку — можно. Спи. Завтра в семь на льду. И если увижу хоть намёк на недосып — тебе тоже пиздец.       Коля улыбается так широко, что ему уже немножко тянет скулы. Он откладывает телефон, ложится, уставившись в потолок, и ещё долго не может уснуть, потому что в голове крутится одна крайне приятная мысль: Петя ревнует. Петя, который обычно рационализирует всё, сейчас не смог рационализировать простую прогулку с друзьями. Значит, Коля для него не всегда «потом», Коля для него уже «сейчас», просто в максимально осторожной, Петиной форме.       Идея прощупать границы теперь кажется ему особенно притягательной. Черт, Петя сам же… сам все придумал, по сути, а реализовать — как два пальца… Коля быстро перебирает в голове план на завтрашний день — у него тренировка вместе с Петей в разминке, а перед ними будут как раз ребята. Это значит… надо приехать чуть пораньше, застать перерыв перед заливками. А Петя… Петя и так рано там будет торчать, он говорил.       План кажется ему до смешного простым и гениальным одновременно.       «Только попробуй», значит?       О, Коля готов. Попробовать. А там, как говорится… будь что будет.       И что-то ему подсказывает — ему понравится. От этого даже чемпионат, даже ясно ощущаемое давление от своих и общих ожиданий, даже поставленные ему задачи — на секунду становятся не такими страшными.       Ну и Пете, в конце концов, пора сбавить напряжение.       Закрывая глаза, Коля думает о том, что в этом же городе, в этой же зиме, в этом же нервном декабре Петя тоже сидит со своим телефоном, смотрит на чужие фотки и думает о Коле так, как думают только о своём человеке.       Это уже как будто целая небольшая победа. Даже до старта.       А завтра… завтра он просто попробует.