Burning Threads

Хикари Сакурано POV

Мы познакомились около пяти лет назад. Тогда я всё ещё не отошла от смерти мамы. Каждый вечер, ложась в кровать, закрывала глаза — и видела её: нашу кухню, линолеум в цветочек, который она когда-то сама выбирала, а мы с Каори бегали по магазину, щупали все образцы, споря какой был бы лучше. Но мама по итогу все таки выбрала на свой вкус. На том самом линолеуме я её и нашла. Изрезанное тело, кровь, уже начавшая запекаться по краям, становясь почти чёрной. Её пальцы с красным маникюром, вцепившиеся в край стола так, будто она хотела встать, но не смогла. Эта картина отпечаталась в моей голове навсегда. Прокручивала это в голове снова и снова, как заезженную пластинку просто потому что не могла остановиться. Наверное, это был мой способ всё ещё держать её рядом — даже в виде такой ужасной картины. Сакурано Мэй. Женщина, которую ещё нужно удосужиться поискать, — так про неё говорили, и это было правдой. Высокие скулы, длинные светлые волосы, уложенные в низкий пучок, и тёмные, глубокие как омут – глаза. Мужчины смотрели на неё и замолкали, забывая, что хотели сказать. За один вечер она могла заработать столько, что нам хватало на месяц, а иногда даже и на два. Экономить не приходилось — всегда была хорошая еда, новая одежда к началу учебного года, подарки на дни рождения. Мама говорила, что работает в ночную смену — то ли медсестрой, то ли администратором, то ли ещё кем-то, каждый раз было всегда по-разному. Я не вникала, ведь маленькая была, а Каори тем более. Только спустя время начали понимать что мама была эскорт-спутницей, иногда вовсе не просто спутницей. Помню, как в школе задали сочинение на тему «работа моих родителей». Мы с сестрой сидели на кухне, поджав под себя ноги, и придумывали. Каори бубнила себе под нос, чиркала в тетради и тут же зачёркивала: —Давай так! Мама у нас дизайнер интерьеров. Папа... он инженер. Или нет, папа будет бизнесмен, он же часто в командировках у нас… Хотя… Не то! Мама — повар в дорогом ресторане, поэтому она так поздно приходит! А папа… ну ладно, будет бизнесмен значит! Мы фантазировали часами, хихикали, записывали самые нелепые версии в черновик, а потом рвали листок и начинали заново. Кажется, в итоге сдали два абсолютно разных сочинения, а учительница потом спросила «Девочки, вы вообще из одной семьи?» Мы тогда как помню сильно покраснели и что-то пролепетали про то, что мама сменила работу. Нам, как тогда казалось, поверили. Несмотря на свой путь, на эту работу — если её вообще можно так назвать, — плохой матерью Мэй не была. Я буду сволочью, если вообще скажу о ней что-то плохое. Она была любящей, тёплой и настоящей. Приходила домой под утро, уставшая до полусмерти, но всегда находила силы поцеловать нас в лоб — сначала меня, потом Каори, — и всегда обязательно поправляла одеяло. Готовила нам завтраки. Проверяла уроки. Ходила на школьные собрания в своём лучшем платье, в то время как другие мамы косились на неё с завистью — всегда ухоженная, такая красивая и нежная. Мама отдавала нам всё, что у неё было: время, силы, деньги, любовь. Она выстраивала вокруг прочный кокон, несмотря на то что ей приходилось жертвовать собой и своим телом. Всё чтобы её дочери не знали, что такое голод, что такое холод, что такое когда в дверь стучит коллектор или когда нужно прятаться от полиции. Отец не был против. Наоборот — порой сам подталкивал её на новые «смены». Ему всегда было мало. Больше денег, больше выпивки, больше власти над ней. Сам он почти ничего не делал — лежал на диване, смотрел телевизор, иногда пропадал на пару дней, возвращаясь то с деньгами, то без. Проще говоря, занимаясь какими-то криминальными авантюрами, как мама называла это шёпотом, думая, что мы не слышим. Как она будучи такой самостоятельной и очень нежной женщиной, вообще могла выбрать его? Не знаю. До сих пор не понимаю, хотя прошло уже столько лет. Может, когда-то он был другим — молодым, обаятельным, обещал золотые горы, да так убедительно, что она поверила и терпела его до последнего, а пока ждала — пахала сама. Может, все таки понимала все, но просто боялась что если она уйдет забрав нас - он найдёт её и сделает хуже. Скорее всего, второе. Потому что по итогу мама умерла от его руки. Он убил её на нашей кухне — той самой, с линолеумом в цветочек. Убил и забыл, как будто ничего серьёзного и не случилось. Его люди подчистили всё так, что официально мамина смерть была оформлена как:

«Самоубийство. Психическое расстройство, в ходе которого женщина зарезала себя, сделав одиннадцать ударов столовым ножом в живот».

