Burning Threads

Вечером сидя на кухне и поджав под себя ноги, я смотрю в одну точку на стене — туда, где обои отошли в углу. Уже неделю как я их заметила и обещала сама себе их подклеить. Это было неделю назад, всего неделя за которую прошло уже столько всего.. Что я и забыла про эти обои. Время сегодня течёт как-то неправильно — то замирает, то проваливается куда-то. За сегодня столько всего…Столько ужаса за какие то пару часов. Как я до такого дошла вообще? Хайтани отвёз меня домой и сразу куда-то уехал вместе с Риндо. Я даже не успела ничего сказать — да и что тут скажешь? просто «Спасибо, что довёз» после того, как он сообщил мне что парень моей подруги — убийца? Нет, пожалуй, обойдёмся без любезностей. Он и сам не был настроен на разговоры — просто бросил мне короткое «закрой дверь» как кость собаке, а затем отвернулся отогнав байк к своему дому. Когда я зачем то обернулась провожая его взглядом, увидела как на лестничной клетке они с Риндо были одеты в ту самую форму, которую я видела в переулке тогда. Чёрная версия формы Поднебесья. Никаких красных курток, как у Изаны и других парней из этой банды которых я видела. И перчатки, белые перчатки. Не помню были ли еще у кого то такие.. Оба Хайтани стояли у байков, возле лестницы и Ран что-то быстро говорил брату, без своих обычных ленивых ухмылок или подколов. Лицо у него было такое, какого я раньше никогда не видела, как будто даже та ситуация с Мицуей не сравниться. Собранное. Хищное. Слишком серьезное лицо. Старший Хайтани выглядел как человек, который едет на войну. Честно — мне никогда не понять суть этих пацанских группировок. Я пыталась. Правда пыталась. Когда слушала рассказы о Тосве, о том, как Майки держит всех в кулаке, как банды делят районы. Пыталась, когда Хикари вчера признавалась, что её парень это главарь Поднебесья. Да даже сегодня, когда Изана стоял в гостиной и смотрел своими светлыми, не до конца человеческими глазами - спокойно объясняя про «спланированную акцию», про «выведение из строя верхушки Тосвы». Я кивала, смотрела ему в глаза, даже руку пожала, а внутри было пусто. Потому что все эти слова — «банда», «верхушка», «акция», «война» — для меня просто набор звуков. Ну не укладывается у меня в голове, как можно построить целую систему на драках, на территориях, на том, кто сильнее, кто кому должен, кто кого убрал. Это будет сексизм, если я скажу что это потому что я девушка. Но наверное все таки это так и есть. Я молодая девчонка, думающая о красивой жизни, а не о всем этом. Пацанские разборки. Так мы называли это с девчонками, когда даже и не вникали в эту тему. Звучало почти безобидно, будто речь о мальчишках которые не поделили песочницу, только песочница размером с целый Токио, а вместо совочков — арматура и кастеты. Но то, что случилось сегодня, — это уже далеко не разборки. Даже не «война банд», как любят иногда писать в новостях. Это уровень, где людей убивают. Не избивают до полусмерти. Не ломают кости. Не запугивают. Убивают. Эмма Сано, была девушкой которая даже младше чем я. Ее светло-розовая курточка, которую она так любила отпечатается в моей памяти наверное навсегда. Улыбка — солнечная, настоящая, не врубежная, которая не гасла даже тогда когда вокруг творился полный пиздец. Было пару раз, но быстро возвращалась. Мы были знакомы слишком мало, но она успела стать частью чего-то важного доя меня. Для нашей странной, разномастной компании девочек, которых затянуло в этот мир через груду случайных встреч и дурацких совпадений. Судьба ли? Наверное. И её убили. Просто потому что она была сестрой. Просто, сука, сестрой главаря банды с которой они воюют. Она не состояла в Тосве. Она не дралась, не участвовала в их собраниях, не лезла в их дела. Она просто была. А теперь её нет. От этой мысли меня тошнит. Буквально — подкатывает к горлу, так что я сглатывая жмурюсь и утыкаюсь лбом в колени. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не помогает. Перед глазами её лицо, её голос, её смех, который я уже никогда не услышу. И чертовая розовая курточка, торчащая нитка браслета на запястье, которую она иногда теребила и... И тут меня простреливает. Ами. Боже, блять, Ами. Я совсем забыла. За всей этой кашей — больница, Ран, его слова на парковке, поездка на байке, мысли о его чёртовом прессе, которые до сих пор жгут мне где-то под рёбрами, — я совсем, абсолютно, наглухо забыла о том, что Хоушино уехала с Шуджи Ханмой. С тем самым Шуджи Ханмой, который, по словам Рана, «ебнул вашу подружку». Который причастен к убийству Эммы и к тому, что Ноа сейчас лежит в больнице, опутанная трубками и проводами. Я хватаю телефон со стола. Пальцы дрожат так, что я едва могу попасть по экрану. