Пташка

«Мне жаль тебя: ты любишь то, что гибнет».

(с) Д. Байрон

***

      Солнце всё ещё пряталось за горизонтом, но небо над ним уже горело холодным пламенем.       Свет выхватывал из сумрака геометрию пригорода: чёрные прямоугольники спящих домов с тюдоровскими балками, аккуратные подстриженные изгороди, одинокий фонарь на перекрёстке, который горел жёлтым глазом, обесцвеченный нарождающимся днём.       Это место напоминало Шеффилд архитектурой и суровой природой, но всё же в деталях Уэкфилд был совершенно иным. Жил своей тихой жизнью, предлагая и ей сделать то же. Жить тихо, покорно, правильно. Одри с тоской подумала, что ей не хватает городской суматохи.       Она собрала волосы в высокую причёску и спустилась на первый этаж.       Столовая оказалась большой, мрачной комнатой с дубовым столом на двенадцать персон, но сегодня присутствовали лишь четверо. Мисс Харрис, экономка, поставила перед Одри тарелку каши и безмолвно скрылась в тишине коридора.       Одри вдруг поняла, что не знает, живёт ли в поместье кто-то ещё. Прислуга? Лакей? Садовник?       Микаэль сидел во главе стола с идеально прямой спиной, нарезая мясо в тарелке ровными лоскутами. Казалось, он не ел, а просто резал и перекладывал, создавая видимость деятельности, в то время как сам витал далеко в своих мыслях.       Давид лениво потягивал чай. Рафаил читал газету «Таймс» трёхдневной давности. Он был бледен. Слишком бледен даже для англичанина. На его руках, лежащих поверх стола, проступали голубые вены, напоминающие корни садовых дубов.       Кассиэль не появился вообще.       — Нам с вами нужно обсудить кое-что, мисс Фелпс, — сказал Микаэль, отодвигая тарелку с нетронутым мясом. — Ваше будущее.       Одри отложила ложку. Простая, но сытная овсяная каша со сливками вдруг перестала казаться аппетитной.       — Я слушаю.       — Вы не можете просто сидеть в поместье целыми днями, — Микаэль говорил ровно, но в голосе чувствовалась напряжённость, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Это вредно для молодой девушки. К тому же, нам бы хотелось, чтобы вы были заняты.       — Чтобы я не мешала? — спросила Одри, тут же жалея, что не удержала язык за зубами.       От смущения к лицу прилила кровь.       Давид поперхнулся чаем и закашлялся. Странно, сухо, словно в лёгких вовсе не было влаги. Рафаил опустил газету, и его светлые глаза внимательно, изучающе посмотрели на Одри.       — Чтобы вы были в безопасности, — мягко поправил Микаэль. В его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на эмоцию. — В этих стенах не всё так однозначно, как кажется. И чем меньше вы будете здесь находиться, тем лучше для вас. Иногда свежий воздух и смена обстановки — лучшее лекарство души.       Одри вдохнула и спрятала руки под стол, чтобы незаметно сжать пальцы.       