Пташка

«Я смерть считал за существо.

Что может

Столь злостным быть, помимо существа?»

(с) Д. Байрон

***

Англия, 1887 год

Графство Йоркшир, Уэкфилд

      Экипаж трясло уже шестой час.       Одри Фелпс сидела, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрела на вересковые пустоши, плывущие за окном. Октябрьский ветер срывал последние листья и бросал под колёса. Уныло накрапывал мелкий дождь, и сквозь неплотно пригнанные оконные рамы просачивался холод.       Она поправила шерстяной плед на коленях, напоминающий о покинутом доме, и снова уставилась в окно. Дорога петляла между холмами, то поднимаясь вверх, то ныряя в низины, где туман стелился по земле белыми языками.       Отец умер три недели назад.       Лекарь сказал, что причиной тому послужило воспаление лёгких, но помимо очевидных признаков болезни было… что-то ещё. Письмо из Лондона пришло внезапно — равнодушное, как божья кара. Отец швырнул конверт прямо в огонь, но Одри не нужно было читать его, чтобы знать содержание.       Банкротство.       Она давно догадывалась, что дела шли неважно. Но это больше не имело для них значения.       Последние дни викария Джозефа Фелпса были наполнены кашлем, раздирающим грудь, и горячечным бредом, в котором он звал жену, умершую, когда Одри было семь. Она меняла отцу компрессы, поила отваром коры, жгла свечи в изголовье и неустанно молилась. Молилась так, как он учил её с детства — истово, трепетно, пока язык не распухнет от усталости и не высохнет рот.       Бог не услышал.       Они забрали всё. Дом в Шеффилде, платья, книги, даже мамино кольцо, которое отец хранил из сентиментальных соображений, коих ранее за ним не бывало замечено. Осталась только она. И далёкий опекун, о существовании которого месяц назад Одри ещё не подозревала.       Микаэль.       Она никогда его не видела. Отец упоминал о нём редко и будто бы неохотно, с затаённой печалью. Они вместе учились в семинарии в Лидсе, но затем их пути разошлись, хотя на протяжении долгих лет отец вёл с этим человеком переписку. Микаэль занимался текстильной промышленностью, и Уэкфилд, по его словам, был лучшим местом для данного рода деятельности.       — Мисс, мы прибываем, — кучер приоткрыл окошко. В экипаж ворвался сырой ветер с запахом мокрой земли и вереска.       Одри выглянула наружу и замерла.       Поместье стояло на холме, окружённое старыми дубами, чьи корявые ветви тянулись к небу, как пальцы. Три этажа тёмного камня, узкие готические окна с частым переплётом, высокая башня на северной стороне, увенчанная зубцами. Над парадным входом устроился каменный ангел с закрытыми глазами и руками, собранными на груди в молитвенном жесте. Лицо его стёрло время, но в сумерках ей показалось, что ангел плачет.       — Чёрный Монастырь, — пробормотал кучер, и в его голосе промелькнул суеверный страх. Он торопливо перекрестился. — Местные так называют. Гости сюда не жалуют.       — Что вы имеете в виду? — спросила Одри, но кучер уже натянул поводья, торопясь закончить поездку.       Экипаж остановился у массивных дубовых дверей, окованных железом. Ржавые петли, тяжёлый молоток в виде львиной головы, ступени, поросшие мхом; всё здесь дышало забвением и старостью. Одри вышла, поправила траурное чёрное платье из дешёвой шерсти — единственное, что у неё осталось приличного после распродажи имущества, — и поднялась по ступеням.       Дверь отворилась прежде, чем она постучала.       На пороге стоял мужчина. Высокий и элегантный, с пшеничными волосами чуть ниже плеч, перехваченными тонким кожаным ремешком, и глазами цвета зимнего неба — светлыми, прозрачными, почти бесцветными. Одет он был просто, но дорого: чёрный сюртук тонкого сукна, белая рубашка с высоким воротничком, начищенные до блеска ботинки. На вид ему было около тридцати, но во взгляде читалась мучительная усталость.       — Мисс Фелпс, — сказал он вместо приветствия. Голос был низкий и ровный, без тени эмоций. — Я Микаэль. Входите.       Она переступила порог и оказалась в огромном холле. Высокие сводчатые потолки терялись в темноте, каменный пол был застлан потёртыми коврами, в камине, сложенном из грубого камня, лениво тлели поленья, отбрасывая пляшущие тени на стены. Света было мало. Только несколько свечей в тяжёлых канделябрах да масляная лампа на дубовом столе. Пахло сыростью, старой древесиной и чем-то ещё. Неуловимый сладковатый аромат щекотал нос.       — Ваш багаж доставят позже, — Микаэль взял её саквояж с такой лёгкостью, будто тот ничего не весил. — Пойдёмте, я представлю вас остальным.       «Остальным?»       Он повёл её по длинному коридору, стены которого были увешаны старыми картинами в тяжёлых рамах. На Одри смотрели лица — бледные, с тёмными глазами и одинаковым выражением отстранённой печали. Мужчины и женщины, старики и дети; все они словно застыли между жизнью и смертью, и масляные краски не могли скрыть неестественную бледность их кожи, а может, нарочно подчёркивали.       — Кто на них? — спросила Одри, чтобы нарушить молчание.       — Предыдущие обитатели, — ответил Микаэль, не оборачиваясь.       Больше она не выдумала вопросов.       Они вошли в гостиную. Это была просторная комната с высокими окнами, задрапированными тяжёлыми портьерами, с книжными шкафами до потолка и большим камином.       У камина сидели трое.       Первый был очень молод. Сначала Одри подумала именно так, но, приглядевшись, поняла, что дело в глазах. Они были живыми, и отблески пламени танцевали в них, делая цвет неразличимым. Тёмные кудри спадали на лоб. Одет он был с некоторой небрежностью: рубашка расстёгнута у ворота, жилет слегка сбит, словно мужчина оделся в спешке.       Незнакомец подскочил с кресла при их появлении и поклонился с излишней театральностью, хотя в движениях угадывалось изящество молодого аристократа.       — Мисс Фелпс! Добро пожаловать в наше скромное обиталище. Меня зовут Давид, всегда к вашим услугам, — он подмигнул ей, и это движение показалось Одри странно быстрым, практически неуловимым.       — Давид, — устало осадил его Микаэль.       Второй поднялся медленно, с плавной, текучей грацией. Словно вырос из кресла, обитого красным бархатом. В глазах, казалось, горел внутренний свет — холодный, как утренняя звезда. Он вежливо поклонился, но не простоял в поклоне ни секундой дольше, чем того требовал этикет.       — Кассиэль. Рад знакомству, мисс Фелпс.       И, наконец, третий. Он не встал, только повернул голову и улыбнулся ей уголками губ. Самый юный на вид. Тёмные волосы касались плеч, кожа напоминала цветок молодого лотоса. Одет он был в чёрное, и даже у огня казался воплощением тени.       — Рафаил, — представил Микаэль.       Рафаил кивнул, не произнеся ни слова, и снова уставился на огонь.       — Прошу прощения за своё любопытство, — Одри сцепила пальцы, чтобы скрыть дрожь. — Я не совсем понимаю, кто вы друг другу?       Трое переглянулись. Давид усмехнулся, Кассиэль остался бесстрастным, Рафаил медленно перевёл взгляд на Микаэля.       — Мы братья, — сказал Микаэль после паузы. — Не по крови. По духу. И по обстоятельствам.       — По проклятию, — тихо поправил Рафаил, и в камине громко треснуло полено, выбросив сноп искр.       Одри вздрогнула.       — Не слушайте его, — Давид подошёл ближе и галантно предложил ей руку, чтобы проводить к креслу. — Рафаил любит драматизировать. Мы просто люди с непростой судьбой. А вы, я слышал, потеряли отца? Примите соболезнования.       Он говорил правильно, слова были уместны, но Одри вдруг поймала себя на мысли, что пальцы, коснувшиеся локтя, были ледяными. Ничего удивительного в такую погоду.       — Благодарю, — ответила Одри, осторожно высвобождая ладонь.       Кассиэль подошёл к ней с другой стороны и протянул чашку чая. Фарфоровую, с позолоченным ободком, из тех сервизов, что стоят целое состояние. Искра неуместной роскоши в обстановке гнетущего запустения.       — Выпейте. С дороги нужно согреться.       Одри взяла чашку и снова заметила странность: его пальцы не дрогнули, хотя чай был явно горячим — над поверхностью клубился пар. Сам Кассиэль, стоящий так близко, не излучал никакого тепла. Ничего. Только холод исходил от него, как от кладбищенского надгробия.       Одри моргнула, отгоняя мрачные мысли. Напряжение последних дней давало о себе знать.       — Благодарю, — повторила она, делая глоток. Чай был крепким, чуть горьковатым, с бергамотом. Точно такой, как любил отец.       — Ваша комната на втором этаже, — Микаэль встал у камина, заложив руки за спину. — Завтра я покажу вам поместье. Сегодня отдыхайте, уже довольно поздно.       — Но я бы хотела...       — Отдыхайте, — повторил он вежливо, но с нажимом, и в его глазах мелькнуло что-то необъяснимое; не то тревога, не то предостережение.       Давид вызвался проводить. Они поднимались по винтовой лестнице, каменные ступени которой были стёрты столетиями, и Одри слышала, как внизу зашелестели тихие, напряжённые голоса. Словно спорщики опасались, что будут услышаны. Опасались… её?       — Не обращайте внимания на Рафаила, — болтал Давид, идя впереди и касаясь рукой каменных стен, словно скользил по невидимым клавишам инструмента. — Ему, знаете ли, тяжело видеть новые лица. А Кассиэль... Он просто молчаливый. Созерцатель. Если захотите узнать все тайны этого дома, обращайтесь ко мне. Я, в отличие от некоторых, люблю поболтать.       — У этого дома есть тайны? — спросила Одри, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.       Давид обернулся и улыбнулся. В сумраке лестницы, освещённой только редкими масляными лампами, его глаза блеснули красным, как раскалённые угли, только что вынутые из камина.       Показалось.       — О, мисс Фелпс. У этого дома их множество.       Он открыл дверь в комнату: небольшую, но уютную, с камином, в котором уже горел огонь, и кроватью под балдахином из тёмно-зелёного бархата. На столике у окна стояли свежие цветы. Поздние астры, собранные в букет, перевязанный чёрной лентой. Трогательная предупредительность. Очевидно, её всё-таки ждали.       — Если что-нибудь понадобится ночью, — Давид замялся, и в его глазах мелькнуло нечто серьёзное, почти тревожное. — Не выходите в коридор после полуночи. Просто позовите, и вас непременно услышат. Наша экономка мисс Харрис всегда где-то рядом.       — Почему я не должна выходить?       — Потому что ночью здесь гуляют тени, — он вновь улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой, даже вымученной. — Старые дома, говорят, полны приведений. Вы ведь не суеверны, мисс Фелпс?       — Я не знаю, — честно ответила Одри.       — Это мудрый ответ, — кивнул Давид. — Отдыхайте.       Дверь мягко закрылась.       Одри осталась одна.       Она подошла к окну. Луна только начинала всходить, заливая вересковые пустоши призрачным серебристым светом. Где-то вдали выли волки. Или ей опять показалось? В Англии не водятся волки, их истребили столетия назад. Но, тем не менее, звук точно был: протяжный, тоскливый, заставляющий волоски на руках вставать дыбом.       Она отдёрнула штору и всмотрелась во тьму. Никого. Только ветер гонял опавшие листья по двору да где-то рядом хлопала незакрытая ставня.       Одри потёрла глаза и занялась обустройством. Переложила в шкаф немногочисленное имущество: два траурных платья, смену белья, книги. Мамин молитвенник в потёртом кожаном переплёте. Отцовские часы — серебряные, с гравировкой на крышке: «Моему сыну в день совершеннолетия». Они не шли, но Одри всё равно держала их при себе, словно религиозный символ.       Камин грел хорошо, хотя Одри по-прежнему зябла. То ли от усталости, то ли от странной атмосферы дома, почти ощутимо давившей на плечи. Она налила воды из кувшина в таз, умылась и переоделась в ночную сорочку из грубого хлопка, единственную, что осталась.       Перед сном Одри встала на колени у кровати, как учил отец, и попыталась молиться. Слова будто не шли. Заученные наизусть ещё в детстве, теперь они путались в голове, превращаясь в бессвязный набор букв. Стоило прикрыть глаза, и на обратной стороне век плелись образы: лица новых знакомых, бледные, хотя и красивые какой-то мистической красотой. Одри вспоминала неестественно плавные движения и могильный холод, исходящий от обитателей поместья, словно те были не людьми, а статуями, ожившими по чьей-то насмешливой воле. Воображение определённо играло с ней злую шутку.       — Господи, — прошептала она в темноту, — если ты есть, защити меня.       Ответа не последовало. Только ветер уныло завывал в трубах да жалобно скрипели половицы под чужими ногами, напоминая о её незавидном положении.       Лишь под утро Одри заснула, провалившись в тяжёлый сон без сновидений.