Коровам здесь не место

Универ, в который они вчетвером (ну, уже почти впятером) умудрились запихнуться, назывался гордо — Политехнический институт пищевых технологий. В народе — «Пищевка». Располагался он в другом городе, за триста километров от дома, что для всех было спасением. Общага номер четырнадцать, или, как ее ласково называли студенты, «Скотник», встретила их запахом хлорки, сырости и вечного борща. Комната досталась на четвертом этаже. Блочного типа: две комнаты, крошечный коридорчик, туалет с вечно текущим бачком и душ с ржавым поддоном. Обои в коричневых разводах, окна, заклеенные на зиму синей изолентой, и батарея, которая грела ровно настолько, чтобы не замерзнуть насмерть. — Роскошно, — прокомментировал Зим, окидывая взглядом плесень в углу. — Микроклимат подходит для выращивания пенициллина. Будем иметь стратегический запас антибиотиков. Освальд молча закинул на кровать рюкзак. Димка, которому уже стукнул год, спал у него на руках, завернутый в одеяло. Спирит, все еще бледный после переезда, сел на продавленный матрас и выдохнул. — Допилили, — сказал он тихо. Балди, державший на руках свою дочку, которую назвал Веснянкой за рыжие пятнышки на носу, осторожно опустил ее на вторую кровать. — Соседи кто? — спросил он, кивая на смежную дверь. Ответ пришел сам собой. Дверь с той стороны распахнулась, и в проеме появились трое. Типичные гопники нулевых: спортивные штаны, кепки, наглые рожи. Те, кто не поступил, а просто «решает вопросы» в общаге. — О, а это кто к нам приехал? — лениво протянул главный, с цепкой на шее. — Понаехали, блин, клопов разводить. Взгляд его упал на Спирита, потом на Балди, потом на детей. Улыбка сползла. — Вы че, с детьми сюда? Детский сад устроили? А это че за клоун? — это он про Зима, который смотрел на них абсолютно бесстрастно, слегка склонив голову набок, как кукла. — Мы ваши новые соседи, — ровно сказал Освальд, вставая так, чтобы заслонять собой кровати. — Будем жить дружно. Гопники переглянулись. — Слышь, гот, ты че тут мне будешь указывать? — главный шагнул вперед, набычившись. — Ты ваще знаешь, кто здесь главный? Я, Штырь. А это Колян и Тоха. Понял? Жить будете по нашим понятиям. Бабло гоните за постой. И девок своих, — он кивнул на Спирита, который был слишком худым и красивым, чтобы быть просто парнем, — в общее пользование давай. Спирит побледнел, но смолчал, только прижал к себе Димку крепче. Балди сжал кулак, в котором все еще держал детскую бутылочку. Освальд сделал шаг вперед, вставая вплотную к Штырю. — Здесь нет девок. Здесь моя семья. И мы никому ничего не должны. Понял ты, Штырь? Штырь осклабился. Удар пришел сбоку, от Коляна. Освальд не успел среагировать — кулак влетел в скулу, откидывая его к стене. Спирит вскрикнул, Димка проснулся и заплакал. — Ах ты ж мразь, — Балди рванул вперед, но Тоха перехватил его руку и с силой выкрутил. Балди дернулся, но сил после переезда почти не осталось. — Стоять, — раздался спокойный голос Зима. Все обернулись. Зим стоял, держа в руках... огнетушитель. Красный, тяжелый, советский. Он снял его со стены в коридоре совершенно бесшумно. — Отпустите их, — сказал Зим все тем же ровным тоном. — Или я разобью этот сосуд высокого давления о ваши черепа. Вероятность летального исхода — восемьдесят семь процентов. Остальные тринадцать — инвалидность. Глаза у него при этом горели алым. Не по-человечески. Штырь замер. Что-то в этом тощем, бледном существе с кукольным лицом было неправильное. Страшное. — Ты че, псих? — неуверенно спросил Колян, отпуская Балди. — Я студент первого курса факультета пищевой биотехнологии, — ответил Зим. — Но в данный момент я готов стать вашим санитаром. Уйдите. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало как угроза. Штырь сплюнул на пол. — Ладно, чокнутые. Но мы еще вернемся. Готовьте бабло. Они ушли, хлопнув дверью. Зим опустил огнетушитель и аккуратно поставил его обратно на стену. Освальд поднялся, вытирая разбитую губу. — Спасибо, — выдохнул он. Зим пожал плечами. — Они вернутся. Нам нужно оружие и план. — Нам нужно просто выжить, — тихо сказал Спирит, качая Димку. — У нас дети. Это стало их жизнью. Выживание. Стипендии — две тысячи сто рублей. Пособие на детей — еще три тысячи на двоих. Итого пять тысяч на четверых взрослых и двух младенцев. В месяц. Освальд устроился грузчиком в овощной магазин по ночам. Возвращался под утро, валился на кровать и спал два часа, потом бежал на пары. От него пахло капустой и потом. Балди мыл посуду в студенческой столовой. Платили копейки, но разрешали брать остатки еды. Домой он приносил кастрюльку супа или макароны с котлетами, которые никто не доел. Веснянка уже пробовала прикорм — разваренные овощи со стола. Спирит сидел с детьми. Учебу пришлось взять академ. Он готовил, стирал пеленки в тазу (памперсы были непозволительной роскошью), убирался. Его бывшие одноклассники, если бы увидели его сейчас — с вечно мокрыми руками, в старом халате, с синяками под глазами от недосыпа — не поверили бы. Но он не жаловался. Только иногда, по ночам, когда Димка просыпался в пятый раз, он тихо плакал в подушку. Освальд обнимал его и молчал. Слова были не нужны. Зим взял на себя науку. Он учился за всех. Ходил на пары, сдавал лабы, писал курсовые. Зачетка у него была красная, но это никого не волновало. В свободное время он конструировал. Из найденных на помойке деталей, старых проводов, сломанных часов. Он сделал обогреватель, который не выбивал пробки, и ночник, работающий от картошки. — Это не решит наших проблем, — говорил он, паяя очередную схему. — Но это создаст иллюзию контроля. Гопники не успокоились. Штырь, Колян и Тоха объявили им войну. Не открытую — так, мелкие пакости. Могли перекрыть воду, выкрутив вентиль в подвале. Могли выбросить мусор перед дверью. Могли просто встать в коридоре и не пропускать, требуя «дань на проход». Денег не было. Освальд отдавал им половину зарплаты, просто чтобы те не трогали детей. Спирит молчал, когда его называли «петухом» и «девкой». Балди сжимал кулаки до хруста, но сдерживался — Веснянка спала за стеной. Зим наблюдал. И ждал. — Они слабы, — сказал он однажды вечером, когда дети уснули. — У них нет структуры. Только стадный инстинкт и чувство безнаказанности. Нужно лишить их этого. — И что ты предлагаешь? — устало спросил Освальд, размазывая по хлебу маргарин. — Перестрелять их? Из огнетушителя? — Нет. У меня есть другой план. План Зима был прост и гениален одновременно, как все, что он делал. Он проанализировал расписание гопников, их привычки, их слабые места. Выяснил, что Штырь панически боится ментов (условный срок в пятнадцать лет был еще свеж в памяти). Что Колян тайком ходит в церковь и молится, скрывая это от пацанов. Что Тоха должен крупную сумму старшему брату Штыря, о чем никто не знает. — Информация — это оружие, — заключил Зим. — Мы нанесем удар по их психике. Операция началась в пятницу вечером. Сначала Колян, возвращаясь из магазина, наткнулся на Освальда, который «случайно» читал вслух житие святого Николая. Колян замер. Освальд поднял голову и сказал: — Слышь, братан, грехи замаливаешь? Штырь знает, что ты в церковь таскаешься? Колян побелел и ушел, ничего не ответив. Потом Тоха нашел в своем почтовом ящике распечатку долговой расписки с его подписью. Без комментариев. Просто ксерокопия. Он понял, что кто-то знает. И этот кто-то может рассказать Штырю, что его «верный» Тоха должен бабла его же братану. А Штырь... Штырю Зим устроил шоу. Когда гопники сидели в своей комнате, пили пиво и слушали шансон, в дверь постучали. На пороге стоял Зим в форме советского милиционера (он где-то раздобыл китель, фуражку и даже сделал удостоверение, которое при ближайшем рассмотрении рассыпалось бы, но издали выглядело солидно). — Штырь? — строго спросил Зим, поправляя фуражку. — Старший лейтенант Захаров, ОБЭП. Пройдемте, побеседуем о ваших финансовых махинациях с общажной кассой взаимопомощи. У Штыря отвисла челюсть. Он выронил бутылку. Зим стоял в дверях, подтянутый, строгий, с абсолютно непроницаемым