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Сброс. Я перезваниваю. Снова гудки. Снова сброс. Третий раз — то же самое. На четвёртый она просто сбрасывает сразу, даже не дожидаясь второго гудка. А на пятый и вовсе тишина. Даже гудков нет. То самое чертовое абонент недоступен. Нет, я не хочу думать о том, что могло случиться. Ами жива. Она просто как обычно не слышит, может быть они там…Ну это самое. Да не важно! Господи не важно что они делают. Меня все равно волнует тот факт что моя подруга сейчас где то с убийцей Эммы. Стоп, Сакурано. Надо дышать. Вдох. Выдох. Соберись, надо найти Ами. Смотря на экран кнопочного телефона, где до сих пор висит её последнее сообщение. Дневное, ещё до всего этого. «Скоро буду, не скучайте)))» — и три розовых сердечка которые она наверное пыталась набрать клавишами целую вечность, но без них никуда. Три дурацких, глупых, таких аминых сердечка. Она всегда их ставит — даже когда пишет что пошла в магазин или просто занята. Как будто без этих сердечек сообщение неполное, а они — её личная подпись. Так называемый вечный способ сказать «я вас люблю», не произнося этого вслух. Снова набрав ее номер,я вновь слушаю длинные и бесконечные гудки, которые обрываются коротким «абонент недоступен». — Ну давай же, Хоушино. Ответь. Пожалуйста. Просто ответь. Просто дай понять, что все нормально.. Зачем то говорю я сама себе, смотря на маленький, пиксельный экранчик. Почему то я правда надеюсь что она возьмёт трубку, но в глубине души то я понимаю что нет. Причин может быть много, она редко отвечает. Но я не могу не думать о самом плохом. Откинув телефон куда то на кровать, руки ложатся на глаза. —Дура блять! Тишина в квартире давит на уши. Телефон все так же молчит. Ами не перезванивает. А я ору в потолок закрыв лицо руками. Затем вновь взяв телефон, я гляжу на пиксельный экран ещё минут пять — просто тупо и без мыслей, гипнотизируя его взглядом. Может, если смотреть достаточно долго, он засветится входящим звонком? Нет. Не работает. В голове начал крутиться голос Рана. Просто разные его фразочки, а затем его лицо..глаза… Каким то образом я дошла до момента когда он сказал что бы должны сегодня сидеть дома и не выходить. Ну не прям так прямо, но примерно такой у него был посыл. Ну да, конечно. Сидеть дома. Не выходить. Ждать пока господин Хайтани старший решит все проблемы, пока Изана разберётся со своей войнушкой, и сидеть ждать пока Ами сама найдётся. Ждать пока всё как-нибудь само рассосётся. Ага. Разбежалась. Кто если не я сейчас будет искать эту чёртову Хоушино которая укатила куда то хрен пойми с кем? Ран и Риндо? Нет, они угнали куда то в форме. Не думаю что сегодня им вообще есть дело до нас. Резко встав с кровати, я понимаю на сколько ноги затекли пока сидела согнувшись в три погибели. Кровь совсем перестала доходить до ступней. Иголки. Тысяча мелких иголок по ногам, словно кактусы но мне плевать. Потому что пока я тут сижу и играю в послушную девочку, моя лучшая подруга где-то там, с этим Ханмой который убил Эмму. Мне плевать что она с ним спит, плевать, что он ей нравится, плевать на ее слова что «Шуджи не такой, он хороший, вы просто его не знаете». Я тоже так про Санзу говорила. А потом….А вот вспоминать сейчас мне не охота. Так что нет. Никаких «сидеть дома». Это предостережение Хайтани пусть катится куда подальше, на второй план. Нет, на третий. В помойку. Но куда идти? Где искать то ее? Я замираю посреди комнаты. Память подкидывает картинку: Ран и Риндо у байков. Чёрная форма. Белые перчатки. Лица, особенно у Рана — такие, будто они едут не на очередную стрелку, а на полноценную бойню. Верно, если они на стороне Изаны, как и Шуджи Ханма, то они все в одной упряжке поднебесья… Собрание получается, прямо как у тосвы в храме мусаши. А у этих где может быть собрание? Хикари. Ну конечно. Моя сестра — девушка главаря. Она два года скрывала от меня его имя, она знала о готовящемся нападении, она была там когда он раздавал приказы. Если кто и знает, где сейчас Поднебесье, так это она. Срываясь с места я лечу к зеркалу в коридоре. Оцениваю себя за секунду: волосы еще не воронье гнездо, но и не прям идеально, глаза красные после слёз а под ними тени, как будто я не спала неделю. Впрочем, сойдет. Не шибко идеал, но не ужасно. Хотя сейчас особо о внешности думать…Как то не правильно. Обувь. Взгляд падает на туфли у порога — красивые, на квадратном каблуке, в них я ходила в универ. Сегодня это вариант. Вдруг что. А на каблуках далеко не убежишь. Проверено ещё в старшей школе, когда мы с Ами сбегали с физры через забор. Она тогда порвала колготки, а я подвернула лодыжку. Смеялись потом часа два. Кроссовки уже самое то. Надеваю их без задних мыслей, как только вижу. Шнурки затягиваются так туго, что даже пальцы немеют. Не дай боже развяжутся и будут путаться. Дверь моей квартиры я распахиваю с такой силой, что она бьётся о стену в подъезде. Сразу оглянувшись по сторонам и прислушавшись, что бы никакой мой сосед по этажу не начал выходить что бы ругаться, я проверяю карманы. Ключи. Телефон. В карман. Всё. Бегу. Лестничные пролёты проглатываю один за другим — вниз, на улицу, затем лечу через двор. Вечерний воздух бьёт в лицо: такой холодный, сырой, пахнет мокрым асфальтом и медленно приближающейся весной. Где-то шумят машины. Где-то гавкает уже знакомая мне по лаю, собака. Фонари уже горят желтым и мутным светом, как старые лампочки в подъезде. До дома Хикари сне нужно просто перебежать двор . Я их пролетаю за секунд так тридцать, максимум. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, возможно даже пот на висках — но я не останавливаюсь. Не могу. В голове только одно: Ами, Ами, Ами. Передо мной появляется дверь сестры, и глазами я тут же нахожу дверной звонок. Нажав на него, слышаться три— длинных, настойчивых, почти истеричных раза. Прислушавшись слышу ее шаги, и жду смотря на пальцы которые всё ещё дрожат. Хикари открывает почти сразу. Смотрит на меня — глаза круглые, в них испуг пополам с непониманием. Волосы собраны в небрежный пучок а на плечах — старая вязаная кофта поверх домашнего платья. Она явно никуда не собиралась. Просто сидела и ждала. — Каори? Что случилось? Ты чего… Что бы ответить ей сразу, мне воздуха не хватает. Потому молчу упираясь ладонью в дверной косяк, и пытаюсь отдышаться. Лёгкие горят, как после стометровки. — Ами… — выдавливаю я наконец, и голос выходит хриплый и грубый будто даже не мой. — Ами уехала с Шуджи Ханмой. А он… Он, блять, убил Эмму. Понимаешь? Это он. Мне Ран сказал! Можешь не отпираться, ты же точно знаешь. Я уже раз десять набрала. Она не отвечает. Телефон отключён. Сестра только молчит, смотря на меня, а в её глазах — то самое выражение, которое я уже видела сегодня. Когда она признавалась, что знала. Страх. Смешанный с виной. — Ты ведь знаешь, где они могут быть, — продолжаю я уже чуть более серьёзно — Твой Изана, Хайтани, этот Ханма они же все одна шайка, верно? Они поехали куда-то, я видела! И видимо это как раз что то связанное с тосвой, ты должна знать где это. Где они? Где мне искать Ами? Смотря на сестру понимаю что впервые за весь этот бесконечный, чудовищный день не чувствую пустоты или чего то что было во мне за все это время. Только ярость. И может быть страх, который так и не ушел. Но злюсь я не на нее, её я уже полностью поняла, приняла и отпустила для себя все ее «ошибки». Я злюсь на себя, Ами и Шуджи. На себя потому что могла подумать, что я могу доверить свою любимую блондиночку этому кретину. На нее, да потому что просто безмозглая дура! На него, за все что узнала от Рана. Конечно, Хайтани не самый честный на свете человек, но думаю врать на счёт Ами бы не стал, как минимум мне…Может быть. —Что? Ами? Господи боже, поехали быстрее пока ее не прибили там! Голосит сестра, параллельно натягивая на себя куртку и хватая в руки сумку. Хикари чуть ли не выбегает в тапочках, но благо я вовремя указываю на ее ноги рукой. Ночной порт Йокогамы выглядит максимально необычно для меня. Здесь всё другое — огромное, пустое, продуваемое ветром с залива, совсем не как в центре или зотя бы на окраине Токио. Я уже давно поняла что оделась совсем не по погоде. Нет, не просто холодно. Чуть поёживаюсь и засовываю руки в карманы джинсов параллельно оглядываясь. Складские помещения. Пирсы. Огромные железные контейнеры, сложенные в два, а где и в три этажа как детские кубики, только размером с автобус. Краны замерли, опустив свои стрелы. Вода где-то рядом — я слышу её запах, тяжёлый, солёный, с примесью мазута и ржавого металла. Всё вместе это один большой Склад. Заброшенный, полуживой, но в то же время явно обитаемый где-то в глубине гудит генератор, где-то слышны голоса, эхом разносящиеся между контейнерами. И тут в голове всплывает он. Тот самый разговор. Харучиё. Тот парень — высокий, здоровый, который показался мне тогда смутно знакомым. И лысый мужик, которого мы с Ами про себя прозвали «оазисом». Это не особо важно, ни именно по такой кличке я его и запомнила. Важно другое: они говорили о складах. Двадцать первое и двадцать второе число. А теперь я стою здесь, посреди этого лабиринта из контейнеров и ржавых ворот, и понимаю: вот они. Те самые склады двадцать второго, о которых шла речь в ресторане. То есть Санзу знал всё с самого начала? Но он ведь из Тосвы, а не из... Стоп. А Какого чёрта он вообще в том разговоре участвовал? Он говорил с ними так, будто был в курсе всего — планов, мест, времени. Будто он... свой? Нет, этого не может быть. Или может? Я уже ни в чём не уверена. Вся эта иерархия, эти банды, эти переходы из одной группировки в другую — всё это такой клубок змей, что я даже не пытаюсь его распутать. Одно ясно: я ничего не знаю. Вообще ничего. Хикари дёргает меня за рукав. Мы