последний сеанс
11 марта 2026 г., 17:08
Тлея, словно угольки, медленно угасающие, тоскуем по дням непокорности, годы назад… Давай выпьем за то, что когда-нибудь всё может круто измениться. Давай поднимем бокал или два за всё то, что я потерял из-за тебя.
Одри перестала замечать это примерно на третьей неделе. Сначала утро просто перестало быть проблемой. Кофе — всегда горячий, с идеальным, по её мнению, количеством сливок, которые она любила, но никогда не просила — оказывался на тумбочке ровно в тот момент, когда она открывала глаза. Шутила вслух, надеясь, что он обидится и перестанет, но кофе продолжал появляться. Потом стулья. Она имела привычку вставать из-за стола и уходить, оставляя стул торчать посреди кухни, как немой укор её рассеянности. Раньше она спотыкалась о него по вечерам, ругалась сквозь зубы и задвигала с раздражением. Теперь стул всегда стоял ровно. Она перестала спотыкаться. А потом платья. Они появлялись на её постели по утрам. Не новые, нет. Её собственные платья, которые она могла бросить на спинку кресла в гостиной или забыть в ванной после стирки. Но каждое утро она находила на кровати аккуратно сложенное платье. Будто этот «кто-то» пророчил ей: «Надень это. Тебе идёт». Она перестала выбирать. Мир за окном тоже словно сговорился с ним. Дождь начинался ровно после того, как она заходила в здание, и заканчивался к моменту, когда нужно было выходить. Солнце не слепило глаза, ветер не сбивал с ног. Проблемы решались сами собой или — она догадывалась — кем-то, кто был достаточно тих, чтобы не отсвечивать, и достаточно внимателен, чтобы замечать всё. Однажды вечером она сидела в гостиной, глядя, как Давид читает какой-то дурацкий юридический журнал, закинув ноги на журнальный столик. Он не делал ничего особенного. Просто был и от этого «просто был» у неё внутри разрасталось что-то тёплое, пушистое и совершенно неуместное в голове психиатра. Просто был в её жизни. — Ты когда-нибудь устаешь? Он поднял глаза. — От чего? — От всего этого. — Она обвела рукой комнату. — От меня. От кофе по утрам. От того, что ты существуешь, как… как страж, который зачем-то решил, что я его королева. Мужчина отложил журнал. Его глаза — сейчас светлые, без той демонической черноты — смотрели на неё с непонятным выражением. Не насмешка, не нежность, а что-то, чему она пока не могла подобрать название. — Ты думаешь, я делаю это для тебя? — А для кого? Он помолчал. Потом улыбнулся одними уголками губ. — Для себя. Мне нравится смотреть, как ты перестаёшь спотыкаться. Как ты пьешь кофе и жмуришься, потому что он идеальный. Как ты выходишь на улицу и не жмешься от ветра. Она хотела съязвить. Хотела сказать, что он пафосный идиот, который слишком много смотрел «Дневников вампира» или нечто типа того, но вместо этого спросила: — А что я могу сделать для тебя? Моргнул и впервые за долгое время он выглядел растерянным. — Что? — Ты делаешь мою жизнь идеальной. Кофе, стулья, платья, погода. Я даже не замечаю этого, потому что это стало нормой. А что я даю тебе взамен? Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты… существуешь? — прозвучало как вопрос, а не ответ. Покачала головой. — Этого мало. Я психиатр, Давид. Я умею лечить головы. А ты носишь в себе целый хор, которые орут у тебя в черепе каждый день. Ты хоть раз думал о том, чтобы с ними что-то сделать? Он напрягся. Весь. Плечи, челюсть, даже пальцы, которые лежали на журнале, — всё застыло. — Не надо, — тихо сказал он. — Почему? — Потому что я не хочу это обсуждать. — С кем? Со мной? Или вообще? Он не ответил. Встал, подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. За стеклом начинал накрапывать дождь ровно в тот момент, когда он подошёл. Будто мир подстраивался под его настроение. — Есть один