Крыши и мельницы

Утро вдавило его в подушку тяжелым, нежеланным грузом. Глаза открылись за минуту до будильника — привычка, выработанная за два года, когда лишняя минута сна могла стоить опоздания, а опоздание — выговора. Он полежал еще несколько секунд, вслушиваясь в тишину. Птицы за окном еще только просыпались, пробовали голоса короткими, неуверенными трелями. Ветер едва шевелил занавеску — слабый, ленивый, утренний. Рядом на тумбочке лежал Глаз. Он смотрел на него уже привычно — без страха, без благоговения, просто как на часть интерьера. Две недели прошло с того вечера, когда он впервые заставил камень засветиться. Две недели экспериментов, падений, случайных успехов и оглушительных провалов. Две недели, как он перестал быть просто Лукасом — безликим парнем из подсобки. Он сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодным — ранняя осень уже подбиралась к Мондштадту, ночи становились прохладными, а утра — зябкими. Он натянул носки, прошел на кухню, по пути захватив Глаз с тумбочки. Завтрак был быстрым — вчерашний багет, размоченный в молоке, и кружка травяного чая, который заваривал еще Лукас, судя по залежам в шкафу. Он жевал, глядя в окно, и слушал ветер. Слушал — в прямом смысле. За эти две недели он научился различать ветер. Не просто «дует или не дует», а оттенки, настроения, голоса. Утренний ветер был тихим, сонным, он только просыпался вместе с городом, тянулся к солнцу, гладил крыши и ерошил перья голубям. Дневной ветер — деловой, быстрый, он толкал в спину прохожих, крутил крылья мельниц, носил по улицам запахи выпечки и жареного мяса. Вечерний — томный, усталый, пахнущий вином и цветами. Он слышал это теперь. Чувствовал кожей. Иногда ему казалось, что ветер говорит с ним — не словами, конечно, но какими-то образами, ощущениями, которые трудно было объяснить. Глаз на поясе чуть нагрелся — легкое, привычное уже тепло. Отозвался. — И тебе доброе утро, — буркнул он, допивая чай. --- Таверна «Доля ангела» встречала его запахом мокрой тряпки и вчерашнего пива. Он толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик — громко, навязчиво, будто радовался каждому вошедшему. Внутри было пусто — утро, ранние посетители заглядывают редко, только самые отчаянные или те, кому некуда идти. — Лукас! — гаркнули из глубины зала. — Живой? Дайн сидел за своим обычным столиком у окна, перед ним дымилась кружка с чем-то горячим. Рыжий детина, с которым он познакомился в первый же день в этом мире, работал здесь вышибалой, но по утрам чаще исполнял роль живого украшения интерьера. — Живее всех живых, — отозвался он, вешая куртку на крючок у входа. — Чего хотел? — Да так, — Дайн пожал могучими плечами. — Сижу, скучаю. Хозяин скоро придет, велел передать, чтоб ты не прятался, а сразу к нему зашел. — Зачем? — А я почем знаю? — Дайн отхлебнул из кружки, довольно крякнул. — Мое дело маленькое — передал и сижу. Он кивнул, прошел в подсобку. Переоделся в рабочую одежду — старую рубаху и фартук, весь в пятнах, которые не отстирывались годами. Глаз на поясе непривычно оттягивал ткань — раньше он его не носил, прятал по карманам или оставлял дома. Но две недели назад что-то сдвинулось, и теперь без этого серого камня он чувствовал себя голым. — Хозяин зовет, — пробормотал он, завязывая фартук. — Что ему надо? Дилюк. Владелец таверны, хозяин винодельни, местная знаменитость и просто человек, перед которым робели даже самые пьяные завсегдатаи. Он видел его мельком — тот появлялся в таверне редко, чаще заправлял делами издалека, через управляющих. Но иногда