крадёмся. По-другому не скажешь, мы именно крадёмся как два идиота, которые понятия не имеют что делают, но очень стараются быть незаметными. Между контейнерами, пригибаясь, выглядывая из-за углов. Сестра ориентируется лучше меня, конечно Изана всё-таки рассказал ей побольше чем я могла бы представить. В любом случае я иду за ней, потому что своих идей у меня нет — только страх за Ами, который гонит вперёд. Мы выглядываем из-за огромного железного контейнера. Ржавого, с облупившейся краской и какими-то надписями на английском, которые я не успеваю прочитать. И замираем. Толпа парней в одинаковой форме — той самой «поднебесьевской», с нашивками и высокими воротниками. Их много. Кто-то стоит группами, кто-то сидит на ящиках, кто-то курит, кто-то просто молча ждёт. Гул голосов сливается в один сплошной шум как на вокзале. Мой взгляд сразу сразу же находит двоих. Братья Хайтани стоят чуть в стороне от общего муравейника, у бетонной стены одного из складских помещений, и говорят о чём-то с третьим парнем. Какучо, кажется. Да, точно — тот самый, с коротким ёршиком волос и лицом слишком спокойным для человека, который часто составляет компанию такому как старший из братьев. Но я на него почти не смотрю. Потому что Ран и Риндо в этой толпе — как два черных пятна на красном фоне. Их форма отличается. И эти чёртовы белые перчатки. Я замечаю их даже из своего укрытия за контейнером. Они выделяются так, что не заметить это дуо невозможно. Замечаю что другие парни тоже косятся на них. С уважением? С завистью? С любопытством? Кто их разберёт. Ясно одно: Хайтани в этой банде это не просто рядовые. Это видно по тому как с ними разговаривает Какучо, как выдерживает дистанцию, как кивает в такт словам Рана. Интересно, они всегда так стоят — плечом к плечу, но чуть поодаль от всех остальных? Как будто у них свой собственный круг, в который не пускают никого. Я отвожу взгляд от Хайтани с трудом честно говоря, но отвожу, начиная перебирать лица. Одно за другим, сканируя толпу как сканер в аэропорту. Незнакомые, незнакомые, незнакомые... И тут я вижу его. Харучиё. Стоит. В форме Поднебесья. Рядом с ним тот самый высокий и массивный парень из ресторана. Мучо, капитан пятого отряда Тосвы. Я помню, как тогда у Храма Мусаши мне говорили о нём — что-то про то, что он один из сильнейших, что его отряд — элита, что Майки ему доверяет. И вот он стоит здесь, в форме вражеской банды, как будто так и надо. Так, стоп. Капитан Тосвы — в форме Поднебесья? Это что, типо предательство? Или он специально? Или... Да какая мне, блять, разница? Я сюда не за этим приехала. Мне плевать кто кого предал, кто куда перешёл, кто с кем воюет. Я ищу Ами. Только Ами. Всё остальное гопотская политика, разборки, иерархия это пусть сами разбираются. Но моей – как говорит Ран, - маленькой головушки дело. Но Санзу... Я смотрю на него и чувствую как внутри всё сжимается. Та же чёрная маска на лице. Те же длинные светлые волосы, распущенные по плечам — он никогда не собирал их в хвост, как минимум я не видела. В этом свете, тусклом, от старых прожекторов на столбах, он выглядит почти так же как раньше. Спокойный. Слегка странный. Манящий — да, чёрт возьми, я не могу отрицать. Что-то в нём есть такое, что заставляет смотреть дольше чем нужно. Какая-то неправильная, опасная красота, от которой у меня всегда мурашки бежали по спине. Но теперь я знаю. Знаю, что скрывается под этой маской — и я не о медицинской. О той, где под этим спокойным взглядом, под этой тихой манерой говорить — сидит что-то совершенно неконтролируемое. Страшное. Жуткое. То, что оскорбляло меня, пугало и ломало. Липкий. Холодный. Такой взгляд какой я ощущала только от него — даже в толпе. Я знаю этот взгляд. Он скользит по коже как чужие пальцы от которых мне хочется отшатнуться или спрятаться, а лучше исчезнуть. Мне показалось что он увидел меня. Нет, не показалось. Я знаю что увидел. Потому что его голова чуть повернулась в нашу сторону — едва заметно, на миллиметр, — но я засекла это движение. И сердце тут же ухнуло куда-то в пятки. Схватив сестру за плечо и резко потянув её за угол контейнера – мы обе скрываемся. Пальцы прижимаю к губам и шиплю, оглядываясь по сторонам — нет ли кого ещё, кто мог нас заметить: — Харучиё? Он то тут какого хрена делает?! Голос тихий, но яростный. Максимально тихий, насколько я вообще с такими эмоциями способна. Хикари смотрит на меня расширенными глазами — она тоже заметила его, тоже напряглась, но её ответ звучит так, будто она знала. Будто это не новость. — Не знаю, но Изана говорил что так было задумано изначально... — Ты хочешь сказать что... Я не договариваю. Потому что в этот момент чья-то рука ложится на моё плечо. Рефлекс срабатывает раньше чем мозг успевает сообразить что происходит. Я дёргаюсь всем телом и бью. Редко — обычно я