Burning Threads

2 февраля. 2006 год. Пятница.

Роппонги дышит промозглой сыростью. Февральская гниль пробирается под куртку, липнет к коже, но стоит только поднять глаза — и тут же мокрый асфальт вспыхивает огнями, такими яркими и агрессивными, будто сам город пытается согреться, разжечь внутри себя пожар, чтобы не заледенеть к чертям собачьим. За стойкой поправляю передник — дурацкая рабочая привычка, успокаивает. Глубокий вдох — и в нос ударяет гремучая смесь: прогорклое масло с нашей вечной сковородки, химозное средство для стёкол, и…. боже, опять этот едкий, дешёвый табачный дым, просачивающийся с кухни. Грёбаный Лью. Мы же просили его выходить на задний дворик. Ну сколько можно? Голова начинает гудеть — сначала тихо, где-то в затылке, а потом раскатывается по всему черепу, как маленький, но настойчивый барабан. Рука ныряет в карман передника, нащупывая блистер с таблеткой. Обычная плата за пятничный ад. — Каори! Голос Ами врезается в шум зала, как лезвие. Поднимаю глаза — и тут же натыкаюсь на неё: она уже несётся ко мне, блондинистый хвост хлещет по спине, как знамя. Даже сквозь толпу вижу эту её коронную, уверенную, чуть грозную походку. Сейчас она похожа на генерала перед битвой, хотя обычно это совсем не так — обычно она просто активная и весёлая Хоушино. — Заказ на стол семь, давай, не тупи! Коротко кивнув, краем уха улавливаю лёгкую усмешку в её голосе. Поднос в руки — и ввинчиваюсь в толпу. Люди вокруг кажутся игрушечными, а я — просто невидимый дирижёр этого балагана. Звон бокалов. Шорох шагов. Смех, вырванный из чужого горла и тут же утонувший в общем гуле. Балансирую поднос, ловя каждое движение краем глаза: вот женщина поправила волосы, вот мужик через стол наклонился к собеседнику, вот официант-стажёр ловко обходит толпу. Как можно не замечать столько деталей сразу? Странно. Все вокруг будто слепые. Проношусь мимо барной стойки — там уже привычно сидит и скучает Ноа. Чиркает что-то в своём блокноте, ожидая заказы. Чёрные волосы упали на плечи, скрывая половину лица, но её серо-зелёные глаза всё равно сканируют зал — цепко и внимательно. Наша Фьёзимори всегда видит больше всех, просто молчит. Ловлю её взгляд, в котором читается привычное: «Я всё вижу, но скажу после. Работай, Сакурано». Мы это делаем всегда. Переживаем смену, а потом со смаком перемываем кости каждому треш-клиенту. Коих в «Роппонги Хайтс» немало. Переместив взор ко входу оглядываю Таканаши. Её пепельные волосы струятся по плечам, а голубые глаза скользят по входящим с бездушной точностью сканера. Встретила, отвела, усадила и по новой. Алгоритм. Она смотрит сквозь людей, не цепляясь за детали, — то, чему я всегда завидовала именно у Рионы. Потому что я так не смогла бы. Я вечно выискиваю каждую соринку, каждого странного гостя. Моя голова — это коллектор мелочей, и, кажется, утром я частенько просыпаюсь с дикой головной болью именно от переизбытка лишней информации. Ну не могу я остановиться. Рядом с ней, ближе к подсобке, молча перебирает пустые бокалы Хикари. Моя старшая сестра. Розовые волосы мягко блестят под лампами, а в глазах — ровно столько тепла, сколько не хватает этому шумному муравейнику. Она здесь не работает, но почти каждую пятницу, или просто когда ей скучно, приходит к середине смены и просто помогает. Я никогда не спрашиваю зачем, да и она не объяснила бы. Так что это уже своего рода традиция. Приходит, молча берёт бокалы, чуть наклоняет плечо и бросает мягкое: «Позволь мне». Наша тихая опора. Маленький якорь в этом вечном шторме. — Каори, закуски ещё захвати и не урони! Прибью! Голос Ами снова бьёт по ушам, а я едва успеваю увернуться от чьего-то локтя. Поднос ходит ходуном, пока я маневрирую между столов. В зеркале за барной стойкой мелькает моё отражение — цепляюсь за него взглядом. Огненно-рыжий хвост болтается