Осьминогов едят живьём

Иногда лорд Беккет просит об услугах особого рода. В своей манере — когда за мягкой просьбой кроется молчаливая, застывшая на дне его бесстыжих глаз угроза; она холодной сталью ружейного штыка проводит по пустоте в груди Дэйви Джонса, заставляя её фантомно сжиматься и пропускать удар. Это так унизительно — и это именно то, что привлекает Беккета больше всего. Он раздевается сам, методично избавляясь от многочисленных предметов одежды: красного камзола, чулок, кюлотов и сорочки из тончайшего хлопка. Джонс не следит за ним — разве что краем глаза, — и скидывает лишь тяжёлый плащ, весь пропитанный солёной водой и поросший полипами. Просто потому, что тот сковывает движения; даже Беккету не хочется разглядывать, что представляет из себя тело капитана глубже, под слоями едва ли не вросшей в кожу и панцирь одежды. Беккету хочется совершенно иного — подойдя, он вскидывает голову и жеманно щурится, кончиками пальцев проводя по скользкой щеке Дэйви и заставляя посмотреть на себя. Склониться ниже, нивелируя разницу в росте. И, когда его молчаливое указание выполняют, подхватывает пальцем одно из щупалец и подносит к губам. Щупальца — совершенно не то же, что волосы; они плотные, живые и до крайности чувствительные. От прикосновения к тёплой человеческой коже по ним проходит лёгкая дрожь, и они инстинктивно тянутся к ней, жаждут обхватить и исследовать каждый дюйм. Беккет пропускает одно из них между губ, чуть сдавливает, наслаждаясь упругой текстурой, пока парочка других уже извиваются на его щеках, спускаются по горлу, обвивают шею. Так велик соблазн прямо сейчас задушить самоуверенного, наглого ублюдка. Сдавить чуть сильнее, вырвать из него изумлённый вздох, прежде чем перекрыть доступ воздуха в лёгкие окончательно… Беккет смотрит на него с поволокой тёмного, глубоко порочного вожделения — и слегка приоткрывает рот, приглашая. Щупальце скользит внутрь и свивается кольцом, задевая нёбо и внутреннюю сторону щёк. Пульсирует, стоит губам сомкнуться вокруг него, и льнёт к лениво ласкающему языку. Вздрагивает, когда Беккет слегка прикусывает, не то дразня, не то издеваясь. Ест осьминога живьём. — Ещё, — требует он. Одной рукой продолжает играться с извивающимся у своего лица клубком, второй — вцепляется в рукав и тянет Дэйви Джонса ближе. Кладёт его холодную ладонь — ту, что не обратилась в клешню, — себе на бледное бедро. Джонс подчиняется, подаётся ближе, запускает Беккету в рот второе и третье, поменьше предыдущего; его ведёт от бесстыдной, нарочитой пошлости этой картины, от того, как губы раскрываются шире, вбирая щупальца в себя, и энергично движутся вдоль них, словно желая получше распробовать, и как язык сплетается с ними в развратном танце, проходясь по крохотным присоскам. Уже без чужой указки он мажет мокрой ладонью по голой коже Беккета, заставляя его покрываться приятными мурашками; проведя от края к центру, обхватывает щупальцем, в которое превратились несколько пальцев, его окрепшее достоинство. Обвивает в несколько колец, сжимает, проводит от основания до конца и обратно; в ответ Беккет издаёт блаженный вздох, который глушится щупальцами, заполнившими его рот, и отдаётся в них, заставляя трепетать. Ещё несколько раз — и Беккет снова тянет Джонса на себя, отступая к капитанскому креслу. Выталкивает языком и, как только вновь может говорить, хрипло командует: — Ниже. На колени. Хватка щупальца на его члене становится почти нестерпимой; внутри Дэйви Джонса закипает ярость, неизменный отклик на приказной тон этого сухопутного выскочки. Она смешивается с предательским возбуждением, что пузырится под кожей, и только сильнее будоражит. Рывками, словно изломанное, уходящее на дно судно, он опускается перед Беккетом, который вальяжно располагается на месте, что полагает своим законным. Тонкие щупальца бороды отпускают шею, ползут ниже по открытой, горячей коже груди, практически лишённой волос, и живота. Замирают в дюйме от жаждущей прикосновений плоти. — Чего ты ждёшь? Беккет приподнимает одну ногу и опускает Дэйви на плечо, давит, привлекая к себе, заставляя согнуться сильнее. Тот глядит на него снизу вверх — с штормовой ненавистью в глазах, с гневно извивающимися щупальцами возле самого ценного, что есть у всякого мужчины. — Я думал, тебе ещё дорого твоё сердце, Джонс. От этих слов внутри него что-то ломается, больно и безысходно. Дэйви Джонс клокочет, подобно непокорному морю — и опускает голову, мягким безгубым ртом обхватывая член Беккета, влажный и блестящий от предсемени и его собственной слизи. Насаживается, втягивает и присасывается так, как не смог бы ни один живой человек — у проклятого капитана неприхотливая глотка. Сквозь собственное чавканье и хлюпанье слышит, как Беккет блаженно вздыхает, откидываясь на спинку кресла и съезжая чуть ниже, чтобы ещё сильнее открыться ему. Щупальца пользуются этим; пока рот Дэйви Джонса занят, они ползут дальше, лаская чувствительную кожу. Обвивают мошонку и играются с яичками, проскальзывают между ягодиц, щекочут сжатое колечко мышц и влажно обводят его, норовя проникнуть внутрь. Сжимая подлокотник, Беккет выгибается и стонет в голос; его ладонь ложится на треуголку капитана и давит — ниже, глубже, сильнее. И всё это — словно ожившая японская гравюра. Сумасбродная фантазия жены рыбака, истосковавшейся по близости и страсти. Ещё одно доказательство владычества Британской Ост-Индской компании над морями. Ещё одно надругательство над величайшей пиратской легендой.