застываю как статуя в такие моменты, это у меня классика проверенная годами. Но сегодня не тот день. Сегодня моё тело живёт своей жизнью, и эта жизнь — сплошной боевой режим. Костяшки попадают во что-то твёрдое, нос может быть? Слышится сдавленный вскрик, а затем: — Блять! Сакурано, дура! Ты мне чуть нос не сломала! А если бы сломала, мне кто пластику бы оплачивал? Ты что ли! Голос Хоушино Ами. Даже когда она старается говорить тихо, даже когда пытается шипеть сквозь зубы, её слышно за километр. Такой уж у неё голос: звонкий, птичий, пробивающий любые преграды. Я узнаю его из тысячи. — Ами?! Мои руки резко хватают её за предплечья крепко и цепко, как будто она вот-вот растворится в воздухе. За спиной слышится шипение сестры, ведь она явно считает что мы слишком громкие. И она права. — Девочки тише! Ами, Као, поехали отсюда! Хикари цедит это сквозь зубы, голос у неё в миллион раз тише чем у Хоушино. Но я разбираю каждое слово — наверное потому что мы с ней одной крови, и мой слух настроен на её частоту. Киваю машинально, не отрывая взгляда от Ами. Всё, теперь мы её нашли. Теперь можно уходить. Теперь всё будет хорошо. Но Хоушино упирается. Пятится назад, вырывая свою руку из моих пальцев. Но я продолжаю держать, не давая ей уйти. — Нет, стойте. Тут Шуджи. — Она смотрит на меня своими голубыми глазищами, а в них столько всего намешано что я даже не берусь расшифровывать. — Я не поеду пока ему не скажу. Воздух застревает у меня в лёгких. Она не знает. Она до сих пор не знает. И рвётся туда, в эту толпу, к человеку который... — Да твой Шуджи... Он... блять, он Эмму убил! Слова вылетают раньше чем я успеваю их обдумать. Раньше чем могу подобрать другой тон или хотя бы слова, что-то более мягкое,щадящее. Но на сглаживание рамок времени не шибко. Девушка буквально застывает. Как будто кто-то нажал на паузу, и она осталась в этом кадре — рука напряжена, глаза расширены, рот приоткрыт. Она смотрит на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке, а она пытается перевести не зная языка. — Что ты сказала? Голос дрожит. Она вырывает руку, и на этот раз у неё получается, потому что я ослабляю хватку. Хоушино смотрит на меня с таким отчаянным и детским недоверием, что у меня даже сердце разрывается. Она услышала всё. Всё до последнего слова. Но её мозг отказывается принимать это как правду. И тут Хикари срабатывает на опережение. Хватает Ами так что та даже среагировать не успевает, и зажимает ей рот ладонью. Ами мычит что-то неразборчивое, пытается вырваться, но сестра держит блондинку мёртвой хваткой. — Тетта Кисаки. Имя звучит из уст сестры как-то странно, будто она выталкивает его из себя. Она уже тащит Ами обратно, туда, откуда мы пришли, продолжая говорить быстро но сбивчиво: — Он должен был убить Эмму. А Шуджи... — пауза. Всего на секунду, но в этой секунде я слышу всё: вину, страх, попытку смягчить удар, который всё равно будет смертельным. — Ханма, на сколько я знаю, был за рулём байка. Он полноценный соучастник. Понимаешь? До меня доходит не сразу. Кисаки. Я не знаю кто это — ещё одно имя в этом лабиринте. Но «соучастник» это слово я понимаю слишком хорошо. Еще до этого я поняла кто такой Шуджи, но из рта сестры это звучит более реально. Что теперь голове у Ами. Я не знаю точно, не умею читать мысли. Но могу примерно прикинуть. Там не просто вулкан. Там апокалипсис. Человек, которому она доверяла, с которым спала, к которому ехала через весь город и которого, кажется, любила — этот человек не просто «плохой парень» из плохой компании. Он ближе всех из этой шайки связан с убийством нашей одной подруги, и нахождении в больнице другой. Ведь он был за рулем. Не просто знал, А был там. Смотря на застывшее где-то между шоком и яростью, лицо Хоушино, понимаю что сейчас мы должны уйти. Прямо сейчас. Без разговоров, без выяснений, без попыток «просто поговорить с Шуджи». Ведь кажется еще пару секунд и она начнет закатывать скандалы и выяснения. Это пожалуйста, мне самой интересно, может быть. Ну, Самую малость. Но точно не тут. Хикари уже тянет нас обеих в темноту между контейнерами. Сейчас каждая из нас понимает что оставаться тут нельзя. Даже Ами, думаю она еще не осознала всю информацию — но она не совсем глупая девочка, понимает что тут нам явно не место. Почему-то дорога обратно заняла больше времени. Может, потому что мы уже никуда не спешили — Ами нашлась, живая, целая, сидит рядом. А может, мне просто показалось — как кажется весь этот бесконечный день. Время сегодня то замирает, то проваливается, я уже подметила это для себя не раз. Всю дорогу мы ехали молча. Обычно Хоушино трещит без остановки — комментирует всё подряд, отпускает шуточки, цепляется к музыке, которую слушает с кем-то в наушниках. Но не в тот момент. Тогда тишина между нами стояла такая плотная, что даже поручни