А нам с Каори было приказано молчать. Папу мы боялись, потому и послушались. В тот вечер я гуляла одна. Шла через тёмные районы — те самые, про которые нормальные люди говорят «не ходи туда, там опасно». Но мне было плевать, мне вообще много на что было плевать в тот период. Шла, засунув руки в карманы, прокручивая в голове одно и то же: мама, папа, кухня, кровь. Мама, папа, кухня, кровь. Как будто если прокручу это достаточное количество раз, что-то изменится. Не изменится. Никогда. И тут впечатываюсь в кого-то — в прямом смысле. Шла, совсем не глядя под ноги и впечаталась лицом в чью-то грудь. Огромную и твёрдую, как бетонная стена. Подняв голову, увидела как надо мной нависает мужик — здоровая махина лет сорока с красным лицом и запахом перегара, от которого замутило мгновенно. Глаза маленькие, злые, заплывшие как у хряка. — Ты чё, слепая?! Куда прёшь, дура малолетняя?! Орал тот прямо мне в лицо. Я машинально сделала шаг назад и начала извиняться. Тому же было совершенно плевать — скажу даже, что ему как будто нравилось смотреть, как мелкая и беззащитная девушка боязно ему лепечет «простите, я не специально, я задумалась». — Извините, пожалуйста, — бормотала я пятясь, чтобы хоть как-то утихомирить ситуацию. — Я правда не хотела... — Да я тебя сейчас... Тот замахнулся, но в этот де момент послышался спокойный голос из-за моей спины. В этом спокойствии было что-то такое, от чего даже тот здоровенный мужик замер на полуслове. — Дядь, отойди от моей подруги. Голова повернулась непроизвольно, как будто этот голос дёрнул за невидимую ниточку. Я увидела парня среднего роста, примерно моего возраста, может, чуть старше. В красной куртке, которая висит на нём немного мешковато — как будто снятая с чужого плеча, но выглядит он в ней так уверенно, словно это королевская мантия. А волосы... белые. Не обычный светлый блонд, а именно белые — как снег или лунный свет. При этом кожа смуглая. Контраст такой, что я на секунду забыла, где нахожусь и что мне только что угрожали замахиваясь. Просто встала, уставившись на него и открыв рот.Мужик тоже уставился. Но по другой причине. — Чё ты сказал, сопляк? Ты вообще кто такой? Иди отсюда, пока... И не договорил. Потому что беловолосый парень подошёл ближе, от чего мужчина осёкся. До сих пор не понимаю, как он это сделал тогда и делает по сей день... Он был ниже этого бугая на голову, уже в плечах, да и в целом не выглядел как человек который может кому-то навалять. Просто посмотрел на него — и всё. Воздух сгустился. Тишина стала такой плотной, что я услышала, как где-то вдалеке лает собака. — Я сказал: отойди. От моей. Подруги. Повторил медленно, по слогам. Голос был мягкий, почти ласковый, но в этой ласке — что-то острое, как лезвие, спрятанное в бархате. Даже у меня мурашки побежали по спине, хотя угрожали не мне. Мужик пригляделся к нему и что-то буркнул под нос — не то «больно надо», не то «связываться неохота», — развернулся и ушёл настолько быстро, что я даже не заметила. Просто стояла и хлопала глазами. Сердце колотилось где-то в горле, колени дрожали, в голове было пусто — только одна мысль билась, как заезженная: «Как он это сделал? Как?» А он, чуть криво и даже как-то неуверенно улыбнувшись — будто очень старается, хотя обычно так не делает, — повернулся ко мне. — Испугалась? Голос был уже другой. Тёплый и мягкий, как будто кто-то переключил его внутренний тумблер. — Д-да, — выдавила я, всё ещё не веря, что опасность миновала. — Спасибо. Я... я даже не знаю, что бы... — Не за что. Я Изана. Курокава Изана. Сказал тот выдвигая мне руку. Ладонь оказалась тёплой — я запомнила это так отчётливо, как будто это было вчера. Потому что ожидала холода. С такой внешностью, с такими глазами — светлыми, что почти прозрачными, в которых плескалось что-то нездешнее, — он должен быть ледяным. Но нет. Тёплая ладонь с уверенной но не сильной хваткой. — Хикари. Сакурано Хикари. — Хикари….Красивое имя, необычное. Изана улыбнулся снова. На этот раз чуть более по-настоящему. Таким было наше первое знакомство, тогда внутри у меня впервые что-то щёлкнуло. Он появился из темноты и спас меня — не только от того имбицила, но и от вечных мыслей о маме, о том что я теперь одна. Таким он был тогда. Или таким я хотела его видеть — и вижу до сих пор. Изана. Мой Изана. Которого я начала любить в течение всех следующих лет. Видела его во всех красках, во всех ситуациях, даже очень страшных и се равно любила. Со мной он всегда был и будет другим — спокойным, заботливым, любящим. Таким, за которого я стала врать, прятаться, бояться и молиться. Которого стала защищать даже перед Каори, защищала и была рядом. Когда узнала, что он сделал с Эммой, которая, как позже оказалось, была его вроде как самой что ни на есть родной сестрой. Потому что помнила его таким. Потому что со мной он всегда будет всё тем же беловолосым загадочным мальчиком, который когда-то одним взглядом заставил замолчать огромного мужика . Моя самая большая любовь. И моя самая страшная ошибка.