в такт движениям, янтарные глаза смотрят с привычной, чуть настороженной цепкостью. Я вижу всё. Даже если никто вокруг не замечает, я вижу. Это моё проклятье и мой дар одновременно. --- Смена со временем всё больше разгорается. Звон стекла, запах кофе, смех. Лью всё же получает по шапке от Ами — замечаю, как она подходит к кухне и что-то рявкает на него. Здоровый мужик сразу закатывает глаза и выскакивает с сигаретой между зубов на задний двор. Хоушино тут же довольно улыбается — больше всех её раздражает запах его сигарет. Дешёвые, вонючие. Даже я такие никогда не курила и не стала бы. — Я сегодня почти не спала, — роняет Ноа, когда мы пересекаемся взглядами. Голос тихий, уставший. — Эти туристы выматывают, блять. Почему именно наш ресторан? Это центр Роппонги, тут таких сотни! Им тут мёдом, что ли, намазано? Или Лью действительно вкусно готовит? — Мёдом, но очень дорогим. По поводу шефа сомнения присутствуют, — фыркаю я, пробегая в голове лица клиентов. Странные. Раздражающие. Милые. Я люблю их анализировать, даже когда вымораживает до костей. Это какое-то извращённое удовольствие. Мимо бесшумно проскальзывает Риона с подносом напитков для вип-зоны. Хостес у нас таскает заказы только для таких шишек. Надеюсь, Таканаши сегодня урвёт приличные чаевые. Она останавливается на секунду и шипит мне в ухо, кивая в сторону столика у окна: — Глаза в оба. Тот мужик слишком странно на вас смотрит и что-то строчит в блокнот. Провожаю взглядом её пепельную макушку — внутри сразу что-то холодеет. Если уж Риона обратила на что-то внимание, значит, реально какая-то дрянь. Она замечает только то, что действительно важно. Её внимание редкое, но всегда бьёт в точку. Сестра, не поднимая головы от бокалов, бросает на меня мягкий взгляд — тёплый, спокойный. Молчаливая поддержка, знакомая с самого детства. Перевожу взгляд на того мужика, оцениваю его блестящую лысину и тихо хмыкаю, увидев настоящий оазис посреди седых зарослей его головы. Волосы есть только по бокам и сзади, а макушка сияет, отражая свет наших ламп. Смешная причёска. Эта картинка точно останется со мной на всю ночь — будет всплывать перед глазами в самый неподходящий момент. Тем временем смена всё тянется, как жвачка. Ресторан набивается до отказа, запахи еды, алкоголя и пота смешиваются в душный, почти удушливый коктейль. Если честно, я даже не замечаю, как часы показывают одиннадцать, когда последние гости наконец вываливаются на улицу, оставляя после себя только эхо смеха и лёгкий запах шампанского. Мы выдыхаем хором — этот вздох слышен даже сквозь гул остывающего зала. Ами устало прислоняется к столу, и я вижу, как дрожат её пальцы. — Пятница... это просто жесть, — выдыхает она. — Зато теперь мы в клуб, — отзываюсь я, пока напряжение рабочего дня начинает сползать с плеч, уступая место предвкушению. Мы заранее подготовились: косметика, наряды, маленькие сумки — всё собрано ещё с утра и притащено с собой специально для похода в клуб, прямо как и договаривались. — Ну что, поехали? — Риона обводит нас холодным и уверенным взглядом. — Да, быстрее. Я уже хочу эти ягодные шоты из нового меню, — вопит Ами, почти подрываясь с места. Голос звучит с жадной, почти хищной ноткой. --- Выходим на улицу — и центр Роппонги тут же обхватывает нас своими привычно шумными лапами. Бас из клубов, коих тут немало, просачивается даже сквозь закрытые двери, вибрируя прямо под рёбрами. Сворачиваем на знакомую улицу, где находится наше любимое заведение. Неон разливает по мокрому асфальту ядовито-розовые и синие разводы. Ёжусь, руки тут же залезают в кармашки кожаного пальто — ветер пробирается под воротник. — Блять, холодно. — Февраль, Сакурано, — лениво роняет Ноа, окинув меня саркастичным взглядом. — Сюрприз. — Да иди ты! Знаю. Ами чуть фыркает, оглядывая меня с наигранным прищуром. — Ты