голос, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Один из семидесяти одного. Я не хочу его терять. Одри встала и подошла к нему. Осторожно, как к раненому зверю, положила ладонь ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился. — Кто это? — Неважно. — Для тебя же важно. Он обернулся. В глазах плескалась такая бездна боли, что Одри на секунду пожалела, что спросила. — Если я вылечусь, я потеряю её. А я не хочу её терять. Я лучше буду терпеть семьдесят уродов, чем останусь без неё. Ты понимаешь? Она поняла. Психиатр в ней зафиксировал: невротическая привязанность, травма утраты, замещение. Женщина в ней сжалась от того, как сильно можно любить кого-то, кто уже не вернётся. — Позволь мне помочь, — сказала она. — Не вылечить. Просто помочь тебе не сойти с ума окончательно.***
Мужчина сидел напротив неё в кресле, которое она купила специально для него, ведь давно после Гудлама, не вела сеансов с людьми — глубокое, мягкое, но с прямой спинкой, чтобы не развалился. Он всё равно умудрялся сидеть в нём как на электрическом стуле: напряжённый, сцепленные пальцы, взгляд в пол. На столе между ними лежал диктофон. Маленький, серебристый, с красной кнопкой записи. — Серьёзно? — зазвучало с привычной попыткой съязвить. — Ты будешь меня записывать? Чтобы потом коллекционировать мои крики? — Чтобы потом проанализировать, — спокойно ответила Одри. — Я не могу запомнить всё, Давид. А детали важны. — Для чего? Для диссертации? «Случай семидесяти одного демона в голове у адвоката, который слишком много думает членом»? Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая мысленно проговаривая: «Я вижу твою защиту, и мне не больно». — Для того чтобы понять, как тебе помочь. — Я не просил помощи. — Просил. Тем вечером, когда согласился прийти. Давид дёрнул щекой. Он помнил тот вечер. Помнил, как стоял у окна, сжимая подоконник, и слышал внутри разношёрстный хор, и только один голос — самый тихий самый хрупкий — держал его на плаву. — Ладно, — выдохнул он. — Давай. Включай свою игрушку. Одри нажала кнопку. Красный огонёк замигал. — Сеанс первый. Дата… — она назвала число. — Пациент: Давид. Жалобы: множественные слуховые галлюцинации, идентифицируемые как «голоса в голове», количество — семьдесят один. Сопутствующие симптомы: хроническая усталость, нарушения сна, социальная изоляция. — Социальная изоляция? — перебил он. — Я вчера был в баре. Ты сидел там один и пил виски, глядя в стену. — Это называется «наслаждаться одиночеством». Одри ставит на стол диктофон. Давид опять смотрит на него так, будто это взрывное устройство. — Давай начнем с того, что именно ты слышишь сейчас? — наклоняется вперед, фиксируя его взгляд. Давид кривится. Он выглядит измотанным: под глазами залегли тени, а руки слегка подрагивают. Его привычная ухмылка натянута чуть ли не до ушей. — Сейчас? — он хмыкает, закидывая ногу на ногу. Слева от меня какой-то скулящий идиот ноет о том, что я должен был вчера заказать пиццу, а не идти в бар. Справа кто-то из «старших» матерно комментирует твой бюстгальтер, Одри. Честно? Они все — сборище дегенератов. Я бы с радостью выбил им мозги, если бы они не находились в моих собственных. — И ты терпишь их всех? — Одри делает пометку в блокноте. — Ради чего, Давид? Давид замолкает. Его взгляд на секунду теряет фокус. В этот момент он действительно слышит Её. Голос дорогого человека. Он не просит, он не командует. Он просто есть, и этот голос перекрывает весь остальной гвалт. — Ради того, чтобы не оказаться в тишине, — голос парня внезапно лишается напускной бравады. — Ты хоть представляешь, какая она, абсолютная тишина в моей голове, и это не покой, Одри. Это некий вакуум. Если я выключу этот шум услышу, как во мне не осталось ничего. Эти ублюдки и есть мой белый шум. Она минут