Её жизнь никогда не была праздной. С самого детства она трудилась на благо церкви, трудилась дома, занималась игрой на инструментах, живописью и рукоделием, а на выходных по настоянию отца посещала приют.       Праздность — мастерская для Дьявола, дочь моя.       — Я вовсе не против заняться полезным делом, — пробормотала Одри, гипнотизируя взглядом содержимое тарелки. Не хватало, чтобы Микаэль посчитал её ленивой неженкой. — Что вы предлагаете? Работу на вашей фабрике? Или гувернанткой?       — Сестрой милосердия, — ответил Микаэль, и уголки его губ одобрительно дрогнули. — В городской больнице Святой Астреи. Это в двух милях отсюда, в Хорбери. Там требуются помощницы. Вы образованны, умеете читать и писать, у вас твёрдый характер. Доктор Уэллс мой старый знакомый. Он присмотрит за вами, это не составит проблемы.       Одри растерянно моргнула. Сестра милосердия? Она ожидала чего угодно, но не этого.       — Я мало знаю о медицине, к сожалению. Я могу только читать и писать, немного говорю по-французски, играю на фортепиано... Какая из меня сестра?       — Вас обучат, — отрезал Микаэль. — Ставить компрессы, менять повязки, читать больным вслух, держать за руку умирающих. Подобная работа не требует медицинского образования, только сострадания и твёрдой руки. А у вас это есть.       — Когда вы успели заметить?       Микаэль не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого у Одри по спине пробежал холодок.       — Завтра утром я отвезу вас в больницу, — сказал он, поднимаясь. — Будьте готовы к восьми.       Он вышел, не оглядываясь. Давид проводил его взглядом и повернулся к Одри с виноватой улыбкой.       — Не обижайтесь на него. Он... непростой человек, привык держать всё под неустанным контролем. Но Микаэль правда хочет как лучше.       — Лучше для кого? — вырвалось у Одри.       Давид и Рафаил переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то неуловимое. Предостережение? Страх?       — Мисс Фелпс, вы — гостья в этом доме, — ответил Рафаил безмятежно, но в голосе прозвучали льдистые нотки. — Не задавайте слишком много вопросов. Ответы могут вам не понравиться.       Он тоже поднялся и вышел, оставив Одри наедине с Давидом.       — Он всегда такой? — спросила Одри, возвращаясь к поеданию каши.       — Рафаил? — Давид усмехнулся. — Обычно молчаливее. Сегодня он прямо-таки болтун. Вы растопили лёд, мисс Фелпс.       — Лестно, — Одри невинно улыбнулась. — А что насчёт вас? Вы ответите на мои вопросы?       Давид помедлил. В его глазах — теперь уже обычных, серых, без всякого красноватого отблеска — мелькнуло что-то, похожее на тоску.       — Я отвечу на некоторые, — сказал он, подумав. — Но не сегодня. Сегодня вам нужно отдохнуть и собраться с мыслями. Завтра важный день.       Он встал, поклонился с прежней театральностью и вышел, оставив Одри одну в огромной столовой. В камине догорали поленья, не давая почти никакого тепла.       Одри отстранённо отметила, что чашка, из которой Давид пил чай, осталась нетронутой.

