Пустота

      Я не должна была сюда заходить.       Подружка сказала: «Да там просто страшно, поспорим, не зайдёшь?» И я, дура, повелась. Сто рублей, детский спор, гормоны. Она засмеялась и побежала дальше по тропинке, к остановке, к людям, к нормальной жизни. А я осталась перед чёрным провалом двери заброшенного особняка.       Особняк стоял в глубине парка, заросший сиренью и крапивой. Двухэтажный, с выбитыми окнами, с облупившейся штукатуркой, с крыльцом, где доски провалились. Кто-то говорил, что здесь в девяностых убили семью. Кто-то — что просто бросили. Мне было всё равно, я же только зайду на секунду, сделаю селфи и выйду.       Я шагнула внутрь. В нос ударил запах — густой, влажный, сладковато-гнилостный. Пахло сыростью, плесенью, прелой листвой, которую занесло ветром, и ещё чем-то животным — может, здесь ночевали бомжи, а может, звери. Запах оседал на языке, проникал в лёгкие, заставлял дышать чаще.       В прихожей было темно. Свет падал только из выбитых окон — полосами, пыльными лучами, в которых танцевали мириады частиц. Я достала телефон, включила фонарик. Луч вырвал из темноты старую вешалку с ржавыми крючками, осыпавшуюся штукатурку на стенах, груду листьев в углу.       Я сделала шаг. Ещё один. Пол под ногами скрипнул так жутко, что я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Глупо. Это просто старый дом. Просто доски.       Я подняла телефон выше, посветила вглубь коридора. Там стояли трое. Я не успела закричать. Горло сжалось от спазма, и вместо крика вырвался только тонкий, сдавленный всхлип. Телефон выпал из рук, ударился о пол, погас.       — Заходи, раз пришла, — сказал тот, что стоял ближе. Голос тихий, почти шёпот. В темноте я видела только силуэт — широкие плечи, светлые волосы, которые казались седыми в этом свете.       Я развернулась и бросилась к выходу. Дверь захлопнулась перед моим носом. Кто-то толкнул её изнутри — тот, третий, самый быстрый. Я услышала, как лязгнул засов. Старый, ржавый, но всё ещё работающий.       — Не шуми, — сказал голос сзади. Другой, грубее. — Здесь никого нет на километр. Кричи не кричи.       Я закричала. Звук заметался по пустым комнатам, отразился от стен, вернулся эхом и погас, съеденный сыростью. Никто не ответил. Они стояли и смотрели. Трое. Я видела их теперь, когда глаза привыкли — свет сочился из окон, выхватывал лица. Светловолосый с седыми висками, стоял, скрестив руки на груди. Коренастый, с кулаками, которые он медленно сжимал и разжимал, хрустя костяшками. И худой, самый молодой, с татуировкой на шее — паук в паутине. Он кусал губы, и я видела, как проступает кровь.       — Пожалуйста, — выдохнула я. — Я ничего не скажу. Я просто уйду. Я...       — Поздно, — перебил светловолосый. Он шагнул ко мне. Ещё шаг. Я попятилась и упёрлась спиной в стену. Штукатурка посыпалась за шиворот, холодная, колючая. — Ты сама пришла.       Коренастый подошёл сбоку. Я почувствовала запах — его, чужой, смешанный с тем же гнилостным духом дома.       Худой остался у двери, но я видела, как он дышит — часто, нервно.       — Пожалуйста, — прошептала я в последний раз, уже понимая, что это бесполезно.       Светловолосый взял меня за подбородок. Пальцы у него были холодные, но сильные. Он повернул моё лицо к свету, рассматривая, как товар.       — Ничего, — сказал он. — Симпатичная.       И рванул мою футболку. Ткань затрещала и разошлась. Я дёрнулась, попыталась прикрыться руками, но коренастый перехватил запястья и завёл их за спину. Держал он крепко — я чувствовала мозоли на его пальцах, сбитые костяшки.       — Не дергайся, — сказал он. Голос грубый, с хрипотцой.       