каждый год удивляешься зиме, — отмечает Хоушино. Её голубые глаза под светом фонаря горят красиво, почти хищно. — Это уже традиция. — Я просто надеюсь, что однажды она не придёт, — пожав плечами, выдаю свои недовольства, глядя на неё «невинным» взглядом. Зиму я и правда не особо лелею. Весна или осень мне больше по душе. Летом слишком жарко, зимой слишком холодно. Остальное — идеальный баланс вселенной, когда хочется жить и цвести. Остановившись на светофоре, бегаю глазами вокруг. Фары машин размазываются в длинные светящиеся полосы. Откуда-то из переулка, куда и держится весь наш путь, басы лупасят в полную силу. Оглядываюсь на подруг — Ами распускает хвост, тряхнув волосами. Сразу складывается впечатление, что она не в клуб идёт, а на обложку модного журнала. Всё как обычно, в этом вся Хоушино, за что я её и люблю. Ноа усмехается, отпуская шпильку про кастинг шампуня, Ами мгновенно шипит в ответ: «Завидуй молча». Их привычная пикировка звучит так уютно, как старая пластинка. Таканаши приходится искать взглядом на пару секунд дольше — она идёт, как всегда, чуть в стороне. Взгляд холодный, сканирующий, но расслабленный. — Ты опять людей считаешь? — спрашиваю, ловя на себе этот взгляд. — Привычка. — Ты странная. Добавляю мило и по-свойски улыбнувшись. Типичная Риона: показывает клыки, особенно когда устаёт после смены. Если бы мы попали в шпионский боевик, она была бы тем самым странным офицером с нестандартными методами, который на деле — главный заводила. — Кстати, — голос Ами вырывает меня из мыслей, — тот лысый мужик... — Который на вас пялился? — подхватывает Ноа. — Да-а. Он самый! Я тихо смеюсь, потому что перед глазами снова всплывает его сияющий «оазис». — Лысина у него легендарная. — Я думала, ты скажешь «просто отпадная», — хмыкает Ами. — Нет. Именно легендарная. Девчонки прыскают, и смех летит по холодной улице, смешиваясь с паром изо рта. Хикари идёт рядом и вдруг поправляет рукав моего пальто. Как в детстве. Чувствую это прикосновение почти кожей. — Ты устала, — говорит она тихо. — Мы все устали. — У тебя опять мигрень? Пожимаю плечами, но киваю. — Уже отпустило. Она смотрит своим фирменным взглядом — тот самый режим «заботы включён». Точная копия мамы. Вздыхаю и бросаю «всё нормально», зная, что она долго бороться не будет. Но сегодня мне правда легче. Таблетка сделала своё дело, а холодный ветер и трёп девчонок выдувают остатки рабочего шума из гудящей головы. Проходим мимо ярко освещённой витрины, и я ловлю своё отражение. Хвост растрепался. Выдёргиваю резинку, и огненно-рыжие волосы тяжело падают на плечи. По коже головы разливается приятное облегчение, запускаю пальцы в корни, массирую. Работа высасывает все соки, но почему-то именно после неё я чувствую себя по-настоящему живой. — О чём думаешь? — спрашивает Ноа, заметив мой поплывший взгляд. — О том, что сегодня было слишком много туристов. — Сегодня было слишком много идиотов, — поправляет Ами. — Согласна, — кивает Ноа. Снова смеюсь, и девчонки подхватывают эту эстафету. — А тот парень в красной куртке... — начинаю я, вспоминая одного из запоминающихся клиентов. — Опять завис? — тут же подхватывает Ами. — Он минут пять стоял у окна, — добавляет Ноа. — Я смотрят на него вспомнила игровые автоматы в Киото. — О да, там частенько начали ломаться автоматы. Добавила Ами, а затем мы свернули ещё раз, и музыка из клуба стала громче. Басы проникают под рёбра, начинают диктовать свой ритм. Люди вокруг — шумнее, смех громче, в воздухе висит горьковатый сигаретный дым. Рабочая усталость отступает. — Я реально уже очень хочу те ягодные шоты, — говорю, и голос звучит громче, чтобы перекрыть шум улицы. — Ты о них весь вечер твердишь, — закатывает глаза Ами, но я вижу в её взгляде ту же искру. У входа в клуб уже толпится народ. Охранник с каменным лицом лениво