***

      После обеда пришло приглашение.       Одри как раз перебирала бельё в кладовой, когда в дверь настойчиво постучали. Мисс Харрис пошла открывать и через минуту вернулась с конвертом на серебряном подносе, служащим, по видимому, единственным напоминанием о тех временах, когда Чёрный Монастырь принимал гостей.       — Вам, мисс, — сказала она с таким видом, словно вручала по меньшей мере королевский указ.       Одри удивлённо взяла конверт.       Плотная кремовая бумага, сургучная печать с гербом — вздыбленный конь на фоне дубовых листьев. Она сломала печать и прочла:

«Леди Диана Уинстон-Грей и её дочь мисс Рут Уинстон-Грей имеют честь пригласить мисс Одри Фелпс на званый вечер в честь дня рождения мисс Рут, который состоится третьего октября сего года в имении Белые Скалы. Приём начинается в семь часов вечера. Просьба подтвердить присутствие.»

— Боже мой, — выдохнула Одри. — Это... это приглашение на бал. Послезавтра. — На званый вечер, — поправил Микаэль, появляясь в дверях кладовой с газетой в руках. — Леди Уинстон-Грей не устраивает балов. Слишком провинциально для её амбиций. — Откуда вы знаете? — Я знаю всех в округе, — ответил он, и Одри зарделась. Глупый вопрос. — Но почему меня? — Одри растерянно посмотрела на приглашение. — Я всего лишь бедная сирота. Зачем я им? — Затем, что слухи расходятся быстро, — усмехнулся Микаэль. — Местные уже знают, что в Чёрном Монастыре появилась молодая леди. И леди Уинстон-Грей, как главная сплетница графства, просто обязана удовлетворить своё любопытство. — Я не могу поехать, — покачала головой Одри. — Мне не в чем. У меня нет подходящего платья, нет украшений, нет... — Будет, — перебил её голос с лестницы. Давид спускался в холл. Сияющий и взволнованный, с хитрой улыбкой на лице. — У нас есть кое-что на чердаке, — сказал он. — Вы даже не представляете, какие сокровища хранят старые сундуки. — Давид, — предостерегающе начал Микаэль. — Микаэль, — передразнил Давид. — Леди идёт на бал. Первый бал в её жизни. И она поедет туда в лохмотьях? Нет. Мы найдём ей платье. — Платья Леонор? — тихо спросил Микаэль. Одри не отрывала взгляда от носков своих осенних ботинок, но отчего-то была уверена: его лицо исказило выражение глубокой печали. Повисла пауза. — Да, — ответил Давид после долгого молчания. — Платья Леонор. Она бы хотела, чтобы их носили, а не хранили на чердаке. Микаэль ничего не сказал, только едва заметно кивнул и вышел. Давид ободряюще улыбнулся, подставляя Одри руку, чтобы она смогла опереться. Чердак оказался огромным, пыльным и полным сокровищ. Старинная мебель, картины в тяжёлых рамах, сундуки с пожелтевшими кружевами, шляпные коробки, доверху набитые перьями и лентами, и в углу — три больших дубовых сундука, окованных медью. — Здесь, — Давид откинул крышку первого. Одри ахнула. В сундуке, разделённые папиросной бумагой, лежали платья. Десятки платьев: шёлковых, бархатных, атласных, всех цветов и фасонов, какие только можно вообразить. Они пахли лавандой и временем. Казалось, стоит прикоснуться к ним, и зазвучит музыка, под которую элегантные леди когда-то кружились в вальсе или отплясывали кадриль. Кем они были? Как сложилась их судьба? Одри стеснялась спросить напрямую, но Давид словно прочитал её любопытство. — Леонор любила наряды, — сказал Давид тихо. — Микаэль покупал ей всё, что она хотела. Париж, Лондон, Милан — для неё шили лучшие из портных. Одри набрала в лёгкие воздух. — Кто такая Леонор? — собственный голос прозвучал тихо, едва узнаваемо. — Его невеста, — ответил Давид, погрустнев. — Она давно умерла. Но она была светом для этого дома. Таким же, как вы сейчас, хоть и нрав у неё был строптивый. Одри осторожно провела рукой по шёлку — небесно-голубому, с серебряной вышивкой. — Это слишком красиво, — прошептала она. — Я не могу. — Можете, — Давид вытащил другое платье, тёмно-зелёное, бархатное, с кружевными рукавами и глубоким вырезом. — Вот. Это будет прекрасно. Под цвет ваших глаз. — Мои глаза серые. — Они зелёные, когда вы волнуетесь, — улыбнулся Давид. — А на приёме вы всё время будете волноваться. Он взмахнул ладонью, словно собираясь убрать с её лба прядь волос, но через мгновение сцепил руки в замок за спиной. Одри почувствовала, как зажгло мочки ушей. Давид смотрел ей в лицо уверенно и бесстыдно, словно они знают друг друга вечность. Прежде ей не приходилось так долго находиться с мужчиной наедине, и Одри поймала себя на желании как можно скорее вернуться в покои. Только любопытство удержало её на месте. Они провели на чердаке весь день. Перебрали десятки платьев, пока не нашли идеальное: тёмно-зелёный бархат, отделанный кремовым кружевом, с длинными рукавами и шлейфом, который делал фигуру невероятно изящной. К нему полагались перчатки до локтя, веер из слоновой кости и маленькая сумочка, расшитая бисером. — Туфли, — спохватилась Одри. — У меня нет туфель. — Есть, — Давид вытащил из другого сундука коробку. — Смею предположить, размер ваш. — И правда, — подтвердила Одри, примеряя изумрудно-зелёные атласные туфельки на невысоком каблуке. — Сидят идеально. — Как влитые, — согласился Давид. Они посмотрели друг на друга, и в глазах Давида снова мелькнула быстрая, почти незаметная грусть. — Леонор бы вас полюбила, — сказал он тихо. — Всё-таки вы невероятно похожи.

