Только попробуй

      Ледовый в дни чемпионата живет своей отдельной, отличной от тренировочных будней жизнью — в коридорах он остро пахнет чужими разогревающими мазями и глухо стучит чехлами от коньков, где-то постоянно хлопают двери, а фигуристы летают даже без коньков так, будто у каждого под кожей находится таймер обратного отсчета.        Петя этот шум любит и одновременно ненавидит  — потому что в нём нельзя спрятаться и нельзя раствориться, даже если очень хочется. Здесь всё слишком видно, как на ладони почти что — кто нервничает, кто давит из себя уверенность, кто реально готов, а кто держится на одной только спортивной злости и кофеине.       Поэтому сам он, как обычно, вывозит на характере и на том, что у него в голове всё должно быть выстроено в строгой системе. Отрезвляющее состояние упорядоченности — тренировки, питание, сон, учёба. Даже чувства он привычно пытается раскладывать на категории, присваивать им приоритеты и очередность.        Цинично, возможно, но — зато эффективно. Единственный способ выжить в этой предолимпийской гонке и остаться хотя бы в каком-то душевном здравии.        Но этот день официальной тренировки накануне проката короткой, остается как бы «между» — самое неприятное состояние, потому что ты вроде бы уже на льду, но ещё не на том самом льду. Тебе все-таки уже нужно выложиться, но не слишком, чтобы не потерять запал на само выступление, и тогда в ожиданиях прогона мозг начинает делать то, что ему Петя обычно запрещает, когда наступает время самих соревнований — думать.       Поэтому Петя, пришедший на саму тренировочную арену заранее,  пытается силой воли заставить себя переключить этот поток внутри — с бесполезной мыслительной жвачки на механику квадлутца, например, который опять начал барахлить накануне. Но его внимание, словно магнитная стрелка, уплывает к центру льда, где с упоением резвится московское юниорское стадо.       Он рассеянно оглядывает фигуры младших парней, вспоминает расписание — для большинства из них официальная тренировка уже закончена, и, видимо, они просто пользуются моментом заминки между паузами и не спешат покидать лёд.        И он чувствует, что они действительно мешают. Не нарочно, конечно. Просто их энергия бьет через край. Никита Сарновский, тот самый «золотистый ретривер», как мысленно уже давно обозвал его Петя, возглавляет какие-то совершенно дурацкие гонки на скорость чуть ли не лежа на льду. Гриша Федоров снимает это всё на телефон под восторженные визги остальных. И в центре этого безумия, с широкой, абсолютно бесстыдной улыбкой, сияет… сияет Коленька-мать его-Угожаев.        Ну, типо, его Коля.       Которому ещё предстоит только провести свою тренировку с разминкой сильнейших, между прочим (с его, Петей, разминкой, между прочим). И потому он даже не знает, что начинает бесить его больше — Колина расхлябанная безалаберность, или то, что они тискаются все, как клубок подросших, но все еще шаловливых котят.       Коля, очевидно, только что проиграл в этих гонках и теперь, смеясь, отбивается от Никиты, который пытается то взъерошить ему волосы, то насыпать ледяных крошек за шиворот.       Петя не выдерживает, и подходит ближе к бортику, нарочито лениво разминая мышцы. В наушниках, но без музыки — наушники скорее просто как невидимая, но считываемая табличка «не подходить», потому что подходить на таких стартах любили все.        Особенно эти почти-юниоры. Особенно такие, как Никита Сарновский, которому, казалось, вообще не нужен повод, чтобы возникнуть рядом, потрогать, пошутить, снять видео, устроить балаган, и при этом смотреть на мир так бесхитростно, будто он нисколечко не виноват, что у него врождённая потребность быть в центре событий.       Вот и сейчас — где-то там, между, после его братаний с Мельниковым, Никита отряхивается от снега и выглядит совершенно невозмутимо, словно он только что отрабатывал каскад с акселем, а не занимался совершенно детским дуракавалянием. В прямом смысле, блин.       