Светловолосый расстегнул мои джинсы. Молния поехала вниз с противным металлическим звуком. Он стянул их рывком, вместе с трусами. Я дёрнула ногой, пытаясь вырваться, но коренастый прижал меня к стене, лишая возможности двигаться.       — Стоять смирно, — приказал он.       Я замерла. Не от страха — от понимания, что бесполезно. Их трое. Я одна.       Худой подошёл ближе. Я увидела его глаза — расширенные зрачки, блестящие, как у наркомана. Он протянул руку и тронул мою грудь. Пальцы дрожали.       — Какая... — выдохнул он.       — Успеешь, — оборвал светловолосый. — На пол.       Коренастый толкнул меня вниз. Я упала на колени, прямо в пыль, в мелкий мусор, в сухие листья. Бетон больно врезался в коленные чашечки, но я даже не вскрикнула — сжала зубы, чтобы не разреветься.       Светловолосый расстегнул ширинку. Я смотрела, как его руки двигаются — спокойно, без спешки. Как будто он делал это сотни раз.       — Открой рот, — сказал он.       Я сжала губы. Он ждал секунду. Потом кивнул коренастому. Тот схватил меня за волосы, запрокинул голову. Боль прошила кожу головы — он тянул так сильно, что казалось, сейчас вырвет клок.       — Открой, или зубов не досчитаешься, — сказал он. И надавил на щёки пальцами, заставляя разжать челюсти.       Я открыла. Член светловолосого вошёл сразу. Глубоко, до горла. Я закашлялась, забилась, но коренастый держал голову мёртвой хваткой. Член был тёплый, солоноватый на вкус, с горьковатой каплей предэякулята на языке.       — Соси, — приказал светловолосый. — И не вздумай кусать.       Я сосала. Что мне оставалось делать? Язык двигался сам по себе, обводя головку, скользя по стволу. Губы смыкались, растягивались, привыкая к толщине. Из глаз текли слёзы, смешиваясь со слюной, капали на пол.       Коренастый тем временем задрал мои ноги. Я стояла на коленях, но теперь ещё и на локтях, задница поднята, лицо вдавлено в член. Я чувствовала, как он раздвигает мои ягодицы пальцами, как плюёт на руку и проводит по анусу.       — Узкая, — прокомментировал он. — Разработаем.       И вошёл пальцем. Я дёрнулась, замычала вокруг члена. Палец был грубый, сухой, он толкался внутрь, растягивая, причиняя боль. Я зажмурилась, пытаясь дышать через нос, но нос был забит слезами и пылью.       — Давай второй, — сказал светловолосый.       Коренастый вставил второй палец. Теперь боль стала острее — я чувствовала, как разрываюсь изнутри, как мышцы протестуют, но он не останавливался. Трахал меня пальцами, пока я сосала член, и сзади было мокро от его слюны.       Худой стоял рядом, наблюдал. Он уже расстегнул ширинку и дрочил, глядя на меня. Член у него был длинный, тонкий, с красной головкой. Он кусал губы, и я видела, как течёт кровь, смешиваясь со слюной.       — Хочу в рот, — выдохнул он. — Можно?       — Жди, — ответил светловолосый.       Он вышел из моего рта и кивнул коренастому:       — Давай её на пол. На спину.       Коренастый развернул меня, уложил на холодный бетон, раздвинул ноги. Светловолосый отошёл к стене, давая место.       — Теперь моя очередь, — сказал коренастый.       Я почувствовала, как головка его члена упирается в киску. Он даже не смотрел — просто ткнулся и вошёл. Резко, глубоко, сухо. Я закричала — в голос, громко, потому что боль была невыносимой. Он не слушал. Он трахал меня жёстко, вбиваясь в бетон, в пыль, в листья, не глядя на лицо, не слушая крики.       — Заткнись, — сказал он, и влепил пощёчину.       Голова мотнулась в сторону, в глазах потемнело. Щека загорелась огнём.       Он продолжал вбиваться, и каждый толчок отдавался болью во всём теле. Я перестала кричать — только всхлипывала, сжимаясь под ним. Светловолосый встал у моей головы. Его член снова был твёрдым.       — Открой рот, — сказал он.       