перебирает айди. Свет неоновой вывески падает на лицо Рионы, делая его ещё более холодным и отстранённым. Она первая проходит внутрь, даже не оборачиваясь. Ами поправляет волосы, Ноа бросает последний сканирующий взгляд на улицу. Старшая Сакурано касается моего локтя — легко, почти невесомо. Глубокий вдох. Бас уже резонирует в груди. Ещё секунда — и мы ныряем в эту гудящую, потную, пьяную ночь. Смех вырывается короткий, сдавленный, и тут же тонет в рёве улицы. Машины проносятся мимо, басы из клубов долбят в переулках так, что вибрирует под рёбрами. Внутри что-то переключается — щелчок. Рабочая усталость отступает, будто её вымывает из вен, а на смену приходит другое: густое, горячее, почти сладкое предвкушение. Сердце бьётся чаще — и не понять: от холода это или от того, что сейчас начнётся совсем другая жизнь. Входим. И сразу — удар. Бас врезается в грудь, как кулак, проходит сквозь рёбра, застревает где-то в горле. Пол дрожит под ногами, и эта вибрация поднимается по икрам, по бёдрам, заставляет тело откликаться раньше, чем успеваю что-то подумать. Световые лучи режут пространство, выхватывают из темноты то чей-то оскал, то блеск пота на виске, то пустой взгляд в никуда. Воздух густой, липкий. Оседает на языке, и почти чувствую его вкус — кислый, с горчинкой. Пахнет алкоголем, потом, сигаретным дымом и сладковатым химическим запахом энергетиков. — Вот это жара, — голос Ами пробивается сквозь шум, но слышу его будто через вату. Она оглядывает зал, и в её глазах вспыхивает что-то хищное. — Обожаю это ощущение. — Да уж, — выдыхаю я, и собственный голос кажется чужим, приглушённым. — Похоже, мы в эпицентре хаоса. Тело уже начинает двигаться само, ловить ритм. Кровь бежит быстрее, мышцы слегка напрягаются, готовые к чему-то, чего я сама ещё не понимаю. Глаза живут отдельно — сканируют толпу, цепляются за лица, движения. И тут — стоп. Парень. У барной стойки. Стоит немного в стороне, и толпа обтекает его, как вода камень. Светлые, почти белые волосы падают на плечи, и в этом неоновом месиве они кажутся чужими, не отсюда. Глаза светло-зелёные, с серым отливом, смотрят спокойно, почти лениво, но чувствую — он видит всё. Каждого. Меня тоже. Не улыбается, не двигается, просто держит стакан, и пальцы сжимают стекло медленно, без напряжения. Интересный. Чуждый этому хаосу. Как будто не часть толпы, а наблюдатель за стеклом. Отвожу взгляд слишком быстро. Слишком резко. В шее что-то щёлкает. Но боковым зрением всё равно продолжаю его замечать. Как наклонил голову. Как сжал стакан чуть сильнее, когда кто-то рядом громко засмеялся. Как его плечи остаются неподвижными, пока все вокруг дёргаются в такт музыке. Странный. Опасный? Не знаю. Но внутри что-то холодеет и теплеет одновременно. — Каори, идём сюда, ягодные шоты! — Ами хватает за локоть, и я вздрагиваю от неожиданности. Пальцы у неё горячие, цепкие. Позволяю себя тащить, но он всё равно остаётся на периферии, как заноза под кожей. Пока пробираемся сквозь толпу, замечаю какую-то троицу. Они идут прямо к тому странному типу. Входят с другим настроением — не как гости, которые уже тут, а как те, кто знает: это их территория. Будто на деловые переговоры пришли, а не веселиться. Первый — высокий. Длинные, до плеч, двухцветные волосы заплетены в две косы. По центру и концы каждой — блонд, остальное — тёмное. Глаза странные: тёмные, почти фиолетовые, в неоновом свете кажутся просто бездной. Смотрят спокойно, даже лениво, но в уголках губ прячется лёгкая улыбка — загадочная, уверенная. От него веет харизмой так, что воздух вокруг будто наэлектризован. Ходячий секс, ей-богу. Второй — чуть ниже. Волосы что-то среднее между маллетом и каскадом, блонд с голубыми прядями, которые вспыхивают в неоне, как бензиновые разводы. Глаза тоже странные: светло-карие с серым отливом. Смотрит иначе — напряжённо, внимательно, будто постоянно что-то просчитывает. Лицо застывшее, но в движениях нет торопливости. Просто готовность. Третий — короткостриженый. Чёрные волосы, резкие черты, взгляд, который режет, как лезвие. Шрам на полголовы — жуткий. Фигура мускулистая, двигается легко, пружинисто, будто в любой момент может взорваться действием. Они идут вместе, но не разговаривают. Не смотрят друг на друга. Просто присутствуют, и этого достаточно, чтобы понять: эти трое — не гости. Они что-то другое. Слишком уверенные. Слишком спокойные в этом хаосе. Интересно. И немного страшно. Возвращаю взгляд к девчонкам. Ами уже у барной стойки, машет рукой, подзывает бармена, её голос звенит даже сквозь басы. Ноа стоит чуть в стороне, сканирует толпу своими серо-зелёными глазами. Риона — тень у края, холодная и неподвижная. Хикари мягко улыбается, но вижу, как её пальцы нервно теребят край рукава. — Ну что, кто первый? — Ами подмигивает, и перед нами появляются маленькие стаканчики с ярко-ягодной жидкостью. Беру один, опрокидываю в себя. Жидкость слегка обжигает язык, немного щиплет, но тепло разливается по горлу, падает в желудок приятной тяжестью. Мы смеёмся, обсуждаем смену, забавных клиентов, но мой взгляд снова и снова возвращается к тому парню у барной стойки. Сидит неподвижно, почти растворяется в тени, но я всё равно замечаю каждую деталь. Как его плечи слегка наклоняются, когда кто-то проходит слишком близко. Как прислушивается к звукам, даже не поворачивая головы. Как пальцы обхватывают стекло — медленно, без напряжения, но чувствую: в любой момент они могут сжаться и раздавить его. — Каори, ты что, снова на него смотришь? — Ами тычет локтем в бок, и я вздрагиваю. — Не знаю... просто он... блять, пиздец странный, — выдыхаю, не отрывая глаз. Внутри что-то скребётся, неприятное, холодное. — Не могу понять, что в нём такое. Даже жутко, знаешь. Как будто он не человек, а... не знаю. Что-то другое. — Странности везде — это наш новый девиз, — усмехается Ноа, поднося бокал к губам. Её взгляд холоден, но я вижу — она тоже его заметила. Музыка взвивается, темп ускоряется, свет начинает мигать быстрее, резать глаза. Толпа плотнеет, давит со всех сторон. Кто-то толкает Риону, но она даже не шевелится, только отступает на полшага. Чувствую, как тело начинает откликаться на ритм помимо воли. Бёдра чуть покачиваются, плечи двигаются, волосы развеваются от движения воздуха. Ами хохочет, её смех заразителен, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Но внутри — напряжение. Сидит где-то под ложечкой, сводит мышцы живота. И тут начинается хаос. Будто знала. В зал врывается группа парней. Чувствую их раньше, чем вижу. Воздух меняется — становится гуще, тяжелее, будто перед грозой. Их движения резкие, агрессивные, взгляды — прямой вызов. Толпа реагирует мгновенно: кто-то шарахается, кто-то вжимается в стены, кто-то замирает, как кролик перед удавом. Моё тело отзывается мгновенно — адреналин впрыскивается в кровь, сердце ухает вниз, а потом заходится бешеным стуком где-то в горле. Ладони становятся липкими. — Сука... — выдыхает Хоушино, и её пальцы сжимают бокал так, что костяшки белеют. — Похоже, нас ждёт драма. Замечаю, как парень у барной стойки слегка двигается. Едва заметно. Плечи разворачиваются, подбородок чуть приподнимается. Он по-прежнему не улыбается, но его глаза теперь следят за каждым движением в зале. Чувствую — он уже всё знает. Уже просчитал, кто куда пойдёт, кто ударит первым, кто упадёт. — Кто это вообще? — шепчу я, и голос срывается, звучит хрипло. Адреналин сушит горло. — Не знаю, но кажется, сейчас будет драка, — отвечает Ноа. Её голос тихий, ровный, но я слышу в нём сталь. Она уже собрана, уже готова. Толпа гудит, шепчется. Чужаки подходят ближе. Один из них задевает Ами локтем — грубо, намеренно. Вижу, как