Раздражающе невозмутимым — в отличии от него самого, явно, хоть Петя изо всех сил пытается контролировать свою мину. Очевидно, такое его появление действует на всех ребят чуть отрезвляюще — они встают, радостные хриплые взвизги сменяются уже низким нестройным гоготом. Петя замечает беглый Колин взгляд по нему самому сразу — ещё до того, как тот реально появляется рядом. Петя вообще всегда замечает Колю раньше, чем хочет это признать. Это не является чем-то романтичным даже, это нечто хуже по Петиному мнению —привычка, сформированная за много лет, как рефлекс у той самой собаки, о чем он уже как-то криво пошутил в интервью.        Как у спортсмена, который чувствует лёд коньком, даже если не смотрит под ноги.       Коля быстро кивает ему и встает чуть дальше, среди подуспокоившихся ребят, делая вид, что он просто как бы в сборной, как бы в тусовке. Его тренировочные штаны чуть вытянулись на коленках, темный лонгслив перекрутился, и даже привычные свои перчатки, без которых он не любил выходить на лёд, он где-то явно оставил. Волосы разметались, чуть влажные, а щеки горели ярко-розовыми от холода. Он кажется слишком обычным, слишком своим, знакомо разгоряченным и распаленным физической нагрузкой, но при этом в этой его обычности светится словно что-то… особо опасное для Пети.       Потому что такой вот обычный и чуть расхлябанный Коля притягивает сильнее всего. Не тот, собранный в красивый костюм, который на старте с лицом «я сейчас буду вколачивать свои старшие квады», а тот, который смеётся над ерундой и кажется доступным, тёплым и живым.       А сегодня Коля явно не просто… живой.       Сегодня он ещё и… вредный.       Петя понимает это по одному-единственному движению: Коля видит его прямой взгляд и не отводит глаза. Обычно он уводил, делал вид, что не заметил, потому что понимал правила игры. А сейчас он выдерживает этот взгляд и чуть-чуть, на миллиметр, приподнимает уголки губ — не улыбка, а тихое обещание неприятностей.       «Так, блять.» — думает Петя. — «Что-то, определенно, начинается.»       Он пытается сосредоточиться на своём: на ощущениях в ногах, на спине, на дыхании, на том, что завтра и послезавтра ему надо быть максимально чистым. Он даже мысленно прогоняет раскладку шагов на дорожке, как будто это может вытеснить из головы всё лишнее.       Не вытесняет нифига.       Потому что буквально через минуту Коля оказывается рядом с Никитой — и, конечно, рядом с камерой. Камера у Никиты как будто и не устройство вовсе, а живое продолжение его самого. Он мог одновременно пить воду, болтать, записывать сторис и обнимать людей так, будто это входило в его обязательные элементы.       — Так, ребят, — громко заявляет Никита, размахивая телефоном. — давайте скажем пару слов нашим подписчикам, пока нас не выгнали за нарушение спортивного режима!       — Тебя выгонят не за режим, а за то, что ты орёшь, — лениво тянет кто-то сбоку, и новый приступ хохота рассыпается эхом по льду.       — Это и есть мой режим! — радостно отвечает Никита.       Коля же стоит рядом и выглядит подозрительно довольным. Он специально держится чуть ближе к Никите, чем нужно. Специально смеётся чуть громче, чем нужно. Специально позволяет Никите обнять себя, когда тот, не спрашивая, закидывает руку ему на плечи.       Петя смотрит на это и чувствует, как внутри поднимается знакомая смесь: злость, ревность, раздражение и… что-то ещё, новое, противное и приятное одновременно.       Азарт.       Петя почти физически ощущает, как Коля играет с ним. Как будто нажимает на кнопку «выбесить», проверяя, сколько ещё Петя выдержит, прежде чем сорвётся.       И самое гадкое в этом всем это то, что Петя понимает — Коля делает это не из вредности как таковой. Он делает это, потому что ему явно запала в душу эта идея «устрою». Потому что ему понравилась сама мысль о том, что Петя может отреагировать. Потому что он хочет почувствовать, что Петя не только про золото и дисциплину, но и про «моё».       «Зашибись» — думает он. — «Мы теперь ещё и в психологические игры играем. Аккурат перед чемпионатом России. Мне же больше нечем заняться.»       Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и подходит туда, где уже вышедшие со льда юниоры устроили свой маленький балаган прямо в проходе между выходом и льдом — в самом гениальном месте, где постоянно ходят тренеры, технический персонал и люди, которым вообще не надо, чтобы тут снимали контент про то, как Никита изображает «питерскую интеллигенцию».       Петя снимает наушники и, не повышая голоса, выдает:       — Вы сейчас серьёзно решили устроить цирк прямо здесь?       Голос у него низкий и ровный, но сейчас в ровности этой отчетливо слышится предупреждение, и ребята  это прекрасно считывают. Петя, как и другие старшие парни из топов,  вообще для них являются кем-то вроде «страшных старших братьев», — молчат — значит думают, говорят таким тоном — значит конец.       Никита оборачивается, и его голубые глаза округляются так, что буквально становится видно, насколько он ещё юный и до умилительного наивный и бесхитростный.       Петя, возможно, в другой ситуации и смог бы проникнуться. Но чертов Никита все ещё подпирал Колю плечом так, будто не мог без него устоять совершенно.       — Петя! — радостно говорит он так, будто они встретились на семейном празднике, а не в проходе, который он перекрывает своим «контентом». — Привет! Мы тут просто…       — Просто мешаете, — обрубает Петя. — Вы в курсе, что кроме вас тут вообще-то другие люди существуют? Или у вас какие-то проблемы с пониманием очевидных вещей?       Кто-то фыркает. Кто-то пытается  сделать вид, что он вообще так, мимо проходил.       Никита чуть нервно улыбается.       — Мы аккуратно, честно, — понижает тон он, и это из разряда тех фраз, что говорят обычно люди, которые вообще ни разу аккуратно что-то не делали.       Петя смотрит на Никиту, потом на Колю, который стоит рядом и делает абсолютно невинное лицо, и Петя по восторженному и хитрому блеску глаз видит — да, Коле это нравится. Он специально. Он хочет, чтобы Петя психанул. Он хочет посмотреть, насколько далеко Петя может зайти в своих угрозах по переписке.       Петя щурится.       — Сарновский, — тянет он мягко, слишком мягко, что уже само по себе ощущается как плохой знак. — Ты вообще понимаешь, что не всё в жизни должно быть в сторис?       Никита замирает, как щенок-переросток, которого позвали строгим голосом — уши вроде есть, мозг вроде есть, но связь пропала и не хочет пока восстанавливаться.       — Понимаю, — быстро вторит он. — Наверное.       — Наверное, — повторяет Петя, окидывая взглядом и других, говорит как бы всем сразу. — Прекрасный уровень осознанности. Надёжный, как ваша готовность — концентрация будет на нуле, так не сидите потом с глазами побитой собаки после того, как повторите с таким подходом свои валяния на льду, только уже в эфире.       Кто-то тихо смеётся. Никита краснеет, но не обижается — он вообще редко обижается, потому что у него в голове, как у дебютанта, пока встроено что-то вроде «старшие правы, даже если они начинают токсичить».       — Мы сейчас уйдём, — поспешно говорит Никита. — Да, ребят? Мы уйдём.       — Вы не «уйдёте» всем скопом, — поправляет Петя. — Вы разойдётесь и перестанете устраивать балаган там, где люди работают. Если вам так хочется тискаться и орать — есть улица. Там красиво, там снег, там культурная столица, можете обниматься хоть с фонарями.       Никита кивает с таким благоговением, будто Петя только что дал ему ценный жизненный совет на миллион.       — Да, понял, — горячо кивает он. — Спасибо, Петя.       Ребята смиренно начинают расходиться. Петя отдаленно слышит шепотки Никите, напоминающие что-то в духе «ну ты попал», Никита же послушно прячет телефон, как будто его поймали на списывании, и вся эта стая быстро расползается по коридору, оставив после себя ощущение, что тут только что был детский сад на экскурсии.       Петя переводит взгляд на Колю.       Коля держится изо всех сил, но в уголках губ у него уже прыгает улыбка. Он выглядит так, будто ему хочется сказать «ой, а что случилось?», и этим добить Петю окончательно.       