***

Телефон на тумбе предательски звенит в тот момент, когда сон уже почти накрыл с головой. Почти — потому что нормально он перестал приходить с тех пор, как Курокава начал лезть в дела, о которых говорил мее последние полтора года, едва выйдя из колонии. Диван подо мной продавлен до самого основания — старый, ещё мамин, — плед сбился в комок где-то в ногах, а в голове всё ещё крутится Каори: как она ворвалась сюда несколько часов назад, запыхавшаяся, с красными глазами, в кроссовках на босу ногу. Наверное, это Курокава и звонит. Будет ругаться говоря, как это было опасно и что я вообще не должна была там находиться, потому что: «Вдруг с тобой что-то случилось бы, пока я не видел?». Телефон вибрирует на подлокотнике. Рывок и трубка оказывается в руке быстрее, чем успеваю о чем либо подумать. Но вместо желанного контакта на экране высвечивается: «Какучо Хитто». Странно. Он не звонит просто так. Тем более в такое время. — Да? — Голос выходит хриплым, сонным, будто не своим. — Хикари-чан... — Пауза. Длинная. Слишком длинная. В динамике слышно, как он тяжело и сбивчиво дышит, будто до этого бежал или пытается подобрать слова, которые невозможно произнести. — Эм, я... я не знаю, как сказать. Внутри всё обрывается ещё до того, как он договаривает. Такой тон у Хитто — значит, случилось что-то непоправимое. — Что? — Плед с моих ног тут же летит на пол, пока пальцы крепко сжимают телефон так, что корпус хрустит. — Что случилось, Какучо? — Изана... — Осёкся. Слышно, как он сглатывает — будто физически больно произносить это имя. — Его подстрелили. Мир останавливается. Буквально. Тишина такая, что слышно как на кухне капает кран: кап, кап, кап. Каждый звук отдаётся в висках ударом молота. Перед глазами проносится всё разом: его лицо, его улыбка, его голос, его руки, которые держали, когда было страшно. Как это — подстрелили? Он же... он же всегда цел и невредим. Никогда ни одной царапинки. — Что значит «подстрелили»? — Собственный голос доносится откуда-то издалека, чужой и плоский, совершенно не похожий на мой. — Он в больнице? В какой? Я сейчас же приеду. Говори адрес! — Хикари... — Какучо, не беси меня! Адрес больницы! Быстро! Голос срывается. Пальцы дрожат так, что трубка еле держится. Наверное, со стороны это выглядит как истерика — ну и пусть. Когда дело касается любимого человека с ранением, эмоции льют через край, и сдерживать их нет ни сил, ни желания. — Его больше нет. Три слова. Всего три слова сказанные в мою трубку - и весь мир исчезает. — Изана мёртв. Телефон выскальзывает из пальцев. Просто берёт и падает на пол экраном вниз, пока из него ещё доносится голос Какучо - приглушённый, далёкий, как из-под воды. Кажется, он что-то говорит... объясняется, плачет... Не разобрать. Внутри глохнет всё. В ушах — только звон. Перед глазами только его лицо. Только белые волосы. Только серьги ханафуда, которые всегда покачиваются, когда он смеётся. Изана мёртв. Мой Изана. Тот самый, с которым мы сидели на большом и красивом камне в каком то лесу, два года назад - он тогда улыбался говоря что у меня самые красивые глаза которые он когда либо видел, а затем впервые меня поцеловал. Тот самый, который заботливо смеялся над моими попытками приготовить оякодон и потом ел, давясь и улыбаясь, потому что «ты старалась, а значит, вкусно». Тот самый, который держал за руку, когда было страшно, и молчал, когда нужно было молчать, и всегда — всегда — находил самые нужные слова, даже когда этих слов не существовало в природе. Теперь его больше нет. Взгляд упирается в одну точку — туда, где обои чуть отошли в углу, почти как у Каори, только в другом месте. Слёз нет. Вообще. Как будто внутри что-то выключилось, перегорело, и осталась только сухая, выжженная пустота. Та самая, которую видела у сестры, когда она узнала про Эмму. Теперь эта же пустота поселилась здесь, только - кажется, навсегда. Двадцать второе февраля две тысячи шестого - я запомню этот день навсегда. Где-то там, в портах Йокогамы, среди ржавых контейнеров и мокрого асфальта, лежит тело человека, которого я люблю больше жизни. — ...в участке пока. Нас всех замели. Я не знаю, когда выйду. Хикари, ты меня слышишь? Нет, не слышу. Почти ничего кроме последних обрывков его слов — я не слышу - потому что в ушах звенит, перед глазами все плывёт, но сил поднять телефон и что то ответить всё таки хватает. — Спасибо что сказал.— Голос чужой. Деревянный. Гулкая и плотная как вата тишина обступает со всех сторон, сжимая в своих объятиях, будто говоря мне что это конец. Спать не хочется. Жить не хочется. Хочется просто лежать и не думать. Но мысли всё равно лезут — противные, липкие, как чужие пальцы. Изана мёртв. Мой Изана мёртв. Это я виновата — не отговорила его. Перед внутренним взором всплывает его лицо — такое, каким видело его в последний раз: белые волосы, форменнная красная куртка банды, серьги в ушах….Он улыбнулся, сказал «Я скоро вернусь» и поцеловал меня в лоб. Не вернулся. Где-то в груди что-то трескается. Не сердце — оно уже разбилось, ещё когда Какучо сказал те слова. Что-то другое. Что-то, что держало меня последние два года. Наверное, это была надежда. Наверное, до последнего мне верилось, что с ним ничего не случится, — что он слишком сильный, слишком умный, слишком опасный для того, чтобы умереть. Что смерть — это для других, для обычных, для тех кто не командует целой бандой. Оказалось — нет. Оказалось, даже тот самый Изана Курокава не бессмертный. Изана. Мой Изана. Мой странный, сломанный но любимый Изана.