её глаза вспыхивают яростью, желваки играют на скулах, но она держится. Сжимает челюсти так, что, кажется, зубы сейчас треснут. — Держитесь, девчонки, смотрим, но не лезем. Хоушино, если что в твой камень огород! — бросаю я, и взгляд уже мечется по залу, выискивая пути отхода. Расстояние до выхода. Укрытия. Лица, которые могут стать угрозой. Всё это проносится в голове за секунду. А потом начинается. Один из чужаков толкает парня у барной стойки. Того самого, со светлыми волосами и холодным взглядом. Замираю от того что внутри всё обрывается и летит в пропасть. Тот парень резко поднимается, в этом движении столько спокойной силы, что перехватывает дыхание. Одно лёгкое, почти ленивое движение — и оба нападавших летят на пол, будто их сбило невидимой волной. Толпа ахает, кто-то вскрикивает, но он уже не двигается. Просто убрал препятствие. Как будто смахнул пыль с плеча. Переведя взгляд на того высокого с косами - вижв как тот делает то же самое с другим участником — вырубает его одним движением, почти механически, без усилий. Слишком легко. Слишком быстро. Третий, короткостриженый, стоит в стороне и наблюдает, готовый вмешаться, но пока просто ждёт. Это не драка, а какая тр уборка мусора. — Чёрт, — выдыхаю я, и воздух выходит с присвистом, будто меня ударили под дых. Внутри всё дрожит, мелко и противно. Пальцы ледяные, хотя в клубе душно и жарко. — Кто они вообще... — Не знаю, — голос Ами звучит глухо. Она всё ещё сжимает барную стойку, и я вижу, как побелели её пальцы. — Но они симпатичные. Толпа медленно рассасывается, конфликт гаснет, клуб снова наполняется музыкой и светом, но напряжение всё ещё висит в воздухе, липкое, как пот на коже. Стоим, и внутри что-то отпускает — медленно, нехотя, будто разжимается стальная пружина. Смех возвращается, но он нервный, с надрывом. Снова смотрю на парня у барной стойки. Сидит так же спокойно, будто ничего не было. Просто фон. Просто часть этой ночной сцены. Но теперь я знаю — он не фон. Он тот, кто управляет этим хаосом, даже не касаясь его пальцами. Допиваем шоты, смеёмся, обсуждаем, кто как держался в этом хаосе. Ами обыгрывает всё с шутками, но вижу — её руки всё ещё слегка дрожат. Мои тоже. Причина так и не ясна, потому что вся эта клубная шумиха продлилась не больше двух минут. Не думаю что такое нас бы напугало. Может дело в той компании? — Ладно, хватит, пора валить, — говорю я, а голос звучит твёрже чем я себя чувствую. Усталость наваливается внезапно, смешивается с облегчением, и от этого коктейля слегка мутит. Направляемся к выходу. Тот парень у барной стойки остаётся за спиной, и чувствую его взгляд на себе кожей — между лопаток, холодный и острый. Не оборачиваюсь, хотя очень хочется. Но знаю, что он смотрит. Выходим на улицу. Неон снова разлит по мокрому асфальту, воздух холодный, колючий. Вдыхаю его полной грудью, и лёгкие обжигает изнутри. Напряжение постепенно спадает, оседает где-то в ногах свинцовой тяжестью. — Похоже, ночь только началась, — шепчет Ами, распуская волосы и глубоко вздыхая. Киваю, но внутри всё ещё крутится, переваривает произошедшее. Эти парни. То, как они двигались. То, как смотрели. Они не просто были в клубе. Они заявили о себе — молча, без лишней паники, одним лишь присутствием. Как будто в планы это не входило, но раз уж так вышло... Теперь это ощущение сидит во мне, как заноза, которую не вытащить. Идём дальше. Смеёмся. Обсуждаем детали. Роппонги шумит вокруг, живёт своей ночной жизнью, и мы — часть этого пульса, этого хаоса, этого света. А тот парень у барной стойки остаётся на периферии. Фоном. Тенью. Всё ещё чувствую его взгляд, даже когда клуб остаётся далеко позади. Странное, тихое ощущение присутствия, которое не исчезает. Будто он всё ещё смотрит. Будто он всё ещё здесь. Не знаю, пугает меня это или...подбивает интерес.