***

Городская больница Святой Астреи оказалась мрачным трёхэтажным зданием из красного кирпича, с облупившейся краской на оконных рамах и вечно открытой дверью, впускающей внутрь сырой йоркширский воздух. Рядом с входом стояла телега, на которую грузили что-то, завёрнутое в холстину. Одри отвела глаза, догадываясь, что это может быть. Доктор Уэллс встретил их в приёмном покое. Это был высокий, сутулый мужчина с седыми бакенбардами и руками, которые, казалось, никогда не останавливались: всё время поправляли очки, перекладывали бумаги, крутили стетоскоп. От него пахло карболкой и табаком, а под глазами залегли тёмные тени. — А, Микаэль! — воскликнул он, с излишней горячностью протягивая ладонь для рукопожатия. — Рад видеть! А это, полагаю, наша новая помощница? Одри присела в старомодном, но всё ещё уместном в приличном обществе реверансе. — Мисс Фелпс. Очень приятно, доктор. — Взаимно, взаимно, — Уэллс окинул её быстрым, цепким взглядом. — Хороша. Вы изящны, как пташка. Слишком изящны для нашей богадельни, но если Микаэль рекомендует... Пойдёмте, я покажу вам отделения. Только предупреждаю сразу: зрелище не для слабонервных. И держитесь ближе ко мне. Больные тут всякие, иные могут и руку схватить, и бинты в горячке сорвать. Он не преувеличивал. Палаты больницы напоминали чистилище. В длинных комнатах с высокими закопчёнными потолками в два ряда стояли железные койки, на которых лежали, сидели, стонали люди всех возрастов. Запах карболки, гноя, немытых тел и смерти въелся в стены так глубоко, что, казалось, его не выветрить никогда. Воздух был тяжёлым и спёртым, а окна не открывали, боясь сквозняков. — Тиф, — коротко бросил Уэллс, кивая на дверь палаты, откуда доносился надсадный кашель. — Чахотка. Родильная горячка. И обычные увечья с фабрик — станки тут безжалостные, а рабочие безрукие. Дети тоже есть — сироты, подкидыши, те, кого некому забрать. Вы будете помогать везде. Нянюшек у нас всего три на шестьдесят коек, так что работы хватит. Одри смотрела на бледные лица, на руки, сжимающие влажные от пота простыни, на пустые глаза, в которых уже не осталось надежды, и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Она ожидала трудностей, но не такого. Не этого моря человеческого страдания, которое захлёстывало с порога. — Я справлюсь, — сказала она твёрже, чем ожидала. Уэллс хмыкнул с одобрением. — Посмотрим. Первое время будете под началом старшей сестры Фелонии. Она женщина суровая, но справедливая. Научит всему, что нужно. Жалованье составит пять шиллингов в неделю плюс стол в больничной кухне. Жить будете в поместье, как я понимаю? — Да, — ответила Одри. — Микаэль настаивает. — Правильно делает, — Уэллс бросил быстрый взгляд на Микаэля, стоявшего в стороне. — Ночью здесь не место приличной девушке. Днём — пожалуйста, а с темнотой чтобы духу вашего тут не было. Договорились, пташка? — Договорились. Микаэль, который всё это время стоял молча, наблюдая, вдруг подошёл ближе. На одно мгновение его рука коснулась плеча Одри, и она снова почувствовала могильный холод, проникающий сквозь ткань пальто. Словно прочитав её мысли, Микаэль тут же одёрнул ладонь. — Я заеду за вами в шесть, — сказал он тихо. — Не задерживайтесь. — Почему? — спросила она, но Микаэль уже развернулся и пошёл к выходу, не ответив.