Каори Сакурано POV

Наступление весны прошло мимо меня — дни как были серые и мрачные, такими и остались. Хотя я не о погоде и климате вовсе. Просто внутри, кажется, поселился точно такой же серый цвет, как небо за окном в те дни. Прошла уже целая неделя с того самого момента, а я этого даже не заметила. После той драки в порте двадцать второго числа, а точнее, после того как мы сбежали оттуда, девочек почти не видела. Разве что на похоронах Эммы Сано. Да и то — если быть точнее, после них. На само прощание нас не звали. Ни меня, ни Ами, ни даже Ноа. Мы не были частью Тосвы, не были частью её семьи, мы вообще никем ей не были по большому счёту — просто девочки, которые случайно оказались рядом. Так что на церемонию мы не пошли. А потом, уже после захоронения, как-то так вышло, что собрались все вместе у её могилы. Как будто ноги каждой из нас сами принесли туда, ведь мы и не сговаривались. Положили цветы. Поплакали. Я стояла и смотрела на свежий холмик, на временную табличку с именем, и в голове крутилась только одна мысль: «Эмма Сано, солнечный зайчик в светло-розовой курточке». Больше не зайчик. Больше не в курточке. Просто имя. Просто земля. Просто ещё одна девочка, которую убили из-за того, что она была чьей-то там сестрой. Затем всё. Мы с девочками разошлись, и больше их я не видела даже просто в окно. Ами ушла в себя — глубже, чем обычно это бывает, она всегда умела прятать свои эмоции за шутками и дурацкими сердечками в сообщениях. Но в этот оаз шуток больше не было. И сердечек тоже. Я писала ей каждый день — она отвечала коротко, односложно, без подробностей. Приходила пару раз, что бы сварить ей кофе, но кроме нескольких сухих ответов ничего и не было. Я прекрасно понимала, что ей нужно время, но всё равно каждый раз, глядя на её сухие ответы в телефоне, чувствовала, как что-то сжимается под рёбрами. Риона начала всё больше и больше уходить в учёбу и хобби. Наверное, она единственная, кто даже в трудный момент за голову берётся, а не раскисает, как все остальные. Честно — я ей даже завидую немного. У неё всегда был этот стержень, эта способность держать спину прямой, даже когда всё летит в пропасть. Я так не умею. Хотя судить никого не стану — времена наступили и вправду тяжёлые, каждый справляется как может. Ноа тоже уже выписали. Пару дней как она дома. Заходила к ней вчера — лежала на кровати, бледная как поганка, пытаясь мне улыбаться. Получалось у нее мягко говоря плохо. По не словам пробитая голова всё ещё болит, перед глазами иногда плывёт, а врачи сказали, что полное восстановление займёт не меньше месяца. Ну конечно, досталось же ей довольно сильно. Но она хотя бы живая, на этом спасибо. Со мной же все проще, мне просто повезло. Выплаты за последний рабочий месяц пришли вовремя, так что от всех экзаменов я просто откупилась и ушла на весенние каникулы. Да, вот так. Просто взяла и купила себе свободу. Не самый благородный поступок, но, если честно, в тот момент мне было плевать. Универ подождёт. Всё подождёт. Сейчас много что навалилось на меня, на девочек. Мне нужен отдых. А вот с Хикари, ситуация как по мне самая сложная. Сейчас ей очень плохо. Так плохо, как не видела её уже много лет. Последний раз такое было на похоронах нашей мамы — лет пять назад, кажется, или даже шесть. Я тогда была совсем мелкой и не до конца понимала, что происходит. Просто помню, как Хикари стояла у гроба, прямая как струна, и не плакала. Совсем. Только губы слегка дрожали. Лишь потом, когда все разошлись, она закрылась в ванной и выла там час — я слышала через дверь, сидя на полу возле неё в коридоре. Сейчас — примерно то же самое. Просто пустота в глазах, которую вижу каждый раз, когда прихожу к ней. Прихожу каждый день, честно. Пытаюсь подбодрить, пытаюсь разговорить, готовлю ей чай, который она не пьёт, приношу сладости, которые она не ест. Но всё тщетно. Её единственный любимый человек, не считая меня, умер. Изаны Курокавы не стало в тот вечер, пока мы и не догадываясь перебрасывались редкими фразами ни о чём, где-то там — на складах, под выстрелами, под крики, под мигалки полицейских машин — её парень умирал. А она даже представить себе такого и не могла. Это все я узнала сама, и не сразу. Кажется, на третий день. — Его больше нет, — сказала она тогда. Без слёз и истерики, почему то у меня внутри всё оборвалось. Честно — я пришла в шок. И в ужас. Этого парня я, на самом деле вообще не знала. Может, даже недолюбливала, когда увидела его впервые — с этими его светлыми, не до конца человеческими глазами, с этой жутковатой улыбкой, с этой манерой командовать, даже когда он просто здоровается. Он мне не нравился. Я боялась его. Не понимала, как моя сестра — такая нежная, такая чувствительная — могла влюбиться в человека, от которого у меня холодок под рёбрами. Но его любила моя сестра. По-настоящему любила. Два года скрывала его имя, два года защищала его, два года жила этой тайной — и всё ради него. Когда я увидела её глаза во время того как она сообщала мне о его смерти, сразу поняла: плевать, нравился он мне или нет. Он был важен для неё. А значит — был важен и для меня. Какой-никакой, а Курокава был членом моей семьи. Пусть не по крови, и мы даже не успели нормально познакомиться. Но он был. А теперь его нет. И Хикари теперь осталась одна. Со мной, конечно, — но всё равно одна. Потому что есть боль, которую даже сестра ей не поможет разделить. Есть пустота, которую ничем не заполнить — ни чаем, ни сладостями, ни разговорами. Только временем. А времени прошло всего ничего.

