Крыши и мельницы

Вода в раковине давно остыла, а он все стоял у окна, глядя, как ветер гоняет пыль по мостовой. Мысли о прошлом всегда выбивали из колеи. После таких воспоминаний хотелось лечь и не вставать, но организм требовал другого — движения, дел, привычной рутины. Рутина спасала. Рутина не давала раскиснуть. Он отлепился от подоконника, вытер уже чисто символически вымытую тарелку и убрал в шкаф. Сковороду под краном ополоснул — отмокнет потом. Нож протер тряпкой, отправил в подставку. Доску — на место, на стену, зацепить за гвоздь. Порядок. В спальне — она же гостиная, потому что квартира однокомнатная — он остановился перед комодом. Верхний ящик. Самый дальний угол, под стопкой старых, уже не по размеру рубашек. Пальцы нащупали холодное стекло. Он вытащил его осторожно, будто оно могло разбиться от одного неверного движения. Хотя за два года ронял его раза три — и ничего, целое. Крепкое. Глаз Бога. Так это называли местные. Предмет, который висел на поясе у каждого второго в Мондштадте. У кого — синий, у кого — красный, у кого — зеленый, переливающийся на солнце, как драгоценность. Люди с Глазами творили настоящие чудеса: поднимали камни в воздух, призывали огонь из ниоткуда, замораживали воду одним касанием. У Лукаса он тоже был. Самый обычный, невзрачный. Серый камень в металлической оправе, тусклый, будто припыленный. Когда он впервые нашел его в кармане куртки — в те первые, дикие дни — то долго вертел в руках, не понимая, что это. Думал, брелок, безделушка. Пока случайно не уронил на пол. Камень тогда вспыхнул. На секунду — ослепительно белым, так что искры из глаз посыпались. А когда он проморгался, увидел, что упавшая с полки кружка висит в воздухе в метре от пола. Застыла. И только вода из нее вытекала медленно, неестественно, будто время затормозило. Он тогда чуть инфаркт не получил. Кружка упала, разбилась. Вода растеклась лужицей. А Глаз снова стал тусклым, будто ничего и не было. Месяц он пытался повторить этот фокус. Тряс камень, грел в ладонях, даже подушкой бил — ноль реакции. Глаз молчал. И он засунул его в ящик, решив, что показалось. Или что сломалось. Или что это вообще не то, о чем говорят местные. Но сегодня… Сегодня он сам не знал, почему полез за ним. Просто рука потянулась. Может, воспоминания разбередили что-то внутри. Может, ветер переменился. Он сел на кровать, положил Глаз на раскрытую ладонь. Серый, тусклый, холодный. Ни искры. — Ну и что ты такое? — спросил он вслух. — И главное — как ты работаешь? Вопрос повис в воздухе. Глаз молчал. Он вздохнул, сжал пальцы в кулак, чувствуя, как металл давит на кожу. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ничего. Вдох. Выдох. Он попытался представить, что внутри него есть что-то, что может отозваться. Какая-то ниточка, связывающая с этим холодным куском стекла. В фантастических книгах, которые он читал в прошлой жизни, всегда были какие-то медитации, концентрация, внутренняя энергия. Он попытался. Сидя на кровати, сжимая в потной ладони Глаз Бога, он медитировал как дурак. Пытался представить поток тепла. Поток света. Поток чего угодно. Глаз даже не нагрелся. — Да твою ж дивизию, — выдохнул он, открывая глаза. В комнате ничего не изменилось. Те же обои в цветочек, оставшиеся от прошлого жильца. Тот же скрипучий пол. Те же лучи солнца, разрезающие пыльный воздух. Никакой магии. Он разжал пальцы. Глаз лежал на ладони, все такой же мертвый. Бесполезный кусок камня. — Может, я вообще не маг, — сказал он пустоте. — Может, этот Лукас просто носил его для красоты. Как часы. Как побрякушку. Но в душе заскребло: нет. Не может быть. Слишком много он видел за два года, как люди вокруг творят невероятные вещи. Как та же разносчица из таверны — тихая, незаметная девушка — одним жестом заставляет пивные кружки сами выстраиваться в ряд. Как рыжий детина Дайн, с которым он познакомился в первый же день, может разжечь костер одним щелчком пальцев, даже без спичек. Он сам видел. Сам завидовал. Сам хотел. Он снова сжал Глаз. Сильнее. До боли в костяшках. Внутри поднялось раздражение — на себя, на свою беспомощность, на этот дурацкий мир, где он уже два года чужой среди своих. Где у него даже имени своего нет — все зовут Лукасом. Где он вынужден улыбаться людям, которых не знает, и делать вид, что помнит то, чего не было. Глаз кольнул ладонь. Он дернулся, разжал пальцы. На коже остался красный след — отпечаток оправы, горячий, будто металл только что сняли с огня. Глаз светился. Тускло, едва заметно, глубоко внутри камня пульсировал серый свет. Не белый, не яркий — именно серый, как предгрозовое небо, как