Записки на манжетах

      Крупные смоляные кудри до самых лопаток. Черные. Гагатовые. Глаза — лунное серебро. Истинная блэковская порода. Беллатриса — само изящество, даже в растянутых домашних футболках, даже после совместного с Сириусом Азкабана. Два предателя крови, два пожирателя юных сердец. И если с Гарри и Сириусом все было ясно с самого начала, то что до Гермионы… Все были в шоке. Особенно она сама.       Ласкать пальцами бледную кожу — лучшее, что случалось с мисс Грейнджер с тех пор, как она научилась читать. Это лучше, чем апероль на Итальянской Ривьере, лучше, чем новая книга Умберто Эко, и несказанно лучше, чем новая научная степень. — Любовь моя, разведи бедра шире, — она была из тех, кто по телефону превращался в мурлыкающую кошку.       Бедра — это не мосты, разводить шире уже некуда, но Гермиона прикусывает кончик подушки зубами и одним слитным движением расставляет ноги в стороны, упираясь пятками в матрас. — Хорошая девочка.       Гермиона готова отдать все, что в ее власти (диссертацию, пачку исследований, рецензии и маленькую библиотеку), только чтобы Белла не прекращала, только чтобы продолжала мурчать своим хриплым низким голосом. — Ma chère…       Да-да, полный ма шер. Гермиона принципиально не учит французский, только чтобы не спугнуть дрожь, сковывающую ее тело, стоит только Белле открыть рот и заговорить на языке любви.       Секс по телефону в их возрасте — блажь и непотребство, но кто же знал, что так действует на организм отсутствие Беллы в шаговой доступности? Они были вместе с самого начала войны, с семнадцати. Сейчас Гермионе двадцать четыре и, право, даже то, что она аспирант-экстернат, ничуть не скрашивает пресловутое бытие.              Да и какой же это секс по телефону, если человеческие технологии — невозможно хороши, а вебкамера ноутбука прекрасно демонстрирует все то, что Белла видела не раз? — Ma chère, ты так красива, Министерство Магии — паскудники, — Белла накручивает локон на палец и томно улыбается; глаза сверкают.       Те еще паскудники, могли бы дать супруге разрешение на портключ, но все тянут и тянут, а Гермионе томиться тут одной: задыхаться в пыльных библиотеках, купаться на берегу Лигурии, смотреть на каждую курящую женщину щенячьими глазами. Блядство, истинное блядство. Конца и края ему нет, еще чуть-чуть и Гермиона подаст в суд на свое любимое правительство.       Они делают это не первый раз, но стыдливый румянец заливает плечи и шею, Гермиона дрожит под пристальным взглядом, показушно скользит пальцами внутрь, погружая на две фаланги. — Театр оставь для научрука, — Белла скалится, — сделай так, как нравится тебе.       Гермиона чертыхается и сдается, вытаскивает пальцы, оглаживает клитор, чуть надавливая под капюшоном, мягко массирует и раскрывает рот в немом стоне. Аккуратно сжимает сосок, чуть оттягивает в сторону и смотрит, как Белла облизывается, как стягивает футболку, демонстрируя грудь и шрам на левом ребре.       Так некстати в голове всплывает Сириус, по вине которого Белла тогда попала под заклятье Гарри. Бр-р-р, два упрямых упорных идиота, родственники по Богу…       Нечего думать о друзьях, когда тут — такое, когда Белла, распаленная видом, что-то вещает на французском так быстро, что голова кружится.       К дьяволу. Она засудит правительство.