приезжал, проверял, смотрел, отдавал распоряжения. Разговаривать с ним приходилось раза три за два года. Коротко. По делу. Без лишних эмоций. Он вышел из подсобки и нос к носу столкнулся с тем, о ком думал. Дилюк стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стойке, и спокойно рассматривал его. Красные волосы, яркие даже в полумраке таверны, холодные глаза, в которых ничего не прочитать, и этот вечный, чуть насмешливый прищур. — Лукас, — кивнул он. — Зайди в кабинет. И развернулся, не дожидаясь ответа. Он выдохнул — сам не заметил, что задержал дыхание — и пошел следом. --- Кабинет Дилюка находился на втором этаже, маленькая комната с единственным окном, выходящим на рыночную площадь. Здесь пахло бумагой, чернилами и едва уловимо — вином. Дилюк уже сидел за столом, перебирая какие-то листы, и жестом указал на стул напротив. — Садись. Он сел. Руки положил на колени, чтобы не выглядело слишком вольно, но и не прятал под стол. Глаз на поясе молчал — ни тепла, ни холода, будто притворялся мертвым. Дилюк отложил бумаги, поднял на него взгляд. — Сколько ты у меня работаешь? Вопрос застал врасплох. — Два года почти, — ответил он, подумав. — Восьмой месяц пошел. — Верно. — Дилюк откинулся на спинку стула. — И за это время ты ни разу не просил прибавки, не опаздывал больше чем на пять минут и не участвовал в пьяных драках. Даже когда они сами тебя втягивали. Он промолчал. Что тут скажешь? — Коннор уходит, — продолжил Дилюк. — Через месяц. На пенсию, представляешь? Ему шестьдесят три, он решил, что хватит таскать ящики. Я предлагаю тебе его место. — Старшего подсобного? — Старшего подсобного, — подтвердил Дилюк. — Платят больше, работы меньше, но ответственности — выше. Ты будешь отвечать за приемку поставок, за график смен и за то, чтобы мальчишки не разнесли подвал, пока я не вижу. Он моргнул. — Я? — А что тебя смущает? — Дилюк чуть приподнял бровь. — Ты тихий, не пьешь, не лезешь в авантюры. Коннор сказал, что ты справляешься лучше любого из тех, кого он учил. Я ему верю. В груди что-то шевельнулось — тепло, похожее на то, что приходило с Глазом, когда он радовался. Глаз на поясе отозвался слабым, едва заметным нагревом. — Спасибо, — сказал он. — Я согласен. Дилюк кивнул, будто другого ответа и не ждал. — С завтрашнего дня вступаешь в должность. Коннор введет в курс. — Он помолчал, глядя куда-то в окно, за стекло, где ветер гонял по площади сухие листья. — И еще. Он напрягся. — Ты носишь Глаз. Это был не вопрос. Утверждение. — Да. Дилюк перевел взгляд на него — тяжелый, изучающий. — Давно? — Две недели. — Он решил не врать. С Дилюком врать было бесполезно, это он понял еще при первой встрече. — До этого лежал в ящике. — И как? Проснулся? Вопрос прозвучал странно. Будто Дилюк знал что-то, чего не знали другие. — Не то чтобы, — осторожно ответил он. — Я просто… понял, что он реагирует на эмоции. И все. Дилюк смотрел на него еще несколько секунд. Потом кивнул, будто подтверждая свои мысли. — Анемо, — сказал он. — Я чувствую. Ветер вокруг тебя стал другим. Раньше ты был как камень — ветер проходил сквозь, не замечая. Теперь он с тобой. — Вы чувствуете ветер? — удивился он. — Я чувствую многое, — Дилюк усмехнулся одними уголками губ. — У меня тоже Глаз. Он вспомнил. Точно. Дилюк же тоже из этих — из тех, кто владеет силой. Пиро, кажется? Огонь. — Я не знаю, что с ним делать, — признался он вдруг. Сам не ожидал, что скажет это вслух. — Он работает, когда захочет. Я не могу управлять. Просто… случается. Дилюк молчал долго. Так долго, что он уже решил — разговор окончен, можно вставать и