Риона Таканаши POV

Универ, конспекты, учебники, дополнительные материалы, которые скачала ещё в январе и до которых никогда не доходили руки — теперь всё наконец то пошло в ход. Не потому что мне нравится, хотя кому я вру? Мне правда порой это нравится, но по большей части просто делать больше нечего. Абсолютно. Сидя за столом часами, с идеально прямой спиной, я вгрызалась в тексты с таким упорством, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так и было. Потому что если бы я не заняла голову всем этим, то она бы занялась другим. А другое — это мысли о Риндо. А мысли о младшеи Хайтани это боль. С Риндо у нас остался открытый вопрос. Такой, который обычно обсуждают после того, как между вами случилось то, что случилось После нашего первого раза когда он сказал «люблю», я переспросила, но он не ответил — просто прижал меня к себе так крепко, что дышать было трудно. Мы тогда не договорили. Думала, что ещё успеем. Но такого момента так и не случилось. Вместо этого случился звонок в почти три часа ночи — в тот же день когда девочки и Курокава уехали, а я осталась и пошла к нему. Когда уже вернулась от Риндо домой — на ватных ногах, с дрожащими руками, с его запахом на коже, — телефон завибрировал. Думала, он хочет сказать что-то нежное. Или просто «спокойной ночи». — Ри. Нас повязали. Я в участке. Голос у него тогда был уставший и глухой. Но не испуганный. Риндо вообще редко пугается, как я уже поняла. — Что? — села на кровати, сбрасывая с себя одеяло. Сердце забилось где-то в горле. — Как повязали? Где? Ты цел? Ран с тобой? — Цел. Ран тоже. Почти все наши тут. — Пауза. Слышно, как он медленно, размеренно дышит. — Изана мёртв. А нам, наверное, теперь светит срок. Хер его знает сколько. Это слово прозвучало как приговор — не только для него, а для нас обоих. Потому что у нас так и остался открытым вопрос о нашем статусе, ведь мне почему то правда важно услышать это в живую и напрямую. — Сколько? — спросила я, и голос у меня, кажется, дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Ну может, пол годика, это минимум. Хотя надеюсь что меньше. — Он осёкся и как будто бы куда-то отошёл, ведь фоновые голоса стали тише. — Посмотрим. Полгода - это сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Кажется, мало. Подумаешь, полгода — разве это срок? Но когда ты ждёшь оттуда человека, которого любишь, это ебануто долго. Это бесконечно долго. Это каждый день просыпаться и знать, что он не здесь, не рядом, не может просто прийти и встать у окна, скрестив руки на груди, смотря на тебя своими тяжёлыми лавандовыми глазами. — Я люблю тебя, — сказал он тогда. Второй раз за последние двадцать четыре часа. Первый был в его квартире, после секса – когда он прошептал это мне в макушку, а я не поверила. Теперь поверила, но почему то все еще не осознала — Слышишь? Люблю. И когда вернусь, докажу это ещё раз. Вот тут у меня внутри что-то треснуло. Не разбилось, а именно треснуло, как лёд на весенней реке. Потому что он сказал это так просто и уверенно. Как будто это самая естественная вещь в мире и все нормально, а не то, что он сидит сейчас в полицейском участке. — Я тоже, — ответила тихо. — Тоже тебя люблю. Тогда он хмыкнул, и я даже представила, как он ухмыльнулся в этот момент. Затем парень отключился. С тех пор прошла неделя. И все эти семь дней я жила по расписанию: универ, библиотека, конспекты, домашка, дополнительная литература. Правда взялась за учёбу так, как никогда в жизни. Потому что это было единственное, что помогало не думать. Единственное занятие, занимающее голову настолько плотно, что в ней не оставалось места для тоски. Днём — лекции, семинары, зубрёжка. Вечером садилась за учебники и сидела, пока глаза не начинали слипаться. А ночью... Ночью выходила во двор. Это началось случайно. На вторую ночь, кажется. Я все не могла уснуть, крутилась в кровати, считала овец, считала дни до его возвращения — сто семьдесят три, сто семьдесят два, сто семьдесят один, — и вдруг поняла, что задыхаюсь в четырёх стенах. Накинула куртку, взяла любимый фотоаппарат и вышла на улицу. Двор был пустой. Тихо. Темно. Только фонари горели своим жёлтым, мутным светом и где-то гавкала уже знакомая по лаю собака. Подняв объектив к небу и сделала первый кадр — просто так, без смысла. Просто звёзды над нашим домом. А потом меня понесло. Фоткала всё, что напоминало о нём. Лавочку, на которой мы сидели после той самой прогулки, — он тогда молчал почти всю дорогу, а потом вдруг взял меня за руку. Вроде бы тогда мы гуляли уже раза два. Дверь подъезда, у которой он стоял, когда ждал меня после универа, хотя я его не просила. «Просто остановился шнурки завязать», — как он всегда отговаривался. Конечно. Почти каждый раз, как я хожу на учёбу, его шнурки развязываются именно возле моего дома. На самом деле каждый раз это было очень мило. Каждый кадр для меня — как ниточка. Будто собирала по кусочкам то, что у нас было, и складывала в коробочку чтобы было на что смотреть, когда станет совсем невыносимо. Когда думаю об этом, у меня внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Потому что не смогу даже услышать его голос — только в трубке, и то если ему разрешат звонки, а это вообще не факт. В принципе я поймала себя на мысли, что люблю его. Не «влюблена», не «нравится», не «интересно, что будет дальше». А именно по-настоящему любью. Так, как никогда раньше наверное, никого и не любила. Так, что даже моя вечная холодная, серьёзная и непробиваемая натура трескается, стоит только подумать о нём. Девочкам пока не сказала. Не знаю почему. Наверное, потому что не было подходящего момента — у каждой своя боль, своя трагедия, свои раны. Куда мне втискиваться со своей новоиспеченной любовью? Это бы казалось почти неприличным. Пока мне проще заняться саморазвитием. Конспекты. Фотографии. И счёт дней в календаре, который я веду с того самого звонка.