лицом. Сзади, в полумраке коридора, маячили силуэты Освальда и Балди, одетые во все черное. — Я... вы че? — промямлил Штырь. — Какая касса? Я ниче... — Разберемся, — оборвал его Зим. — Собирайтесь. Или хотите, чтобы я привел понятых из вашего же этажа? Думаю, соседям будет интересно узнать, куда девались их деньги за «крышу». Это было чистой воды блефом. Никакой кассы не существовало. Но Штырь, который действительно брал со студентов мзду «за охрану», поверил. За секунду он представил себе ментуру, суд, второй срок. Пивной алкоголь ударил в голову паникой. — Слышь, начальник, — залебезил он. — Может, договоримся? Мы люди небогатые, но... — Договоримся? — Зим изогнул бровь. — Хорошо. С этого и надо было начинать. Условия такие: вы забываете дорогу в четвертый блок. Наши люди — не ваши люди. Наших не трогаете, не подходите, не смотрите в их сторону. Ваши «налоги» с нас отменяются. И вы обеспечиваете нам тишину. Взамен я забываю о том, что видел вашу бухгалтерию. Штырь замялся. Колян и Тоха сзади затаили дыхание. — Срок — до конца обучения, — добавил Зим. — И если хоть волос упадет с головы кого-то из наших, я лично приду за тобой. Не в форме. Понял? Глаза Зима снова блеснули алым. Штырь сглотнул. — Понял, — выдавил он. — Договорились. Зим кивнул, развернулся и ушел. Освальд и Балди бесшумно скользнули за ним. В комнате они выдохнули. Освальд прислонился к стене и расхохотался — нервно, взахлеб. — Ты... ты гений, — выдавил он. — У них же челюсть отпала! — Психологическое давление, — скромно заметил Зим, снимая китель. — В сочетании с внешними атрибутами власти дает стопроцентный эффект на личностях с криминальным типом мышления. — Слышь, товарищ старший лейтенант, — Балди хлопнул его по плечу, впервые за долгое время улыбаясь. — А давай ты у нас комендантом общежития будешь? Зим задумался. — Это потребует отдельной легенды и, возможно, взятки вахтерше. Но в принципе реализуемо. Спирит, который все это время сидел с детьми и слушал, выглянул из-за ширмы, отделявшей их кровать от остальной комнаты. — Они правда отстанут? — тихо спросил он. — Правда, — ответил Освальд, подходя и обнимая его. — Теперь можно не бояться. — Нельзя не бояться, — поправил Зим. — Но можно бояться чуть меньше. Это максимум, что мы можем себе позволить. Это стало их девизом. «Бояться чуть меньше». Гопники действительно отстали. Штырь при встрече отводил глаза и ускорял шаг. Колян и вовсе перестал появляться в их коридоре. Жизнь наладилась. Относительно. Деньги по-прежнему были проблемой. Освальд работал, Балди работал, Зим подрабатывал ремонтом техники у студентов. Спирит вязал на заказ — бабушка научила когда-то, и это приносило хоть какие-то копейки. Димка и Веснянка росли, им нужно было молоко, памперсы, одежда. Но они держались. По вечерам, когда дети засыпали, они сидели на кухне, пили дешевый чай с сушками и мечтали. — Вот закончим учебу, — говорил Освальд, — снимут квартиру. С нормальными батареями. Чтобы ребенок не мерз. — Я открою свою мастерскую, — вторил Зим. — Буду чинить технику. Легально. С чеком и гарантией. — А я пойду работать на ферму, — тихо говорил Балди. — Настоящую. Где коровы. Я по ним скучаю. Им там, наверное, тоже нужна помощь. — Ты и сам корова, — усмехался Спирит, но без злости. — Хорошая корова. — А ты? — спрашивал Балди. — Чего ты хочешь? Спирит смотрел на дверь, за которой спали дети, и улыбался той самой улыбкой, которую Освальд любил больше всего на свете. — Чтобы Димка вырос и ничего не боялся. Чтобы он знал, что у него есть папа. Два папы. И дядя Балди с Веснянкой. И дядя Зим со своими приборами. Чтобы он знал, что он не один. Освальд брал его за руку под столом. — Не один, — тихо повторял он. За окном общаги «Скотник» шел дождь. В батарее что-то булькало. Соседи сверху снова ругались. В коридоре пахло борщом и сыростью. Но в их маленькой комнате, где на веревках сохли пеленки, а на подоконнике стояла картошка, подключенная проводами к самодельному ночнику, было тепло. Бояться чуть меньше. Жить дальше. Вместе.