над головой покачивались меньше обычного. Или мне просто казалось. Я не оборачивалась. Не могла. Боялась увидеть её лицо, потому что прекрасно понимала: если увижу — расклеюсь сама. А мне нельзя. Кто-то ведь должен держаться. Потому Ами я решила оставить в своём коконе, на столько, на сколько ей этого нужно. На последней станции метро меня как передёрнуло — от звука. Сначала я даже не поняла что это: тихий, сдавленный, почти нечеловеческий, где-то сзади. А потом до меня дошло. Повернувшись, я увидела как Ами всхлипывает, пытаясь держаться и не лопнуть. Хоушино плакала. Беззвучно — только плечи вздрагивали, а пальцы, которыми она зажимала себе рот, побелели от напряжения. Она не хотела чтобы мы слышали. Не хотела чтобы мы видели. Она вообще не хотела чтобы это было правдой — но все уже давно поняли что это реальность. В том числе и она. Мы с сестрой переглянулись. Хикари смотрела на меня, а в её глазах было ровно то же, что и у меня. Беспомощность. Мы обе не знали что сказать. Да и что тут скажешь? «Всё будет хорошо»? Не будет. «Он не стоит твоих слёз»? Как минимум для Ами — стоит. Она его любила. Я видела это в её глазах каждый раз когда тема заходила о нём. По-дурацки, по-девчачьи, но её глаза светились. Слова были совершенно излишни. Поэтому мы просто положили ей руки — я на плечо, Хикари на голову, — и гладили. Медленно. Осторожно. Как гладят котёнка, которого только что вытащили из-под дождя. Ами не отстранилась. Просто продолжала плакать, но теперь хотя бы знала что мы рядом и хоть как-то пытаемся её успокоить. Когда поезд дёрнулся и объявили нашу станцию, она уже вытерла глаза тыльной стороной ладони. Тушь размазалась, на щеках остались серые дорожки. Но лицо было спокойным. Пустым. Таким, какое я привыкла видеть у кого угодно, но не у неё. У Хоушино всегда эмоции через край — даже когда она злится, даже когда радуется, всё наружу. А тут — ничего. Как будто выключили. Видимо, к тому моменту она уже всё окончательно для себя приняла. Или решила что приняла — что в её случае, наверное, одно и то же. Заворачивая в наш двор, краем глаза я отметила что она шла вообще без каких-либо эмоций. Вообще. Только красные глаза и искусанные в кровь губы напоминали о том, что было ещё полчаса назад в поезде. На самом деле я надеялась что хотя бы к тому моменту как мы будем возле дома — она уже хоть немного раскачается. Но нет. Знакомый двор: те же лавочки, те же фонари, та же вечная лужа у подъезда, которая не высыхает даже когда дождя нет неделю. Всего пара часов прошла с тех пор как я ломилась в дверь Хикари, а кажется что вечность. Тут сестра предложила зайти в магазин за сладким. Ами явно нужно было что-то такое — мы знали эту её привычку с детства. Когда на душе дерьмо, когда всё летит в пропасть, Хоушино устраивает себе марафон. Мороженое. Мармелад. Шоколадные батончики. Всё что можно съесть ложкой или руками, не задумываясь о калориях, потому что проблема сильнее. Мы с Рионой однажды застали её в три часа ночи на кухне — она сидела в пижаме и доедала вторую пачку ванильного пломбира, глядя в одну точку. Тогда мы просто сели рядом и взяли себе по ложке. Сейчас было примерно то же самое, только мороженого мы ещё не купили. Но это дело времени. Набрали целую корзину. Я тащила пакеты с мармеладом и вафлями, Хикари несла на кассу три упаковки мороженого разного вкуса, шоколадное печенье и ещё какую-то ерунду, которую Ами обычно берёт. Блондинка в магазин не пошла — осталась на ступеньках у входа. Мы и не настаивали. Ей нужно было пространство. Воздух. Небо над головой. Стоя с Хикари уже на кассе, продавщица лениво пробивала наши запасы — пожилая тётка с уставшим лицом, которая явно мечтала чтобы её смена поскорее закончилась. Обычно тут приятная молодая девушка работает, а эту я вижу впервые если честно. У неё под глазами такие же круги как у нас. Я совру если скажу что мне было интересно что у неё случилось. Своих проблем — по горло. Машинально повернула голову в сторону стеклянных дверей. Ами сидела на ступеньках, поджав колени к груди, и смотрела куда-то в ночное небо. Фонарь освещал её светлые волосы, и они казались почти белыми в этом мутном свете. Девушка сидела и думала о своём наедине — было видно как ей правда не хватает кого-то рядом. Нам оставалось лишь выйти с пакетами и пойти к ней домой, чтобы хоть немного увидеть Хоушино «живой». А решать что же ей делать — это когда-нибудь потом. Ну, это понятно что предпринять — не думаю что Ами захочет находиться рядом с тем, кто убил её подругу. Но это всё потом. Сегодня у нас в планах было мороженое и мармелад. Хикари расплатилась, подхватила пакеты, и мы пошли в сторону крыльца. Ами подняла на нас глаза — всё ещё красные, но уже сухие, — и слабо улыбнулась уголками губ. Не по-настоящему. Но для первого раза после такого — сойдёт.