***

Ами Хоушино POV

До последнего я не хотела верить. До этого дня лежала в кровати, уткнувшись лицом в подушку, прокручивая в голове одно и то же — как заезженную кассету, которую забыли перемотать. Эмма. Шуджи. Эмма. Шуджи. Её улыбка. Его руки. Её розовая курточка. Его голос, который шептал мне всякое по ночам. Эмма не была мне близкой подругой. Мы не сидели с ней до утра, не делились секретами, не плакали друг другу в плечо. Ну, может, пару раз было... Но её смерть ещё как ударила. Мне казалось, что мы с ней даже чем-то похожи. Она была активная, весёлая, вечно жизнерадостная — даже когда вокруг творился полный пиздец, она умудрялась улыбаться. Прямо как я. Сано сто процентов оставила свой след в моей жизни. Да и в жизни девочек тоже. Эта появившаяся пустота не затыкается ни мороженым, ни мармеладом, ни шоколадными батончиками — уверяю, ведь проверяла на протяжении нескольких дней. Шуджи это буквально убийца моей копии. Может, именно поэтому меня так переклинило? Как он мог? Я ведь столько раз говорила ему про неё. Про то, что мы познакомились случайно, про то, что она младше нас, про то, какая она смешная и добрая. Про то, как она теребила свой дурацкий браслет на руке, когда нервничала. Он всегда сидел, слушал и улыбаясь смотрел на меня своими светлыми глазами. А сам... Сам, как позже оказалось, держал руль байка, пока его дружок убивал её. Спокойно держал, блядский, руль и смотрел, как убивают ту, про кого я ему столько раз говорила. Господи, какой ужас. Я ведь ещё и спала с ним. Занималась с ним сексом не раз, и не два, — а он после этого возвращался к своим. К Изане. К Хайтани. К тому чёртовому Кисаки, про которого он мне столько историй рассказывал, а теперь имени которого даже знать я не хочу. Как он мог ложиться со мной в одну постель, зная, что потом его руки... Нет. Не хочу. Не могу. Вот что самое паршивое: я правда его любила и, наверное, до сих пор люблю. Сердцу не прикажешь — это не та штука, которую можно выключить, как свет в ванной: щёлк — и темнота. Нет. Оно продолжает биться. Продолжает ныть. Продолжает вспоминать его дурацкую улыбку и то, как он заправлял мне волосы за ухо, когда думал, что я сплю. Но я не могу. Просто не могу быть с ним. Совесть не позволяет. Это, блять, непоправимо, это совсем не та ситуация, которую можно решить разговором. Не та проблема, которую можно заесть. Это навсегда. Тем более после того, как услышала правду лично от него. Не в тот вечер, когда девочки вытащили меня со складов. А намного позже. Буквально сегодня утром попросила его о встрече. Почти целую неделю до, я валялась в кровати, объедаясь сладким, думая только о том, что сказали девочки: «Ханма убил Эмму». «Он был за рулём». «Он полноценный соучастник». Прокручивала и не верила. Ну, точнее, верила, но не на сто процентов. Девяносто девять — да. Но оставался этот дурацкий, крошечный один процент, за который цеплялась изо всех сил. Может, они ошиблись, наверное тот самый Ран что-то перепутал. Может, это был другой байк, другой человек, другая история. Может... Нет. Не может. Потому сегодня утром лично позвонила и назначила встречу. И повода у меня оказалось даже два. Хотя о втором я тогда, когда звонила, ещё не знала. Голова постоянно кружиться, уже не первый день. Просыпаюсь — и комната плывёт. Еле встаю с кровати, потому что приходиться хвататься за стену, чтобы не упасть. Тошнит от всего: от запаха любимого кофе, который младшая Сакурано пришла и сварила мне на кухне; от вида мармелада — на него теперь вообще смотреть не могу, хотя раньше могла съесть целую пачку за раз; от собственного отражения в зеркале. Честно? Первое, на что подумала, — это несколько пачек мороженого. Наверное просто переела всякой дряни за эту неделю, что организм взбунтовался и требует нормальной еды, или это всё нервы и недосып…. Лучше бы это было оно. Правда. Лучше бы просто объелась. Но что-то дёрнуло, как будто кто-то подсказал — тихо шепча прямо в ухо: «Иди купи тест. Просто проверь. Хуже не будет». Сидела на кровати, смотрела в стену и пыталась отмахнуться от этой мысли. Не отмахнулась. Встала. Оделась. Пошла в аптеку. Купила самый дешёвый — не потому что денег не было, а потому что не хотела, чтобы всё это выглядело серьёзно. Как будто дешёвый тест — это не по-настоящему и он может ошибиться. Две чёртовы полоски появились только минут через двадцать, как я окунула этот кусок картона в жидкость. Сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю, и смотрела на них. Двадцать минут текли как целая вечность. Сначала была одна — контрольная, яркая, чёткая. А потом, медленно, как будто издеваясь, проступила вторая. Бледная. Едва заметная. Но она, блять, была. Не поверила. До самого последнего момента надеялась, что у меня глюки, что тест просрочен, что просто неправильно его сделала — не туда окунула, не так держала, не столько ждала. Пошла в аптеку снова. Купила ещё два, разных, подороже: один струйный, второй с пипеткой, как в лаборатории. Сделала всё по инструкции, минута в минуту, никакой самодеятельности. Итог один. Две полоски. Две чёртовы, жирные, яркие полоски — на всех трёх. Беременна. Сидя на полу в ванной, зажимала в одной руке три положительных теста, а второй ладонью закрывала собственный рот, чтобы не заорать. Сердце колотилось где-то в горле, голова кружилась — теперь уже непонятно от чего: от токсикоза, от шока или от того, что весь мир только что перевернулся. Беременна. От Шуджи Ханмы. От человека, который убил мою подругу. Просто прекрасно. После этого и пошла к нему на встречу уже с двумя грузами: с этими тремя тестами, завёрнутыми в салфетку на дне сумки, и вопросом который решил бы судьбу зарождающегося внутри меня человека. О чём думала? Да ни о чём. В голове было пусто — только стук колёс поезда и мысль, которая билась в такт: «Что ты скажешь ему? Что ты, блять, ему скажешь?»

