Осьминогов едят живьём

Орга́н молчит. Вместо его раскатистой, торжественной мелодии по каюте капитана прокатывается оглушительная тишина; она состоит из грохота волн о борт корабля, и скрипа мокрых, изъеденных солью и гнилью досок, и свиста ветра в порванных парусах. Из нетронутых клавиш, закрытого медальона и тягостного молчания самого Дэйви Джонса. Иногда музыка — его единственная отдушина, утешающее эхо из прошлого, перетекающее в величественную — хоть и с ноткой озлобленного трагизма — симфонию настоящего. А иногда он уходит так глубоко на тёмное дно скорби, что не хочет слышать даже её. Остаётся наедине с морем и кораблём — компанией, которую он выбрал сотни лет назад, добровольно отдав им своё сердце. В полнозвучную тишину врываются шаги. Бесцеремонные, они ломают её гармонию, словно ступают по растянутому позвоночнику, не заботясь о том, что попадают каблуком прямо между сочленений, где больнее всего. Стука в дверь не было — вошедший не считает себя обязанным ждать дозволения войти. Всё равно Дэйви Джонс не может прогнать его ни из каюты, ни с корабля. Не может остаться глухим к звуку, с которым подбитые сапоги шагают по прогнившим доскам. Не может остаться глухим к его речам и игнорировать настойчивые просьбы. Речи лорда Беккета дружелюбны и даже обольстительны — лишь до тех пор, пока просьбы не превращаются в приказы, подкреплённые десятками заряженных ружей. Приблизившись, шаги затихают прямо за спиной Дэйви Джонса. Тот не имеет ни малейшего желания повернуться. Если он увидит холодные, насмешливые глаза английского дельца, его змеиную улыбку, за которой тот прячет ядовитые клыки — шантаж, угрозы и сделки с унизительными условиями, — то ни один из них не выйдет отсюда живым, а «Летучий голландец» наконец-то станет не более, чем пиратской легендой. Быть может, так и стоило поступить с самого начала. Стиснуть клешню на горле змеи и унести с собой на дно морское. Только вот Дэйви Джонсу до сих пор хочется жить, пусть даже на жизнь его бессмертное существование походит весьма отдалённо. И Беккет знает об этом лучше, чем кто-либо из живых. Поэтому он позволяет себе любые вольности рядом с капитаном, чьё сердце он взял в заложники. — И стоит ли так убиваться, Джонс? — тянет он, чуть склоняясь у его плеча. — Из-за какой-то зверушки. В ответ слышится лишь сдавленный звук, нечто среднее между злым всхлипом и бульканьем воды в кожаном бурдюке. Кракен — ужасное порождение океана, плоть от плоти стихии, в которой он царствовал безраздельно. Кракен — живое предание и сотни историй, которые моряки передают из уст в уста, перевирая на все лады и в то же время сохраняя бесценное зерно истины. Кракен — кара Дэйви Джонса, капитана «Летучего голландца», что преследует тех, кто прогневал его, и беспощадно расправляется с ними. А для лорда Беккета, который видит море лишь из комфортабельной каюты торгового судна, он всего лишь «зверушка». Помеха для его бизнеса, который, подобно спруту, тянет щупальца во все края земли. И расправа над ним — очередное доказательство превосходства Британской Ост-Индской компании, её владычества над морями. Очередное оскорбление, которое Дэйви Джонс вынужден снести, потому что ему до сих пор хочется жить. Жить узником на собственном корабле. Пленником человека, который одной своей прихотью уничтожает чудовищ, веками бороздивших океаны. Который хуже всех этих чудовищ и всех пиратов вместе взятых — и при этом остаётся до омерзения чистым. — Выходи из своей меланхолии. Скоро мне вновь понадобятся твои услуги. Холёные пальцы Беккета зависают над клавишами органа. Клешня Дэйви Джонса вздрагивает, не желая, чтобы тот прикасался к инструменту. Пусть лучше он сжимает в ладони его собственное сердце, только бы не осквернял собой последнее пристанище капитана, его музыку. Как ни странно, Беккет не заходит так далеко. Обычно ему нравится давить на больное, колоть в самые уязвимые точки, однако сейчас он обходится лишь мягким предупреждением. Он убирает руку от орга́на — вместо этого приподнимает, поднося совсем близко к лицу Джонса. Тот замирает, словно пойманная в сеть рыба, лишь щупальца его бороды слегка шевелятся, инстинктивно избегая чужой ладони. И в этот раз Беккет их неприязнь игнорирует. Проводит почти невесомо вдоль одного из щупалец. Затем второго, третьего. Закручивает маленький отросток вокруг пальца. Перебирает и гладит, скользя по гладкой внешней стороне и обводя присоски на обратной. Дэйви Джонс морщится от отвращения. На губах Беккета играет довольная змеиная ухмылка. — Голландские друзья рассказывали мне о милых обычаях восточных островов, — говорит он, пропуская щупальца между пальцев. — Оказывается, в Японии осьминогов принято есть живьём. Занятно, верно? — Проваливай, — цедит Дэйви Джонс, не отстраняясь. — Говори, что тебе нужно, и проваливай с моего корабля. — Моего корабля, — поправляет его Беккет, — покуда он принадлежит Ост-Индской компании. Пальцы сдавливают и больно скручивают одно из щупалец, чтобы затем отпустить и продолжить ласково гладить. Милосердные японцы. В обычаях англичан же, по всей видимости, издеваться над бедным осьминогом до тех пор, пока он сам больше не захочет жить.