***

Мой сладкий сон обрывается. Резко. Сначала даже не понимаю что происходит — просто где-то на задворках сознания долбится звук. Глухой. Настойчивый. Как будто кто-то ломится в дверь. Или мне это снится? Нет, не снится. Стук повторяется — уже громче, уже злее, — и приходится открыть глаза. Четыре утра. Ну или около того. Телефон с кровати слетел куда-то на пол пока я спала, но на экране, кажется, горит что-то около четырёх. В комнате темно, только свет из ванной, который я забыла выключить, пробивается через щель в двери тонкой жёлтой полоской. В голове каша. Я вообще не понимаю где я, кто я и почему в дверь долбятся как будто началась война. Усевшись на кровати, тру глаза ладонями, пытаюсь раздуплиться. Веки тяжёлые, в теле вата. Буквально пару часов назад сидели на кухне: я, Хикари и Ами, — объедались мороженым и мармеладом, молчали о главном, перебрасывались редкими фразами ни о чём. Сестра потом уснула у Ами дома, а сама Хоушино — на расстеленном футоне в комнате, свернувшись калачиком как ребёнок. Хикари я, конечно, разбудила, отвела домой и уложила её там. А потом уже — не помню, если честно, как вернулась к себе и сразу завалилась спать. День был сложный, и я сильно устала. А затем это. Надеюсь что мне показалось. Надеюсь что сейчас тишина вернётся, и я снова провалюсь в сон. Но надежда рушится в тот же момент, когда в дверь снова долбят. Уже не глухо — жёстко, требовательно. Кто-то бьёт кулаком или, может, ладонью плашмя. Так, что дверной косяк вибрирует. Сердце подскакивает к горлу. Кому там быть в четыре часа ночи? Ран? Да нет, ему я зачем? Изана? К Хикари — может быть, но не ко мне. Думаю, он знает что она у себя, а не у меня. Полиция? Соседи? Или... Ноги плетутся одна за другую. С момента как встала с кровати, чувствую как в ступнях всё те же иголки, что были и несколько часов назад — видимо, за этот бесконечный день мои ноги запомнили только одно положение: согнутое. Иду к двери, потирая глаза на ходу, и тело до сих пор не понимает — сплю я или уже нет. Дверь открываю сразу, как только дохожу. Без «кто там», без взгляда в глазок. Дура. Знаю что дура. Неяркий свет из подъезда бьёт прямо по глазам — резко, беспощадно, как фотовспышка. Те самые лампочки, жёлтые и мутные, как фонари во дворе. Машинально жмурюсь, потирая веки, и они слегка защипали. Перед глазами плывут круги. Хриплый голос. Тихий. Взьерошенный — да, именно такое слово подходит. Как будто его обладатель тоже не спал всю ночь, но в отличие от меня не собирается казаться уставшим. Он что-то бурчит прямо передо мной. Слов не разобрать, но интонация — знакомая. Слишком знакомая. До мурашек. Отнимаю руки от глаз и прищуриваюсь. Свет из подъезда обрисовывает фигуру — мужскую, высокую, слишком знакомую по очертаниям. Чёрная медицинская маска на лице. Длинные светлые волосы, распущенные по плечам, чуть спутанные — то ли от ветра, то ли от того что он их даже не расчесал. Стоит, опираясь плечом на дверной косяк, как будто имеет на это полное право. — Ну привет. — Хрипит Харучиё, спуская маску до подбородка. Медленно. Лениво. Как будто мы не расстались при таких обстоятельствах, о которых вспоминать не хочется. Если это вообще можно было назвать отношениями. И расставанием. — Впустишь? Поговорим. У меня есть новости. Тело срабатывает быстрее головы. Мгновенная дрожь окутывает с макушки до пяток. Кожа покрывается мурашками — я чувствую, как они бегут по рукам, по шее, по спине, — и это не от холода. Не от сквозняка из подъезда. От него. Какого хрена он припёрся в четыре утра с какими-то новостями? Он забыл о том, что было ещё вчера? Хотя о чём я — это же Санзу. Он всегда приходил ко мне куда угодно без звонков и приглашений. Просто появлялся. Как сейчас. Стоит в моём дверном проёме, опираясь плечом на косяк, как будто имеет на это полное право. Стою, сжимая дверную ручку до побелевших костяшек, и молча смотрю на него. Глаза всё ещё щиплет от света. Сердце колотится где-то в горле. Тишина между нами звенит, как натянутая струна — вот-вот лопнет. — Алло. — Бормочет он, протягивая руку к моей голове. Среагировать не успеваю. Его палец оказывается возле моей макушки и слегка постукивает — тук-тук-тук, — как будто проверяет, не пустая ли внутри. Жест настолько не его, что у меня внутри всё ломается. Очень странно он себя ведёт. — Тебе интересно будет. Впусти. Я хочу сесть. Всё тот же тон. Всё то же ощущение, что Харучиё командует, даже когда просит. Даже когда стоит на пороге чужой квартиры в четыре утра. Впускать его я и не думаю — с какой стати? После всего, что он мне наговорил и сделал? Но, буду честной, после слов о новостях я сразу проснулась. Окончательно. На самом деле он всегда умел интриговать. Всегда знал, как подобрать ключик к моему любопытству — дурацкому, бабскому, которое вечно перевешивает инстинкт самосохранения. Главное, чтобы