***

Дождь всё не прекращается. У входа в тот самый парк, где мы когда-то гуляли ночью, держась за руки. Пальцы сами теребят ремешок сумки — сжимают, отпускают, снова сжимают. Внутри тесты. В животе ребёнок. В сердце пустота, и она разрастается с каждой минутой ожидания. Шуджи вскоре появляется из-за поворота — высокий, в своей неизменной светлой куртке, с этой дурацкой улыбкой, которую так любила и люблю до сих пор, несмотря ни на что. — Привет, — говорит он, подходя ближе. — Ты хотела поговорить? Давай быстрее, у меня дела. — Привет. Пауза. Слишком длинная пауза потому что мне надо подумать. С чего вообще начинать? С Эммы? С того, что внутри теперь бьётся ещё одно сердце — крошечное, невидимое, но уже такое настоящее? С того, что люблю его и ненавижу одновременно, и эти два чувства сжирают друг друга, оставляя только пепел? Дождь усиливается, пока стою и молчу, пытаясь подобрать слова. Капли барабанят по капюшону, стекают по лицу, и уже не понять, где дождь, а где слёзы. Хотя слёз, кажется, больше нет — все выплакала за последние дни. Осталась только сухая, выжженная пустота и этот чёртов ремешок сумки, который всё никак не отпустит мои пальцы. Вернее, я его не отпущу. — Ты правда был вместе с Кисаки, когда он убивал Эмму Сано? Божечки, всё-таки это сказала. Вышло очень робко и не очень решительно — но хоть как-то. — Ну да. И? Значит, девочки оказались правы. В глазах тут же темнее, снова в животн замутило, и, кажется я начинаю терять равновесие. Шуджи поймал, чуть потряс на руках, отчего пришла в себя и полезла в сумку за тестами.

Фьёзимори Ноа POV

Стук. Кажется, стучат. Или это мне снится? Опять. Господи, опять. Голова и так раскалывается — просто блять раскалывается, будто кто-то взял череп и сжимает его в тисках, медленно и методично. Врачи сказали покой. Сказали темнота. Потому что после такого сотрясения нужно лежать и не двигаться. А тут кто то долбиться. Открыв глаза потолок сразу плывёт. Слишком белый и противный. Как же я ненавижу белый цвет после больницы: там всё было белое — стены, простыни, потолок, лица врачей, — и этот запах…. антисептик, лекарства, чужая боль. Локоть упирается в матрас комната делает круг. Зажмуриваюсь. Жду. Открываю глаза снова, на этот раз вроде все ровно. Тапки где-то под кроватью, но искать их нет сил. Иду босиком прямо по холодному полу. Каждый шаг — тук, тук, тук, — отдаётся в висках, как барабан, и как тот чёртов монитор в больнице, который пищал давая понять что я все еще живу. Открываю дверь даже не смотря в глазок. Какая разница, кто там? На пороге оказывается Кен. Как всегда высокий, широкий, с этой своей драконьей татуировкой на виске. Она всегда меня завораживала, абсолютно всегда. Могла смотреть на неё часами, пока он говорил о чём-то — о Тосве, о Майки, о каких-то разборках, — а я просто смотрела на эту татуировку и думала: какой он красивый, какой надёжный, как скала. А теперь он стоит на моём пороге, и глаза у него такие, каких никогда раньше не видела. Уставшие. Пустые. — Можно войти? Голос глухой. Не его голос. Ну,то есть его, но как будто из него вынули всё живое. Молча кивнув я отхожу в сторону, что бы он зашел. Пройдя он останавливается у стены, не заходя дальше. — Ноа... Говорит моё имя так, что я уже знаю — ещё до того, как он скажет хоть слово, знаю. Потому что с таким говорят, когда собираются сделать больно. Так говорят, когда прощаются. Чтож, просто идеально. Я с пробитой головой, босиком стою и жду пока меня по всей видимости опрокидывают. — Мне жаль, что я говорю это сейчас. Именно сейчас. Когда ты только выписалась. Когда тебе и так хреново. Но я... не могу больше молчать. Молчи. Замолчи. Не говори ничего. Не хочу слышать. Знаю, что ты скажешь, — вижу по глазам, по тому, как стоишь, сгорбленный и чужой, хотя всегда держал спину прямо. По тому, как не смотришь на меня. Ты никогда не отводил взгляд, Кен. Никогда. А сейчас смотришь в пол, в стену, в потолок — куда угодно, только не на меня. — Я много думал. Всё это время, пока ты была в больнице. И пока Эмма... Осёкся. Сглотнул. Имя Эммы застряло у него в горле — буквально вижу, как он споткнулся об него.. Её имя у него во рту, как будто оно жгло ему язык. — Я понял, что хочу быть один. Всю жизнь. Понимаешь? Я не создан для отношений. Не создан для того, чтобы быть с кем-то. Наши дороги...расходятся. Что ты несёшь. Какие дороги. Какие отношения. Ты же... ты же мне ничего не обещал, никогда. Мы даже не... у нас даже не было ничего. Только взгляды, только редкие прогулки от школы до дома, только то, как ты иногда клал руку мне на плечо — и я чувствовала себя в безопасности, как за каменной стеной. Вот и всё. Вот и все наши «отношения». А теперь ты стоишь тут и говоришь, что наши дороги расходятся? Как будто они вообще сходились когда-то. — Я прошу тебя забыть обо мне. Я знаю, что нравлюсь тебе. Всегда знал. Просто не знал, что с этим делать. Знаешь, что, Кен? Знаешь, что самое обидное? Не то, что ты меня отшиваешь. Не то, что ты выбрал другую. А то, что ты знал. Всё это время знал — и молчал. Видел, как я смотрю на тебя. Видел, как я улыбаюсь, когда ты рядом. Видел, как я ищу тебя глазами в толпе. И ничего не делал. Просто принимал это как данность. Как будто так и должно быть. Как будто я — просто ещё одна девочка, которая на тебя запала, ещё одна в очереди, ещё одна, которая подождёт. — Эмма. Я был привязан к ней. Всё это время. Я думал, что это просто дружба, забота. Она же была младше. Она была сестрой Майки. Я должен был её защищать. Его голос дрогнул. Буквально — дрогнул. Кен Рюгудзи. Человек-скала, который держал на себе всю Тосву, который всегда был спокоен, как удав. И вот он стоит тут, в моей прихожей, и голос у него дрожит. Из-за неё. Из-за Эммы. Которая умерла. Которой больше нет. — Но теперь, когда её не стало... я понял, что любил её. Только её. Никогда не понимал, но сука сейчас я понял. Вот оно. Самое важное. Самое страшное. То, ради чего он пришёл. Не чтобы извиниться. Не чтобы попрощаться. А чтобы признаться в любви. Только не мне. Ей. Мёртвой. Той, которая никогда об этом не узнает. И я стою и слушаю это. Стою в своей прихожей, босиком на холодном полу, с головой, которая сейчас расколется пополам от боли — не той, что после сотрясения, а другой, новой, которая растёт где-то под рёбрами и душит. А он продолжает. Добивает. — Я не успел ей сказать. Не успел признаться. А теперь уже никогда не успею. Ты пришёл рассказать мне об этом. О том, как ты любил другую. О том, как ты не успел. О том, как теперь ты хочешь быть один. Прекрасно. Просто прекрасно. — Я не могу быть с тобой. Не могу быть ни с кем. Всё, что у меня было, — это она. А теперь её нет. И я хочу быть один. Прости меня. Я идиот. Он разворачивается. Идёт к двери. Смотрю на его спину — широкую, надёжную, знакомую до боли, — и понимаю, что он уходит. Навсегда. Сейчас закроется дверь — и всё. И больше ничего не будет. Ни взглядов, ни прогулок, ни редких прикосновений. Ничего. Не останавливаю. Не прошу остаться. Не кричу. Даже не всхлипываю. Просто стою и смотрю как моя дверь закрывается с тихим щелчком. Замок защёлкивается. Тишина. И тогда накрывает. Резко и без какой то начальной стадии предупреждения. Как будто кто-то открыл кран, который изо всех сил я держала закрытым. Сползнув по стене потому что ноги не держат, чувствую как лицо горит. Глаза и щёки мокрые а голова начинает болеть все сильнее. Каждое рыдание отдаётся в висках острой болью — как будто кто-то бьёт молотком прямо по швам, прямо по больничным бинтам, которые сняли только вчера. Зажав рот рукой, чтобы соседи не услышали, даю волю эмоциям. Он любил её. Всё это время любил её. А я... кто я? Попытка не думать? Или вообще никто? С мёртвыми невозможно конкурировать. Они всегда идеальные, всегда молчат, всегда остаются теми, кого ты не успел разлюбить. А я — живая. Я — здесь. Я — та, кому он только что сказал «забудь меня». Как будто это так просто. Как будто это кнопка: щёлк — и нету, щёлк — и свободна. Но винить или обижаться на Эмму я не стану, это он придурок! Это его проблемы. Больше всего на свете мне хочется, чтобы именно она сейчас пришла. Посидела со мной рядом положив руку на мое плечо. Подбодрила меня сказав что всё будет хорошо, — даже если это неправда. Но я одна. Совершенно одна.