Я открыла. Потому что устала сопротивляться. Потому что поняла — это не закончится, пока они не насытятся. Он вошёл в рот, а коренастый продолжал трахать киску. Я лежала на спине, распятая между ними, с двумя членами внутри. Каждый толчок отдавался в теле, заставлял вибрировать, кричать без звука.       Коренастый вдруг вышел и перевернул меня на живот. Рывком, за волосы, заставил прогнуть спину.       — Раком, — приказал он.       Я встала на четвереньки. Руки дрожали, подламывались, но он держал меня за бёдра, фиксируя. Вошёл сзади — снова в киску, но теперь угол был другим, и боль стала острее.       — Соси, — сказал светловолосый, сунув член в рот.       Я сосала, давясь, чувствуя, как пыль набивается в нос, как слёзы капают на пол.       Худой подошёл сбоку, взял мою грудь в ладони. Сначала просто сжимал, потом надавил на соски. Я замычала, пытаясь отстраниться, но он вцепился сильнее, выкручивая. Боль прошила грудь, острая, режущая.       — Не трогай, — простонала я, насколько позволял член во рту.       Он выкрутил сильнее. Я зашлась в крике, дёрнулась, и коренастый влепил мне шлепок по ягодице — звонкий, обжигающий.       — Смирно, — рявкнул он.       Шлепок повторился. Потом ещё. Ягодицы горели, но боль от выкрученных сосков была сильнее. Худой не отпускал — он играл с ними, тянул, крутил, пока я не зарыдала в голос.       Светловолосый вышел изо рта и жестом велел худому встать на его место.       — Давай в рот, — сказал он.       Худой с готовностью сунул член. Он был длинный, тонкий, доставал до горла, заставлял давиться. Я сосала, захлёбываясь слезами, а коренастый сзади всё трахал, вбиваясь в киску жёсткими толчками.       Светловолосый тем временем подошёл к моей голове сбоку. Я увидела его член — снова твёрдый, готовый. Он взял меня за волосы, приподнял голову, насколько позволял член худого во рту.       — Смотри, — сказал он.       Руки сомкнулись на горле. Сначала просто сжали, перекрывая дыхание. Я забилась, попыталась оторвать его пальцы, но коренастый держал меня за бёдра, а худой — за голову. Я не могла двигаться, не могла дышать.       — Тише, — сказал светловолосый спокойно. — Не дёргайся.       Он сжал сильнее. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Я почувствовала, как тело слабеет, как перестаю чувствовать толчки сзади, как уходит боль от выкрученных сосков — остаётся только темнота и гул.       Он отпустил. Я вдохнула — жадно, судорожно, захлёбываясь воздухом. Кашляла, давилась, слёзы текли ручьём.       — Ещё раз, — сказал он и снова сжал горло.       Я провалилась в темноту быстрее. На секунду — или на минуту? — потеряла сознание. Очнулась от того, что коренастый вышел из меня и перевернул на спину.       — Живая? — спросил он равнодушно.       Я не могла ответить. Только хрипела, пытаясь вдохнуть.       Светловолосый наклонился, вглядываясь в моё лицо. Потом кивнул.       — Нормально.       Они меняли позы снова и снова. Я потеряла счёт времени.       Коренастый трахал меня в киску, пока светловолосый был в моём рту. Потом они менялись — светловолосый в киску, коренастый в рот. Худой всё это время дрочил, глядя на нас, или вставлял пальцы мне в зад, или выкручивал соски, заставляя кричать.       Иногда они брали меня вдвоём — один в киску, один в рот. Иногда втроём — худой залезал пальцами в зад, пока двое трахали остальные дыры. Иногда останавливались, пили воду, перешучивались, а я лежала на полу, голая, дрожащая, и ждала продолжения.       — Поверни её, — говорил светловолосый.       Меня переворачивали. Снова раком, снова на спину, снова на бок.       — Раздвинь ноги.       Я раздвигала. Потому что если не раздвину — ударят.       — Соси.       Я сосала.       — Не смыкай зубы.       Я не смыкала. Моё тело перестало быть моим. Оно было просто вещью, которую они использовали. Тёплой дыркой, которую можно трахать. Ртом, который можно заполнять. Задом, который можно растягивать.       