Девочка-война

Что было дальше, я уже не помнила. Очнулась у своих, в блиндаже на койке. Вокруг были наши, русские солдаты. Я приподнялась, мне дали воды. Я сильно хотела пить, и выпила стакан воды, это привело меня в себя окончательно. Уже у своих я узнала, что мы проиграли в том бою, и половину наших товарищей убили. Про плен меня спрашивали подробно и тщательно, и я все рассказала, кроме конечно же того что к ВСУ приезжал Зеленский, и что там произошло... Меня похвалили за то что я не испугалась, что смогла сбежать. А я даже сама не верила, что избежала смерти. Я вспомнила про свою подругу Юлю, спросила про нее у лейтенанта, может знает, что с ней и где она. Он помолчал немного, а потом задал вопрос: — Она была блондинкой, невысокой с синими глазами? Я кивнула: — Да! Это Юля Воробьева. Где она? Взгляд лейтенанта стал грустным. Он сел со мной рядом, и тихо сказал: — Нет ее больше. Убили Юлю. Погибла в схватке с врагом. — Как?.. — только и смогла произнести я. Я не сразу поверила. Мы, люди, обычно сначала отрицаем то, что слишком ужасно. Но лейтенант не лгал. Он протянул мне документы Юли. Я прижала паспорт подруги к сердцу, упала на койку и заплакала. Лейтенант слегка приобнял меня: — Я понимаю... Я знаю, как это, терять друзей. — Юля... Господи, за что? Такая молодая... Как мне теперь без тебя? — сквозь слезы шептала я. Но делать нечего. Моя подруга мертва, но я — жива. И я солдат. Я должна жить дальше, чтоб воевать, чтоб сражаться с врагами России. И мне пришлось принять это. Неделю все было более-менее спокойно, но ночами все равно слышались взрывы. И часто, лежа ночью, я не могла уснуть. Спали остальные солдаты, а я лежала на узкой койке, накрывшись одеялом, и смотрела в темноту. Я вспоминала отца, мать, погибших друзей, но... не только это. Мне часто вспоминался тот самый день в плену. Близость с Зеленским... это то, что не давало мне покоя. Мне было стыдно за произошедшее, но вспоминая это, я чувствовала сильнейшее влечение. Я и раньше испытывала желание к мужчинам, конечно, но тот случай перевернул во мне все. Я знала, что не должна желать врага, что мне должно быть противно от случившегося, но такого не было. И ночами, вспоминая нашу с ним близость, я удовлетворяла сама себя, уткнувшись в подушку, и прикрывая рот рукой, чтоб быть тихой. После оргазма мне всегда было стыдно. Я не должна была это делать, я ведь русская, я солдат и патриотка! Но фантазии были слишком желанными. Ночью я представляла себе страстный секс с Зеленским, лаская себя пальцами и кончая, еле сдерживая стоны. А днём, стоя вместе со своими боевыми товарищами, сражаясь за Россию, я стыдилась сама себя... Нет, нельзя было это так оставлять! Я должна была прекратить это. Но как же это было сложно... Сладкие фантазии сводили меня с ума, и прекратить это я не смогла. Хоть я и ненавидела врагов, и любила Россию, и стыдилась своей слабости, здесь я оказалась бессильна. Недели через две после моего возвращения из плена, я заметила странную деталь. Меня часто тошнило, иногда болел живот. Поведение у меня стало необычным. То меня тошнило от вида каши, то я съедала этой каши целую тарелку, и потом еще доедала, если кто не съел свою. Солдаты посмеивались, но тоже были удивлены, на меня это не было похоже. А потом... у меня не наступили месячные. Когда задержка была уже четыре дня, я начала понимать, что случилось худшее, что я предполагала. Как теперь быть??? Сказать об этом нашему подполковнику? Но как? Мысли и тревоги замучили меня, а тут еще тошнота. Некоторые солдаты забеспокоились. Мой товарищ Алексеев однажды спросил: — Насть, чего с тобой ? Отравилась чем-то? Я, стараясь быть спокойной, ответила: — Не знаю, возможно... Он посмотрел на меня с тревогой: — А может, инфекция? Это опасно, Насть! Скажи скорей подполковнику, тебе надо в госпиталь. В моих