сталь, как его собственные глаза в зеркале. — Ох ты ж… — выдохнул он. В комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее. Занавеска на окне, только что трепетавшая от ветра, замерла. Птицы за окном замолчали — резко, будто их выключили. Он поднял руку с Глазом — и замер. Кружка на столе дрогнула. Он не касался ее. Даже не смотрел в ту сторону. Но она дрогнула, сдвинулась на миллиметр, с противным скрежетом проехавшись по дереву. — Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Ты просто… Кружка подпрыгнула. Подпрыгнула по-настоящему — подлетела на пару сантиметров и с грохотом упала обратно, опрокинувшись набок. Из нее покатился забытый с вечера огрызок яблока. — Твою ж мать! Он вскочил с кровати, выронив Глаз. Тот упал на пол, покатился под комод. Свечение погасло. Воздух снова стал обычным. Занавеска затрепетала. Птицы за окном заорали как ни в чем не бывало. А кружка так и лежала на боку, яблочный огрызок — рядом. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на этот хаос. Это сделал я? Ноги подкосились, и он сел прямо на пол, прямо там, где стоял. Прислонился спиной к комоду, закрыл глаза. — Это сделал я, — прошептал он. — Я сдвинул кружку. Я… Глаз. Он отодвинулся от комода, заглянул под него. В щели между полом и стеной, в пыли, лежал серый камень. Не светился. Притворялся мертвым. Он достал его, сдул пыль, положил на ладонь. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Значит, работает. Он посмотрел на кружку. Попытался повторить то состояние — то раздражение, ту злость, тот момент, когда внутри все сжалось и выплеснулось наружу. Сжал Глаз. Представил, как кружка поднимается. Ничего. Представил злость. Вспомнил, как бесило все это утро. Как бесит, что он до сих пор не может нормально управлять своей жизнью. Что он здесь чужой. Что Глаз молчит. Глаз кольнул снова. Он открыл глаза. Кружка стояла ровно. Он не видел, как она поднялась. Не почувствовал момента. Просто моргнул — и она уже стояла, будто и не падала. И только огрызок, валяющийся рядом, напоминал, что ничего ему не показалось. — Ну, допустим, — прохрипел он. — Допустим, это работает на эмоциях. На злости. На… На чем еще? Он попытался представить радость. Самую сильную радость, какую помнил. Первый снег в детстве. Мамины блины. Как он впервые увидел Мондштадт с холма — весь в лучах заката, с мельницами и шпилями. Тепло разлилось в груди. Приятное, мягкое. Глаз нагрелся, но не кольнул. Просто стал теплым, как живой. Он поднял руку. Кружка на столе даже не дрогнула. Зато занавеска на окне — та самая, что только что висела смирно — плавно качнулась в его сторону. Потянулась. Будто ветерок, созданный им самим. — Интересно, — сказал он. — Значит, не только злость. Значит, любая сильная эмоция. Он посмотрел на Глаз. Тот снова потускнел, но теперь в этом не было разочарования. Теперь это было похоже на затишье перед бурей. — Два года, — усмехнулся он. — Два года я таскал тебя в ящике, как бесполезную железяку. А ты, оказывается, просто ждал, пока я научусь злиться по-настоящему? Глаз молчал. Но, кажется, в его глубине мелькнула искра. Он встал, подошел к столу. Поставил кружку ровно, убрал огрызок в мусорное ведро. Потом снова сел на кровать, положил Глаз на колено и уставился на него. — Ладно, — сказал он. — Учиться так учиться. До вечера он просидел в квартире. Перебирал эмоции, как карты в колоде: злость, радость, страх, печаль. Страх оказался самым сильным — когда он представил, что потеряет этот мир, что снова останется один, Глаз засветился так ярко, что пришлось зажмуриться. А когда он открыл глаза, все мелкие предметы в комнате — ручки, монетки, пуговицы — висели в воздухе. Все сразу. Он тогда так испугался, что они попадали градом на пол, а Глаз погас, и пришлось полчаса собирать эту мелочевку по углам. Печаль почти не работала — только легкая дымка, туман перед глазами. Радость давала ветер — он научился управлять занавеской, как флагом. Злость двигала предметы. Страх — поднимал в воздух всё подряд, без разбора. — Значит, у меня ветер? — спросил он у Глаза, когда за окном уже стемнело. — Анемо? Как у тех, кто летает? Глаз не ответил. Но на душе стало легче. Впервые за долгое время — легче. Он встал, размял затекшую спину. Подошел к окну, распахнул его настежь. Ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий сыростью и цветами. Где-то вдалеке горели огни таверны, слышалась приглушенная музыка. Он посмотрел на Глаз в своей руке. Серый, тусклый, спокойный. Но теперь он знал: это только снаружи. — Ну что, — сказал он ветру. — Будем знакомы. Ветер качнул занавеску в ответ.