Коренастый вошёл в попу без подготовки. Я закричала, дёрнулась, но он держал меня за бёдра, вбиваясь глубоко, разрывая изнутри.       — Кричи, — разрешил он. — Мне нравится.       Я кричала. Пока он трахал меня в зад, пока светловолосый стоял в очереди, поглаживая свой член, пока худой ждал своей дыры.       Они не кончали. Они просто трахали меня по кругу. Снова и снова. Без остановки. Без жалости. Без конца. Когда коренастый выходил из попы, заходил светловолосый. Когда светловолосый выходил из киски, заходил худой. Когда худой выходил изо рта, заходил коренастый.       Круг. Бесконечный круг.       Я перестала чувствовать боль. Перестала чувствовать вообще что-либо, кроме тупого давления в дырах. Тело работало само — рот открывался, ноги раздвигались, задница поднималась. Я была куклой. Тряпичной куклой, которую насилуют уже который час.       — Хватит, — сказал наконец светловолосый. — Пора заканчивать.       Они остановились. Я лежала на полу, не в силах пошевелиться. Из меня текло — слюна, кровь, выделения. Всё смешалось в липкую лужу подо мной.       — Подними её, — приказал светловолосый.       Коренастый схватил меня за волосы и поставил на четвереньки. Я висела на его руке, как тряпка, не в силах держаться сама.       — Поставь раком, — сказал светловолосый. — Попой к нам.       Коренастый развернул меня, заставил упереться руками в пол. Я стояла на четвереньках, голая, дрожащая, с текущим изо всех дырок. Сзади было растянуто, мокро, больно.       — Кто первый? — спросил коренастый.       — Ты, — ответил светловолосый. — В киску. Я в попу. А ты, — он кивнул худому, — на лицо.       Коренастый зашёл сзади, раздвинул мои ноги и вошёл в киску. Легко, почти не встречая сопротивления — там было мокро, растянуто, безразлично. Он двигался быстро, жёстко, вбиваясь глубоко.       Светловолосый встал сзади и вошёл в попу. Я застонала — тупая боль отдалась в пояснице. Два члена внутри сразу, два толчка в разном ритме, растягивающие, разрывающие.       Худой подошёл спереди, встал на колени перед моим лицом. Его член был твёрдый, с каплей предэякулята на головке.       — Открой рот, — сказал он.       Я открыла. Он вошёл глубоко, почти до горла. Так мы и стояли. Четыре тела, сцепленные в одну бесформенную массу. Три члена в трёх дырах. Я была центром, осью, вокруг которой они двигались.       Коренастый кончил первым. Я почувствовала, как напрягся его член внутри киски, как дёрнулся, и горячая струя залила матку. Густая, обильная, тёплая. Он замер на секунду, потом вышел.       Светловолосый продолжал трахать попу, не останавливаясь. Худой всё ещё был во рту, двигаясь в том же ритме.       — Теперь я, — сказал светловолосый.       Он ускорился, вбиваясь глубоко, почти выходя и снова входя до упора. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как нарастает напряжение. Он кончил в попу. Горячая сперма залила задницу, смешиваясь с кровью и выделениями. Я чувствовала, как она вытекает, стекает по ногам.       Худой остался последним. Он кончал мне в рот — долго, сильно, заливая горло. Я глотала машинально, потому что он зажимал нос, заставляя дышать ртом. Сперма была горькая, солёная, её было много.       Я рухнула лицом в пол, тяжело дыша. Из меня текло — изо всех дырок сразу. Сперма, кровь, слюна — всё смешалось на полу в липкую лужу.       — А теперь, — сказал светловолосый, — встань на колени.       Я не двигалась. Коренастый подошёл, схватил за волосы, поставил раком, лицом к ним. Я стояла на четвереньках, голая, дрожащая, с текущим изо всех дырок.       Они встали вокруг.       — Открой рот, — сказал светловолосый.       