Каори Сакурано POV

Бумаги, они походу бесконечные. Анкеты, резюме, какие-то дурацкие бланки — которые уже третий час сижу на кухне и разбираю. Всё равно толку то по итогу будет ноль. Кому нужна девчонка без опыта, без рекомендаций, с перерывом в учёбе и физиономией вечно невыспавшейся панды? Правильно. Никому. Но зачем то я все равно этим занимаюсь. Ручка в пальцах крутится сама собой. За окном серо. В кружке остывший кофе. С тех пор как Санзу заявился в четыре утра со своими «новостями» и исчез — ни слуху ни духу. Ни от него, ни от Хайтани. Тишина и покой то, о чём я мечтала. И от этого тошно. Телефон взрывается рингтоном неожиданно и резко. Ручка из пальцев сразу летит в сторону. Экран светится: номер неизвестен. Трубку беру сразу. Не знаю почему. Может, потому что за неделю тишины любой звонок это невероятное событие. Может, потому что надеюсь. На что? Сама не знаю. Дурацкая, глупая привычка ждать неизвестно чего. — Ну привет, принцесса. Скучала по мне? Голос из трубки — и по телу сразу тепло. Не от голоса. От того что это он. Ран. С его ленивыми, тягучими интонациями, от которых у меня всегда внутри что-то слегка щебечет. Я уж думала он забыл мой номер. Или нашёл себе там другую дуру с которой можно поболтать и подразнить. — Честно? Не особо. Вру. Конечно вру. Но он не должен этого знать, внутри я понимаю что скучала. По этому дурацкому «принцесса». По его подколам. — Это была лучшая неделя покоя с того момента, как в моей жизни появился ты. Пусть не думает что я тут сидела и ждала его звонка. Хотя... Так, стоп. Не важно. Ручка снова оказывается в моих пальцах и начинает крутиться, пока я жду ответа. Сама не замечаю как уголки губ ползут вверх. — Как ты вообще звонишь? Ты же в колонии, как мне сказали. Пауза. Короткая. Но в этой паузе — всё.В трубке слышится его усмешка, перемешенная с ухмылкой которую я не вижу, но уже представляю. Знаю я эту его усмешку ленивую и довольную. Как у кота, который стащил рыбу со стола и ни капли не жалеет. — А я, принцесса, право единственного звонка специально на потом припас. Решил — кому ж ещё звонить, как не тебе. Единственный звонок? Он что потратил единственный чёртов звонок на меня? Не на адвоката или кого там ещё вызывают в таких ситуациях. На меня? на Сакурано Каори, которая вообще-то никто. Я думала он умнее… Не смотря на все, внутри почему то все начинает таить от этой мысли - как мороженое, которое забыли убрать в холодильник. Не хочу чтобы таяло. Не хочу чтобы он знал. Надо держать лицо, вернее, голос. По телефону моего лица ему не видно и слава богу. Потому что щёки, кажется, чуть порозовели. Или это просто в кухне душно потому так лицо горит… — И зачем? — голос ровный. Почти. — Решил напоследок меня подколоть? — Ну почему сразу подколоть. Я по делу вообще-то. По делу. От Хайтани Рана «по делу» не значит ничего хорошего. Проверено лично мной. Все его дела заканчиваются тем что я сижу с почти голым задом по уши у него в долгах. Пальцы сжимают трубку крепче. Ручка в пальцах тут же замирает. — Что за дело? — Пришло время вернуть половину твоего долга. Помнишь про долг? Помню. Конечно помню. По гроб жизни обязана. Он и его брат — причина почему я до сих пор не лежу в больнице как Ноа или в морге как Эмма. Все же я знала что когда-то он вспомнит и мне придёт конец, потому что ему так просто я нихрена не верну. И вот, вспомнил же. Внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Напряжение во всей челюсти аж до скрипа в зубах. Таяние отменяется. Мороженое обратно в морозилку. — Что нужно сделать? — голос уже не ровный, но пока держится. — Короче, слушай сюда, принцесса. Для вида — месяц, максимум полтора. Мы с Риндо всё равно отсидим. Ты за эти пару недель должна найти способ вытащить нас оттуда. Не понимаю как можно на столько спокойно о таком говорить? Он буквально сейчас сидит в месте, которое что то вроде тюрьмы. Ну или это она и есть… и «Всего то полтора месяца». Это ж сколько у него приводов должно было быть, что бы так спокойно о чем то таком болтать и еще и мне доверить. — Ах, точно. У сестры твоей должен быть запасной ключ от нашей квартиры. Возьмёшь там пачку денег. Принесёшь потом как передачку мне. Дальше я сам. Это тебе что бы голову не ломала. Деньги. Ключ. Квартира Хайтани. В голове картинка: я, с чужим ключом в кармане, в пустой квартире, где пахнет ими — Раном и Риндо, — роясь в их вещаю ищу пачку денег. Как в дешёвом боевике. Только это не боевик, а моя жизнь. — А почему бы мне просто не отказаться? Голос получился спокойный. Даже слишком, я сказала бы что даже наигранно спокойный. Как будто я правда рассматриваю этот вариант. — Ведь так я вообще ничего не буду тебе возвращать. Кому возвращать, если ты сидишь? Нет тебя — нет долга. Логично? Я не хочу лезть в ваши авантюры. И вмешиваться в полицию — тоже не хочу. В ответ пока ничего, полная тишина. Но что то мне подсказывает, что моя маленькая попытка его слегка побесить, увенчалась успехом. — Сакурано. — Голос меняется. Никакой ленивой усмешки, а наоборот холодно и жёстко. Он максимально хорошо умеет пользоваться своими интонациями— Хуже будет, если ты сейчас не поможешь. Не мне, а тебе. Понимаешь? Конечно понимаю. Если Поднебесье в ментовке то это временно. А это самое время вообще то имеет свойство заканчиваться. И вот когда оно закончится — они выйдут, и вспомнят кто помог, а кто отказался. Тогда мой долг, который я сейчас могу частично закрыть, просто напросто помочь ему подкупить людей. Если я не сделаю это то просто долг превратится в проблему. В очень большую проблему. Но я и не собиралась отказываться, с самого начала и не собиралась. Просто хотелось ещё немного подерзить, и вернуть его в привычные дни где я всё ещё та самая Каори, которая может ответить а не прогибается. — Ладно, Хайтани. Не кипятись. Я всё сделаю. Ключ у Хикари. Зайду сегодня. Деньги принесу. Способ придумаю. Ручка вновь оказывается крутящийся в пальцах, пока я смакуя каждое слово упиваюсь поднявшимся адреналином. То куда меня втягивают, не просто что то странное. Это вообще то опасно, один не верный шаг и меня привлекут за взятку, или что то в этом роде. — Вот и умница. А ты боялась. После его слов слышится шорох и какая то возня. Глухой стук — как будто телефон передают из рук в руки. И голос Рана, уже чуть отстранённы как будто он говорит уже не мне, а кому-то рядом: — Братец хочет передать послание. Через тебя. Кое-кому. Риндо? Послание? Кому? Тишина, за которой следуюет другой голос, чуть тише и спокойнее чем у старшего Хайтани. С той самой хрипотцой, которая отличает младшего от старшего. — Сакурано. Передай ей... Скажи чтобы не переживала и что ты будешь помогать . Ей? Кому это ей? Откуда же мне знать с кем водиться Риндо. Но почему то с каждой секундой моего молчания, до меня начинает медленно доходить. Риона. Таканаши Риона. Моя подруга. Именно про нее и спрашивает сейчас младший. Точно, а я то думаю что она так сильно притихла после того вечера в клубе. Они тогда все время проболтали и провели вместе. На самом деле, если бы не эти слова только что, то я и не заметила бы что Таканаши как то странно себя ведет. Вроде ничего в ней не менялось, такая же серьезная и холодная, но обычно она менее серьезная и меньше реагирует на какие то вещи. Вот чёрт. Младший Хайтани и наша ледяная королева. Почему она не сказала? Я же ей... Хотя о чём я. Я сама никому не говорю про то что творится у меня в голове. Про то как скучала по его звонку. Про то что до сих пор прокручиваю в мыслях нашу поездку на байке. Да даже про Санзу я сказала им только когда все закончилось. — Так ты... вы с Рионой? — выдавливаю я в трубку всё ещё переваривая информацию. В ответ получаю молчание. Но где то на периферии слышно как Ран где-то рядом тихо смеётся. Ну конечно. Старший Хайтани все время был в курсе, и видимо сидит подкалывает младшего. Ничего нового. — Просто передай. — резко и грубовато ответил он, не отвечая на вопрос. — Передам. Шок смешался с радостью и легкой той самой обидкой на подругу, которая молчала. И странное, тёплое чувство от того как Риндо попросил меня передать послание. Это очень даже мило как по мне. Буду считать себя неким почтово любовным голубем теперь. — Всё, принцесса, время вышло. Не подведи, иначе, я тебя потом найду. Щелчок. Гудки. Тишина. Экран телефона гаснет сам собой, оставляя меня вновь в тишине и пустоте собственной квартиры. Рядом только кружка с остывшим кофе, разбросанные бумаги, ручка застывшая в пальцах. Особенная ли я? Нет. Не чувствую. Он позвонил не потому что хотел услышать мой голос, как могла бы подумать какая то другая дурочка. А потому что ему нужна помощь. Ран Хайтани просит помощи — это вообще оксюморон. Два слова, которые не должны стоять рядом, но он попросил. Вернее, не попросил даже а напомнил мне мой должок. Я обязана, я должна, он вытаскивал меня из дерьма — теперь моя очередь. Так, Сакурано. Соберись. Надо придумать как вытащить Хайтани из-за решётки и не попасть туда самой. Я ведь даже не знаю ни одного «правильного» копа. Хотя... Боже о чем тут думать. Я просто обычная молодая девчонка студентка. Без связей, без криминального опыта, без понятия как работают взятки. Максимум что я подкупала в жизни — это препода в универе, чтобы тот закрыла глаза на то что я часто опаздывала. А теперь мне надо подкупить полицейского. Что дальше? Ограбить банк? Угнать самолёт? А вдруг меня повяжут? Вдруг я приду к этому чёртову участку с пачкой денег в сумке, и меня к ним же и отправят? Наручники. Допрос. Камера — то о чём я думаю смотря в окно, на дома своих подруг. И ведь никто не придёт вытаскивать меня — потому что все кто мог бы, сидят там же. Санзу... нет, он как раз на свободе, но к нзкне знаю что будет дальше. Не знаю, выйдут ли Хайтани через месяц. Не знаю, смогу ли я вообще их вытащить. Что будет между мной и девочками, ведь и так понятно что в ближайшее время все отдалятся и уйдут в себя. Не знаю в принципе что меня ждёт дальше, но понимаю что это к сожалению только начало. К которому я не особо готова, но жизнь такая штука, которая выбора не дает.

«Это никогда не было историей про одного человека. Это история про всех нас. Про то как наши ошибки, наши выборы, наши чувства — связаны в один узел, который уже не распутать. Этот узел не был концом, это было лишь длинное начало»