Петя смотрит на него спокойно и тихо говорит:       — А ты… ты молодец.       Коля моргает, и Петя залипает, как вздрагивают его ресницы.       — В смысле? — спрашивает он, и голос его звучит до забавного высоковато.       — В смысле, — Петя делает красноречивую паузу, прежде чем продолжить говорить. — Что ты прекрасно умеешь быть случайно там, где тебя постоянно лапают. Прямо выдающийся талант. Запиши себе, потом добавишь в анкету.       Коля не выдерживает и улыбается уже шире.       — Я просто стоял, — отвечает он, картинно разводя руками. — Я вообще ничего не делал.       — Вот именно, — Петя кивает, вздергивая подбородок. — Самое страшное — ты почти ничего не делал, но при этом ты меня уже выбесил.       Коля проходит мимо, уже собираясь уйти в другую сторону — и, конечно, не удерживается. В последний момент он наклоняется к Пете и тихо, почти издевательским шёпотом с придыханием произносит:       — Ты так красиво меня защищал.       Петя поворачивает голову нарочито медленно, стараясь не вестись раньше времени на провокации. Не вовремя, черт побери, все.       — Я не защищал, — отвечает он. — Я устранял… шум.       Коля тихонько смеётся.       — Устранял шум… тем, что задушнил на Никиту? — спрашивает он с такой интонацией, что Петя понимает— он продолжит, он будет провоцировать, пока Петя не сорвётся.       Петя наклоняется чуть ближе и отвечает так же тихо, но с совсем другой интонацией, той, которая, как он знает, действует на Колю безошибочно:       — Ты сейчас же пойдешь ко льду разминаться.       — А если нет? — Коля поднимает брови совершенно нагло.       Петя смотрит ему в его темные, блестящие глаза и чувствует, как внутри снова поднимается этот азарт — чертовски неправильный, несвоевременный, но абсолютно точно живой и вместе с тем пьянящий.       — Тогда я тебе устрою, — отвечает Петя спокойно. — После тренировки.       Коля сдавленно выдыхает так, как будто ему становится жарко. Петя с тихим удовлетворением видит, как и бледные скулы его, и шею покрывает розовый румянец. Чудесно.       — Окей, — шепчет он. — Я понял. Сейчас подойду, мне надо… взять воду.       И уходит уже в сторону раздевалок.       Петя стоит ещё секунду, потом резко разворачивается и идет на ледовую арену, где сейчас происходила заливка. Он уже давно готов к тренировке в отличии от… некоторых. А еще ему явно нужно выдохнуть. Вернуть холодный контроль. Потому что сейчас он чувствует себя до смешного — не опытным спортсменом, не взрослым, не собранным — а человеком, которого дёрнули за ниточки, и он пошёл, непривычно послушный и предсказуемый.

***

      Тренировка проходит сносно — лучше, чем он думал даже, и хоть он был сосредоточен на себе, он успел послать Коле пару красноречивых взглядов, пока тот косячил. А нехрен было.        Но его это расстраивало, если честно. Он всегда хотел, чтобы у Коли все получалось на полную.        Уже после он доходит до дальнего угла коридора, где остался узкий проход между техническими помещениями и запасным выходом, и где редко кто появляется без причины. Там воздух кажется холоднее, пахнет металлом и какой-то смесью льда и пыли, и лампы светят так, что всё кажется чуть более холодным и приглушенным.       Он только успевает остановиться, как слышит осторожные, но уверенные шаги.       Ну конечно. Коля.       Коля заходит в этот угол так, будто у него выписано официальное разрешение на провокацию. Он останавливается в метре, смотрит на Петю спокойно, но в глазах у него тлеет то самое — шаловливое ожидание.       — Ты чего? — спрашивает он первым, пытается изображать нарочитое непонимание до конца. — Я ведь просто…       Петя не дает ему договорить.       Он шагает к нему стремительно, резко хватает за затылок ладонью и притягивает к себе так, что у Коли вырывается короткий вдох — удивление вместе с предвкушением, и еще чем-то таким, от чего у Пети у самого сердце делает сладкий, болезненный кульбит внутри.       