промолчала. Подобрать вопрос прямо в лоб не хотелось и в итоге это расстянулось… Так долго, что красный огонёк диктофона начал казаться Давиду единственным живым существом в комнате. — Среди них был тот, кого ты любишь, но чей? — спросила она наконец. — Чей голос для тебя дороже тишины? Он сжал переносицу пальцами. — Если я признаю, что она там, я никогда не захочу от неё избавиться. И тогда ты меня не вылечишь. А я… — он поднял на неё глаза. — Я хочу, чтобы ты меня вылечила. Потому что я устал. Я так устал, Одри. Она протянула руку и выключила диктофон. — Ты должен мне довериться, Давид. Этот голос… Принадлежал одной девушке из прошлого. Она любила душ по утрам, и он узнал это случайно: остался ночевать в первый раз, думая, что уснёт на диване, но она просто взяла его за руку и молча утянула в спальню. Тогда он ещё не знал, что это станет ритуалом. Вода в её душе всегда была обжигающе горячей… говорил, что так можно свариться заживо. Она смеялась и затаскивала его под струи, и через минуту он переставал чувствовать разницу между температурой воды и температурой её тела. В то утро она проснулась раньше. Он слышал сквозь сон, как шуршит постель, как её босые ноги касаются пола, как тихо скрипит дверь в ванную. Не открывая глаз, он уже знал, что через минуту вода в трубах зашумит, и пар поползёт под дверь, и она позовет его. Серый свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы. В ванной горел свет, и дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы пар вытекал в комнату тонкими змейками. — Ты идёшь или мне мыться одной? Он улыбнулся той самой улыбкой, которую она называла «адвокатской», потому что ею он улыбался присяжным, когда собирался выиграть дело. Встал и побрёл на голос. В ванной уже запотело зеркало, стёкла душевой кабины тоже. Он видел только силуэт — размытый, текучий, среди всей этой воды. Её рука легла на стекло, оставляя чёткий отпечаток ладони, и он отодвинул дверцу. Она стояла под водой, запрокинув голову. Мокрые волосы облепили плечи, струи стекали по шее, груди, животу. Глаза были закрыты. На губах играла лёгкая улыбка, которая появлялась только когда она знала, что он смотрит. — Любуешься? — Смотрю. Он шагнул под воду. В знакомых глазах плясали блики. — Изучай. Кафель, за прижатой к стене спиной, был прохладным, контрастировал с горячей водой заставляя её вздрогнуть и прижаться к нему теснее. Он целовал её мокрую шею, плечи, ключицы. Вода затекала в рот, но ему было всё равно. Её кожа пахла мылом и ею самой — тем особенным запахом, который он ни с чем не мог спутать. Она запустила пальцы в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы поцеловать в губы — жадно, глубоко, будто они не виделись неделю. Он приподнял её. Она обхватила его бёдрами, прижимаясь сильнее. — Сейчас, — выдохнула она ему в ухо. — Прямо сейчас. Мышцы сжались вокруг него. Она закусила губу, чтобы не закричать, но короткий стон всё равно вырвался и утонул в шуме воды. Они двигались вместе с водой. Она ритмично била по их телам, стекала по спинам, смешивалась с потом. Её ногти впивались ему в плечи, её дыхание сбивалось, и он чувствовал, как она близко: как дрожит, как напрягается, как тихо стонет сквозь стиснутые зубы. Он бы хотел, чтобы этот момент длился вечность. Её тело выгнулось, она прикусила его в основания шеи, чтобы заглушить стон, и волна накрыла их обоих. Пальцы запутались в обилии кудрей, а губы выдохнули на прощание: — Я люблю тебя. Она подняла голову. В её глазах стояли то ли слёзы, то ли про вода. Смешно. Он не мой. Он ничей. Он принадлежит им. Семидесяти одному ублюдку, которые орут у него в голове каждый день. Подкалывает меня, комментирует мою одежду, делает вид, что ему всё равно. Я подыгрываю, потому что знаю: это броня. Через полчаса броня трескается, и я вижу его настоящего. Уставшего. Надломленного. Того, кто просто хочет, чтобы кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо. Я никогда не думала, что буду за кем-то ухаживать. Честно. Я всегда была той, кого кого спасают, кого вытаскивают из детдомовского одиночества. А тут — я.***