Я открыла. Потому что уже не могла не открыть. Потому что внутри что-то сломалось, и я просто делала, что говорят. Он начал писать мне в рот. Тёплая струя ударила в губы, в язык, в горло. Горькая, солёная, обжигающая. Я глотала — машинально, потому что он зажимал нос, заставляя дышать ртом.       Потом коренастый. Его струя была сильнее, пахла резче. Она залила лицо, волосы, грудь, смешиваясь со спермой. Я зажмурилась, чувствуя, как моча течёт по коже.       Потом худой. Он дрожал, и струя била неровно, заливая щёки, лоб, губы.       А потом светловолосый сказал:       — А теперь я хочу кое-что попробовать.       Он отошёл, потом вернулся. Я не видела, что он делает, пока не почувствовала — его член, мягкий, вялый, ещё мокрый от мочи, толкается мне в попу.       — Раздвинь ей, — сказал он коренастому.       Коренастый раздвинул мои ягодицы. Вялый член светловолосого вошёл легко — слишком легко. Он был мягкий, скользкий, почти неощутимый внутри.       А потом он начал писать. Прямо в меня. В попу. Тёплая струя ударила изнутри, заполняя кишки. Я почувствовала, как моча разливается внутри, горячая, обжигающая. Она заполняла меня, растягивала, вытекала обратно по его члену.       — Охренеть, — выдохнул коренастый, глядя, как моча вытекает из моей попы на пол.       Светловолосый кончил писать, вышел. Из меня полилось — тёплая, жёлтая жидкость смешалась со спермой и кровью на полу.       — Красиво, — сказал он спокойно.       Они отошли, застёгивая ширинки.       Я осталась стоять на четвереньках в луже собственной мочи, спермы, крови и слёз. Мокрая, липкая, вонючая. Из попы всё ещё вытекало, капало на пол.       Светловолосый огляделся, нашёл на полу грязную стеклянную бутылку — из-под колы, с остатками жидкости на дне, в пыли и грязи.       — На память, — сказал он.       Он подошёл, наклонился и, не глядя, вставил бутылку мне в зад. Холодное, грязное стекло вошло легко — слишком легко. Я застонала, дёрнулась, но коренастый прижал меня к полу, не давая двинуться.       — Стоять, — сказал он.       Бутылка вошла глубоко. Я чувствовала её внутри — твёрдую, чужую, холодную. Края горлышка царапали стенки.       — Пусть постоит так, — сказал светловолосый. — На память.       Они засмеялись.       — Ты свободна, — сказал он. — Можешь идти.       Они ушли. Хлопнула дверь. Засов лязгнул снаружи.       Я не знаю, сколько прошло времени. Я лежала на полу в луже собственной мочи, спермы и слёз. Бутылка была внутри — холодная, твёрдая, чужая. Я чувствовала её каждым движением, каждой мышцей. Края горлышка впивались в стенки, напоминая о том, что произошло.       Тело не слушалось. Оно просто лежало, тяжёлое, разбитое, чужое. Из меня всё ещё текло — по ногам, по животу, на пол. Запах стоял такой, что кружилась голова — сырость, плесень, прелые листья, моча, сперма, кровь. Всё смешалось в один тяжёлый, тошнотворный коктейль.       Я смотрела в потолок. Там были дыры, обрывки проводов, тени. И вдруг увидела телефон. Он лежал в углу, у стены, там, куда упал, когда я выронила его в самом начале. Экран был тёмный, но он был там. Метрах в трёх от меня.       Я смотрела на него долго. Может, минуту. Может, час. Потом попыталась пошевелиться. Боль пронзила всё тело — от выкрученных сосков, от разорванной попы, от синяков на бёдрах, от ссадин на спине. Я зашипела сквозь зубы, но не остановилась.       Я поползла. Медленно, сантиметр за сантиметром. Бутылка внутри двигалась, царапала, заставляла замирать и ждать, пока боль утихнет. Руки скользили по луже, по собственной моче и сперме. Я оставляла за собой мокрый след.       Метр. Ещё полметра. Ещё. Я дотянулась. Пальцы сомкнулись на холодном пластике. Я подтянула телефон к себе, нажала на кнопку. Экран засветился — спасибо, зарядка ещё была.       Я набрала 112.