глазах появилась надежда. Могу соврать что заболела, а попаду в госпиталь, и там уже разберусь. Но подполковник, похоже, все понял. Когда я пришла и сказала ему это, он посмотрел на меня так странно, как будто знал, что дело не в инфекции, а в беременности. Но уточнять ничего не стал, а направил меня в ближайшую больницу, служащую сейчас военным госпиталем. В больнице мне сразу сказали, что инфекций нет, и уж тем более нет отравления. Я попросила у врачей тест, и сделав его, увидела две полоски. Я беременна. От Зеленского. И это уже точно... Вся моя жизнь, казалось, рушится. Что мне делать? Рожать я не готова и не хочу. Я бы не родила даже от своего, что уж говорить про вражеского ребенка. Делать аборт? Страшно... Но если оставлю ребенка, то это значит брошу военную службу. Как сказать своим? А родителям? Соврать, что это от нашего солдата? А вдруг догадаются, что нет... Я ведь была в плену, и сроки совпадают. С такимт мыслями я сидела в коридоре госпиталя, закрыв лицо руками. Я была в отчаянии. Я сказала врачам о своем состоянии, показала тест. Меня тут же отвели на УЗИ. Пожилая женщина-врач внимательно смотрела на экран, а потом сказала: — Вы беременны, срок чуть больше двух недель. И она показала мне на экране плодную клетку — моего будущего ребенка. Увидев это, мое сердце сжалось. Она увидела, как мне плохо, и спросила: — Вы одна? Отца нет у ребенка? — Нет... А я ведь еще и солдат. Она вздохнула. Спросила меня: — Будете оставлять , или нет? Я встала перед серьёзным выбором. Сделать аборт или родить? Но и так все было ясно: рожать я не готова и не буду. Я тихо сказала: — Мне... надо подумать. — Конечно, подумайте. А мы пока сообщим вашему начальству, полежите у нас несколько дней. И вообще, если планируете оставить ребёнка, я не советую вам возвращаться на фронт. — Ответила врач. Выйдя из кабинета я села на стул, прикрыла лицо рукой и тихо вздохнула. Мне было жаль убивать ребенка, но оставить я просто не могла и не хотела. И посидев так минут десять, я осторожно постучала в дверь кабинета. Вошла. Женщина сидела за УЗИ аппаратом, была одна в кабинете. Я вошла, села и тихо произнесла: — Я решила. Я... не буду рожать. Врач посмотрела на меня с легким укором. Потом вздохнула: — Это ваше дело. Но... это же дитя ваше, родное. Будет потом вам сыночек или доченька. Любить вас будет. А вы — избавиться хотите от него. Такая молодая, красивая... Слова женщины еще сильнее ранили мое сердце. Я сказала, слегка дрожа: — Вы не знаете мою ситуацию. Вы не понимаете... Врач вздохнула, написала мне на листке бумаги направление. Отдала мне. — Идите в седьмую палату, ждите. Не хотите рожать — ваше право. Я взяла листок, и молча вышла. Я лежала на койке в палате, думая о том, на какой серьезный шаг иду. Слова женщины не выходили у меня из головы. Я приложила руку к животу. Там мое дитя... Ребенок, которого я зачала от Зеленского. И рожать его я не могу, не должна, не хочу. Несмотря на свое влечение к Зеленскому, рожать и воспитывать вражеского ребёнка я не хотела. И я приняла решение, почти не сожалея. Через два часа меня отвели в операционную. Я села в гинекологическое кресло. Девушки врачи и медсестры смотрели на меня как на очередную пациентку. Для них это не было необычным. Я молчала. И только когда медсестра уже хотела ставить мне наркоз, я вдруг , дрожащим голосом спросила: — А ему не будет больно? Медсестра пристально посмотрела на меня, а потом ответила: — Нет. Срок еще слишком маленький, он ничего не чувствует. Это еще не ребёнок, а клетка. А другие медсестры зашептались: — Раньше думать надо было, когда в койку прыгала, а не сейчас! Мне стало стыдно и грустно. Медсестра спросила: — Хотите оставить ребенка? Не будем делать? — Нет, не хочу. Делайте. — Твердо ответила я. Медсестра вколола мне наркоз, и я мгновенно уснула. Что ж я наделала...