— Так о чём мы? Психотерапевт откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и с интересом разглядывал сидящего напротив. Кабинет тонул в сумерках — плотные шторы не пропускали вечерний свет, только настольная лампа выхватывала из темноты два лица и край стола с аккуратно разложенными записями. Давид молчал. Смотрел куда-то в сторону, на книжный шкаф, забитый психологической литературой, которую никто никогда не открывал. — Напомни, о чём мы говорили в прошлый раз. Пациент перевёл взгляд на него. Циник, пошляк и, судя по лицензии на стене, вполне себе квалифицированный специалист. Давид ненавидел его с первой минуты. Возможно, именно поэтому он всё ещё сюда приходил. — О том, что вы все — сборище шарлатанов, которые берут деньги за то, что слушают чужие проблемы, вместо того чтобы пойти и выпить с этими людьми, как нормальные. Малек усмехнулся. — А, ну да. Прогресс налицо. В прошлый раз ты называл нас сборищем дегенератов. Теперь просто шарлатаны. Я тронут. — Пошёл ты. — Обязательно, сразу после сеанса. — Малек потянулся к ежедневнику, полистал. — Так, давай по существу. Ты жаловался на голоса. Семьдесят один, если я правильно помню. Громкие, навязчивые, мешают жить и о твоих визитах ко мне никто не в курсе. Так? — Так. — И что изменилось? Мужчина молчал долго, да так долго, что Малек уже открыл рот, чтобы повторить вопрос. — Один стал тише, — сказал Давид наконец. — Который? — Неважно. — Важно. Ты платишь мне, чтобы я задавал неудобные вопросы. Отвечай. Давид дёрнул щекой. Этот жест Малек уже выучил. — Тот, который самый старый. Который… который всегда был. — Родственник? Друг? — Не твоё дело. — Моё, — наклонился вперёд, положил локти на колени. — Слушай, Давид. Мы работаем с тобой уже… — он заглянул в записи, — полгода. Полгода ты приходишь сюда, сидишь в этом кресле, тратишь моё время и свои деньги. И всё это время ты мне врёшь. Не прямо, а вот так — недоговариваешь, уводишь в сторону, делаешь вид, что я тупой и не замечаю. Так вот: я замечаю. Я всё замечаю. И если ты продолжишь темнить, мы никогда не доберёмся до сути. Давид поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не злость, не боль. Что-то другое. Потерянное. — А если я не хочу добираться до сути? — Тогда зачем ты здесь? Вопрос повис в воздухе. Давид снова отвернулся к шкафу. Малек ждал. Он умел ждать. Это было главное, чему его научила профессия: молчи, и пациент сам заполнит тишину чем-то важным. Смотрел в одну точку, и его зрачки медленно расширялись, темнели, заливая радужку чернотой. — Давид, ёбаный ты упрямец, — Малек даже не пытался скрыть раздражение. Я пытаюсь тебе помочь. Но для этого ты должен хотя бы иногда говорить правду. Иначе какой смысл? Давид посмотрел на него в упор. — А ты когда-нибудь терял кого-то настолько, что этот кто-то остался жить у тебя в голове? Синнер открыл рот и закрыл. На секунду его циничная маска дала трещину. — Возможно. Они сидели молча. Минуту. Две. Три. Потом психотерапевт хлопнул ладонями по коленям и встал. — Время вышло. На сегодня хватит. В следующий раз, — он посмотрел на Давида сверху вниз, — ты либо расскажешь мне про неё, либо я отказываюсь от ведения дела. Мне не нужны пациенты, которые приходят просто посидеть в кресле. Я не декорация, Давид. И она, кстати, тоже. — Кто? — Та, которую ты видишь вместо меня, когда закрываешь глаза. Малек обернулся, держа стакан в руке. — Этой «она» не существует. Ты сам её придумал. Потому что реальность оказалась слишком