уходить. — Эмоции — это только ключ, — сказал наконец Дилюк. — Но не дверь. Ты должен понимать, что именно ты хочешь сделать, а не просто чувствовать. Иначе ветер будет носить тебя, а не ты — его. Он открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но Дилюк уже поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Иди работай. С Коннором поговорю сегодня. — Он шагнул к двери, но на пороге обернулся. — И Лукас. — Да? — Ветер в Мондштадте — это не просто погода. Это душа. Научись слушать — и он научит тебя. Дилюк вышел, а он остался сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь. Глаз на поясе пульсировал теплом — ровно, спокойно, будто кивал словам хозяина. --- День тянулся медленно, но привычно. Ящики с вином, приемка новой партии муки, вечный запах дрожжей и хмеля. Он таскал, пересчитывал, записывал, покрикивал на молодых подсобных, которые норовили схалтурить. Коннор ходил рядом, показывал, объяснял, ворчал, что у него уже спина болит и вообще он на пенсии хочет ловить рыбу, а не вот это вот все. К обеду он устал так, что руки гудели. Присел на ящик в подсобке, вытянул ноги, прикрыл глаза. Ветер. Он вспомнил слова Дилюка и прислушался. Не к звукам таверны — к тому, что за ними. К движению воздуха, к его голосу. В подвале ветра почти не было — только слабые сквозняки от открытой двери. Но он чувствовал его иначе — кожей, затылком, кончиками пальцев. Ветер был там, снаружи, он гулял по улицам, залетал в открытые окна, играл с листьями. И где-то глубоко внутри, в самом центре этого движения, была точка покоя. Тишина. Центр урагана. Он вдруг понял, что Дилюк говорил именно об этом. Эмоции — это ветер, который толкает. Но чтобы управлять, нужно найти внутри себя ту самую точку, где ветра нет. Где только ты и твое желание. Глаз на поясе вспыхнул — ярко, ослепительно, так что он зажмурился. А когда открыл глаза, ящики в подвале стояли идеально ровно. Он не двигал их. Не прикасался. Они просто… выровнялись. Те, что стояли криво, сдвинулись на миллиметры, встали в линию, будто по ниточке. — Охренеть, — выдохнул он. В подсобку влетел запыхавшийся Дайн. — Ты чего тут устроил? — заорал он. — У меня кружка со стола слетела! Вся таверна тряслась! — Я… — Он посмотрел на свои руки. — Кажется, я понял. — Что понял? — Дайн подозрительно уставился на него. — Ты чего, обдолбался чем-то? Я Коннору скажу, он тебя быстро вылечит… — Нет, — он улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, широко. — Я понял, как это работает. Дайн посмотрел на него как на сумасшедшего, махнул рукой и ушел. А он остался сидеть в подсобке, глядя на идеально ровные ряды ящиков, и слушал ветер. Ветер смеялся. --- Вечер опустился на Мондштадт синими сумерками. Он вышел из таверны, когда на площади уже зажгли фонари. Воздух был прохладным, пахло дымом из труб и близкой осенью. Где-то играла музыка — кто-то тренировался на лире, сбиваясь и начиная заново. Глаз на поясе грел бок — ровно, спокойно, как верный пес. Он шел домой не спеша, слушая ветер. Тот рассказывал о чем-то своем — о горах, о море, о дальних странах, где он бывал до того, как долететь до Мондштадта. И в этом рассказе не было слов, но он понимал. — Научись слушать, — сказал Дилюк. Он учился. Дома, уже перед сном, он подошел к окну, распахнул его настежь. Ветер ворвался в комнату, взъерошил волосы, качнул занавеску, шепнул что-то ласковое и тут же умчался дальше, по своим ветреным делам. — Спокойной ночи, — сказал он ветру. И ветер ответил — легким, почти невесомым дуновением в щеку. Глаз на тумбочке слабо светился в темноте.