Он целует его грубо, без осторожности, без той нежной паузы, которую обычно оставляет себе, да и ему тоже, чтобы не терять голову, когда нельзя было это себе позволить, чтобы не так захлестывало. Сейчас-то же голову терять явно уже поздно. Поцелуй ощущается как тихое, но яростное заявление: мой. Не на публику, не в соцсети, не в сторис — но здесь, в этом холодном углу подсобного помещения, где нет камер и нет чужих глаз, но все равно они все ещё остаются слишком уязвимыми.       Коля отвечает, прижимается ближе, и Петя чувствует, как собственное тело реагирует быстрее, чем мозг успевает сказать «стоп».       Он продолжает злиться — на Колю, на себя, на Никиту, на этот чёртов режим, на этот чертов чемпионат, на Олимпиаду, на то, что жить нормально все никак не получается. И злость эта, это накопившееся напряжение, превращаются в физические порывы  — в жадность прикосновений, в желание держать крепче, глубже, ближе.       — Доволен теперь, блять? — выдыхает Петя прямо ему в губы, отрываясь на секунду, чтобы Коля не только почувствовал, но и услышал, как он его выбесил.        Он бесит и сам на себя, этой своей реакцией. Сжимает челюсть до излома, хоть губы ещё сладко горят от поцелуя, ведёт ладонью вниз, от Колиного затылка к задней стороне шеи, прихватывает сильнее.       Коля распахивает губы шире, жадно глотая воздух, но взгляд у него такой — затягивающий, темный и почти что ликующий. Он вдруг приподнимает уголок губ, и Петя понимает, что даже не смотря на то, что это он Колю держит, то все равно, он сам сейчас в куда более уязвимом положении.        — Очень, —  Коля выдавливает из себя одно лишь вполне себе однозначное слово.       Петя тихо шипит и снова целует — сильнее, требовательнее, опускает ладонь и ведёт по Колиной спине, поднимая футболку, ощущая горячую, влажную после тренировки кожу. Пальцы безошибочно находят линию талии, и Петя, не думая даже толком, сначала по-хозяйски очерчивает её, а потом сжимает ощутимее, как будто ему нужно убедиться, что Коля настоящий и что он здесь, что он с ним.       Коля выдыхает с тонким свистящим звуком, почти жалобно, и этот звук бьет Петю по нервам — распаляет ещё сильнее. Он чувствует, как тот чуть вздрагивает, когда он задевает чувствительный пресс, как будто бы хочет отстраниться от его требовательных рук на мгновение, но не отступает, тут же возвращается, и наоборот — притягивает его ещё, ещё  ближе.       — Ты же специально, — выдыхает Петя, и голос его звучит ещё гуще. Он проводит пальцами по коже под поясом штанов, дразня, проверяя реакцию. Коля сглатывает  и кивает медленно, больше не пытаясь ничего отрицать.       — Да, — выдыхает он, и совершенно издевательски облизывает кончиком языка пухлые губы. — Все специально. Мне нравится, когда ты … что ты…       Он не успевает договорить, потому что Петя снова впивается в него поцелуем, не давая словам превратиться в слабость. Скользит языком между губ, втягивает с нарочито влажным звуком, прикусывает — его губы сами по себе Петина слабость, и его несет все отчаяннее.       А ещё Петя не может привыкнуть, когда Коля говорит такие вещи — потому что от слов становится слишком открыто и уязвимо, слишком нежно, а внутри сейчас столько уязвимой ревности и накопившихся чувств самого разного спектра, что ему кажется, что ещё чуть-чуть, и он точно выкинет что-то, о чем они оба жалеть будут.       — Ещё раз устроишь мне похожий цирк, — оторвавшись с усилием, шепчет Петя, утыкается губами ему в щёку, ведёт дорожку от скулы до виска. — Я тебя…       Коля тихо, почти беззвучно хныкает, и Петя чувствует, как у него внутри всё сжимается и горит одновременно.       — Что? — упрямо шепчет Коля, тяжело дыша и цепляясь пальцами за Петины плечи. — Ты мне — что?       Петя усмехается  — еле заметно, коротко и настораживающе, и вместе с тем поднимает руку, обхватывает его лицо и ведёт уже ласково большим пальцем по губам.       — Устрою тебе такое, что ты забудешь, как зовут всех твоих бесячих друзей, — тянет Петя, нарочито понижая тон.       Коля дергается от смешка и удовольствия сразу, закрывает глаза, выдыхает:       — Петя… блять…       — Тише, — Петя прижимает его к стене чуть сильнее, слушая собственное дыхание. — Ты в ледовом. Здесь люди ходят.       — Мне всё равно, — горячо шепчет Коля, и такое его заявление слышится таким честным и таким бесстыдным, что Петя снова целует  его — почти наказывая за эту откровенность.       Пальцы Пети снова скользят ему под футболку, выше, по рёбрам, и Коля вздрагивает, тихо, почти  жалобно, будто ему слишком хорошо становится, и он не знает совершенно, что ему с этим делать.       Петя чувствует себя опасно живым.        Опасно настоящим.       И самое странное — в этой злости и ревности, в этой тихой грубости, — ему становится легче. Не спокойно, нет. Но легче именно так, как бывает, когда ты наконец-то признаёшь то, что давно в тебе сидело, и перестаёшь притворяться, что это не имеет существенного значения.       Он отрывается на секунду, смотрит Коле в лицо, и голос у него становится мягче, тише:       — Ты мне нравишься и без всяких игр, — искренне говорит. — Когда ты просто мой. Понимаешь?       Коля смотрит на него широко раскрытыми глазами и кивает, как будто это считывается им как самое важное откровение в жизни.       — Понимаю, — шепчет он. — Но мне нравится, когда ты… такой.       Петя усмехается, но уже без едкой злости.       — Тебе нравится, когда я теряю контроль?       — Мне нравится, когда ты… не делаешь вид, что тебе всё равно, — тихо говорит  Коля.        И это кажется особенно точным и обескураживающим ударом поддых.       Петя сжимает челюсть, потом снова прикасается губами к его губам — уже чуть медленнее, в извиняющимся почти что движении, успокаивая словно.       И только когда он слышит где-то вдалеке шаги и голоса, он заставляет себя остановиться. Но отпускает Колю не сразу — ещё секунду держит ладонь на его талии, как якорь, оглаживая тихонько, выдыхает горячо ему в шею.        — Иди, — говорит наконец Петя хрипло. — Приведи лицо в порядок и… не только.       Коля тяжело выдыхает, улыбается кривовато и шепчет:       — Ты мне реально устроил.       Петя приподнимает брови и закусывает губы, стараясь вернуть себе самообладание.       — Это ещё не «устроил», — выдает сухо, возвращая себе броню. — Это предупредил. А если я увижу в ближайшие дни, если вы опять начнете исполнять это всё… — сил договаривать у него нет, и он наклоняется ближе, почти касаясь губами Колиного уха. — Тебе реально пиздец потом.       Коля тихо, почти счастливо хмыкает, как человек, которому обещают наказание, которое таковым по сути не является, а, скорее, наоборот… ценным призом.       Петя раздражённо выдыхает — и сам же удивляется: раздражение ощущается наполовину настоящим, наполовину сладким.       — Провокатор, — бросает он.       — Ты ведь сам все придумал, я бы и не догадался даже, — ехидно шепчет Коля, отступая к выходу из коридора. — «Только попробуй…». А я… ну вот я и… попробовал.       Петя давит в себе смех, понимая, что в чем-то он прав. Краем глаза следит, как Коля растирает резким жестом себе лицо, явно пытаясь собраться с мыслями, потому что, видимо, тоже понимает, что испытывать судьбу больше не стоит. Уходя по коридору, Коля оборачивается, послав ему горячий и нежный взгляд напоследок, и заворачивает за угол, пропадав из поля зрения.        Петя остается один, глядя в сероватый свет лампы, и изо всех сил пытается снова собрать себя в привычную схему.       Потому что завтра лёд. Потому что завтра должен быть чистый прокат. Потому что завтра чувства опять надо будет припрятать под надежный замок и не делиться ни кусочком.        А сегодня… он позволил себе этот маленький взрыв. И ему тоже. И черт… понравилось же.       Да и эта его выбивающая из-под ног почву уязвимость уже не ощущается такой страшной и опасной. Она остывает нежной, чуть болезненной сладостью на его на губах и пальцах, отпечатывается в памяти тем, как Коля почти хныкал от того, что ему нравилось быть Петиной слабостью.       И это кажется ему уже волнительнее любого из плохих заходов на четвертные — тех самых неуверенных дуг и невнятных поворотов, что иногда снятся ему в тревожном утреннем полусне на фоне олимпийских колец.