это было что-то хорошее. Хотя о чём я? От него не думаю, что хороших новостей можно вообще ждать. — Зачем ты пришёл? Я не пущу тебя. Голос сонный, но твёрдый. Медленно снимаю его руку со своей головы — пальцы у него холодные, как всегда, — и смотрю прямо в глаза. Вернее, пытаюсь. Потому что смотреть в глаза Харучиё после всего — это отдельное испытание. — Пустишь. Голос парня понижается до такой жуткости, что меня передёргивает ещё раз. Уже сильнее. Уже до самых костей. Глаза Харучиё поблёскивают в этом тусклом подъездном свете — не зло, не агрессивно, а просто... никак. Пусто. Как два осколка стекла, за которыми ничего нет. И вот это «ничего» пугает больше, чем если бы он кричал. Спорить с ним я и правда боюсь. Потому что знаю, что он не отступит. Будет стоять тут хоть до утра. Будет долбиться в дверь, пока не разбудит соседей, Хикари, Ами — всех. А мне не нужно, чтобы Хикари и Ами видели его здесь. Не после всего. Молча сделав шаг назад, даю ему пространство чтобы войти. Он переступает порог не спеша, как будто все так и должно быть. В прихожей сразу становится тесно. И физически, и морально. — Хайтани и почти все из Поднебесья в ментовке. Верхушки уж точно. Бросает он так по простому, так буднично – Как будто говорит о чем то поверхностном, проходя вглубь коридора и даже мельком не взглянув на меня. Интересно, конечно, закончилась та самая потасовка, откуда мы с сестрой вытащили Ами. Вдруг её тоже загребли бы? Стояла бы сейчас там, в обезьяннике, среди всех этих парней в форме, с разбитыми костяшками и пустыми глазами. Картинка в голове вспыхивает на секунду и гаснет — даже думать об этом не хочется. — А ты почему не там? Лениво и без интереса бросаю я, механически закрывая входную дверь на нижний замок. Щелчок. Тишина. Мы вдвоём в моем коридоре. Зачем закрыла не знаю, это получилось максимально не по моей воле. Инстинктивно. — А я не лошара, съебаться успел. Чего от него ещё ожидать? Всё в его стиле. Ни капли сожаления, ни тени смущения. Все таки его мне не удалось бы понять, думаю никогда. В голову сразу приходит та самая история — о драке Рана и Санзу, в правдивости которой я была не особо уверена. Помню, как кто-то рассказывал: мол, Хайтани и Харучиё сцепились тогда, когда я была с Раном в той «тюрьме», откуда он меня вытаскивал. Сейчас уже не важно. Важно другое: в этот раз так же получается, только дрались они не вдвоем, а банда на банду. Вот блин, если верить Санзу, то в обезьяннике сейчас оба из братьев. Да и все кто мог бы их вытащить от туда, как они вытаскивали меня. — Хайтани тоже там? Слова вылетают раньше, чем я успеваю прикусить язык и сделать вид что мне всё равно. — Так тебя эти клоуны интересуют? Че сразу не сказала, я бы не пытался мутить с тобой чё-то. Нахуй мне тупая баба? На Хайтани только такие и цепляются, знаешь ли. Ударил прям под дых. Сказав тем же ленивым, скучающим тоном, каким он только что говорил о ментовке. Даже не повысил голоса, и не посмотрел в мою сторону. — При чём тут это? Мне просто интересно. На самом деле с его рта это прозвучало очень даже обидно. Резануло где-то под рёбрами — туда, где и так уже всё болит после всего произошедшего в целом. Но ответила я так, чтобы он не увидел насколько мне неприятно. В полной мере. Вышло довольно спокойно и ровно. Была бы я на его месте — я бы поверила. — Ну конечно. Просто интересно. Усмехается. Криво. Не то чтобы зло, а так, скорее устало. Как будто он не спал всю ночь и уже жалеет что пришёл. Ну и пусть жалеет, я его не звала! И вообще сказала не появляться в моей жизни, что началось то? — А ты вообще почему в форме Поднебесья, Хару? На сколько я помню, ещё недавно ты был с парнями из Тосвы. После такого моего заявления — прямо в лоб, глаза парня стремительно цепляются за меня. Взгляд меняется. Темнеет. Или это свет в коридоре так падает? Нет, не свет. Это что-то другое. Что-то, от чего у меня по спине снова бегут мурашки уже в который раз за эту ночь. — Не суй свой нос в мои дела, Сакурано. — Голос холодный, спокойный, но в этом спокойствии столько жути, что я невольно делаю полшага назад. — Я пошёл. Надеюсь, больше не увидимся. Оттолкнувшись от обивки двери в туалет — он стоял там, прислонившись плечом всё это время, — сухо бросает он. Пальцы быстро проворачивают замок, открывая перед ним дверь. Скрип. Холодный воздух из подъезда снова касается лица. Неловкое молчание продолжается ровно до того момента, пока он полностью не уходит. Шаги в подъезде затихают. Дверь закрывается. Щелчок. И я снова остаюсь наедине с собой. Стою в пустом коридоре, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь понять что это, блять, сейчас было?

«Зачем ты приходишь из раза в раз? Зачем объявляешься в моей жизни зная что я не поменяю свое решение? Мы оба понимали с самого начала что все было ошибкой, как минимум я понимала. Ты – не знаю.»