Крыши и мельницы

Метель разыгралась не на шутку. Лукас стоял у окна и смотрел, как снег заметает дорогу, как ветер бросает белые хлопья в стекло, как мир за несколько часов превратился в белую пелену. Виноградники исчезли, поля исчезли, даже ближайшие деревья едва угадывались темными силуэтами в этой круговерти. — Дороги нет, — сказал Дилюк, подходя сзади. — Придется остаться. Лукас обернулся. Дилюк стоял с двумя бокалами в руках — темно-красное вино плескалось о стенки. — Я не против, — ответил Лукас тихо. Дилюк протянул ему бокал. Их пальцы соприкоснулись — и замерли на секунду дольше, чем нужно. Лукас почувствовал, как по руке пробежали мурашки — не от холода. — Идем к камину, — сказал Дилюк. — Здесь холодно. Они перешли в гостиную. Камин уже горел — Дилюк разжег его, пока Лукас рассматривал снегопад. Огонь плясал, отбрасывая теплые отсветы на стены, на старую мебель, на их лица. В комнате было уютно — ковер на полу, грубые пледы на креслах, запах дров и еще чего-то неуловимого, домашнего. Дилюк сел на пол у камина, прислонившись спиной к креслу. Похлопал по ковру рядом с собой. — Иди сюда. Лукас опустился рядом, поджав ноги. Дилюк набросил на них обоих тяжелый шерстяной плед и протянул бокал, который Лукас все еще держал в руках. — Пей. Согреешься. Они пили молча. Вино было терпким, чуть сладковатым, согревало изнутри. Лукас чувствовал, как тепло разливается по телу — то ли от вина, то ли от близости Дилюка. За окнами выла метель, а здесь, у огня, было тихо и спокойно. Так спокойно, как не было никогда. — Расскажи о себе, — попросил вдруг Дилюк. Лукас повернул голову. Дилюк смотрел на огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось мягче, чем обычно. Исчезла та непроницаемая маска, которую он носил в таверне. Остался просто человек. — Что рассказать? — Всё. — Дилюк повернулся к нему. — Откуда ты. Кем был. Почему у тебя такие глаза, будто ты видел что-то, чего не видел никто. Лукас замер. Потом отпил еще вина — для храбрости. — Я из другого мира, — сказал он тихо. — Настоящего. Там нет магии, нет драконов, нет Глаз Бога. Там люди летают на железных птицах и умирают от сердечных приступов в душных квартирах. Дилюк слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Просто смотрел и слушал. И в этом молчании не было осуждения — только принятие. — Я умер, — продолжил Лукас. — Сердце. Просто остановилось, и всё. А проснулся здесь, в теле Лукаса. Два года назад. И до недавнего времени просто... существовал. Боялся всего. Прятался. Думал, что если заговорить с кем-то, меня раскроют, поймут, что я чужой. — А теперь? — голос Дилюка был мягким. — А теперь... — Лукас посмотрел на него. В глаза, в самые зрачки, где плясали отблески огня. — Теперь я здесь. С тобой. У камина. И мне не страшно. Впервые за два года — не страшно. Дилюк протянул руку и убрал прядь волос с его лица. Ладонь задержалась на щеке — теплая, чуть шершавая, пахнущая вином и дымом. Лукас прикрыл глаза, прижимаясь к этой ладони. — Спасибо, что рассказал, — сказал Дилюк. — Я знал, что ты не отсюда. Но не знал, как спросить. — Знал? — Чувствовал. — Дилюк чуть наклонился ближе. — Ты другой. Не такой, как все. Я это сразу понял. В первый же день, когда ты стоял передо мной, трясясь от страха, с окровавленными руками. Ты смотрел на меня так, будто я мог тебя ударить. Будто боялся не начальника, а чего-то большего. Лукас удивился. Он думал, что в тот день Дилюк не запомнил его. А он запомнил всё. — Ты наблюдал за мной? — спросил он тихо. — Всегда. — Дилюк провел большим пальцем по его скуле. — С самого начала. Ты притягивал взгляд. Сам не знаю почему. Они смотрели друг на друга. Огонь трещал, выкидывая искры. Метель выла за окном, но здесь, в этом маленьком пространстве у камина, был только они. — Можно? — спросил Дилюк. Голос его звучал ниже обычного, хрипловато. Лукас кивнул. Поцелуй был медленным. Дилюк целовал так, будто пробовал вино — смакуя, задерживаясь, изучая. Его губы были теплыми, чуть шершавыми, пахли вином и дымом. Лукас прикрыл глаза и отдался этому ощущению. Поцелуй углублялся. Язык Дилюка скользнул в рот, встретился с его языком, сплелся в медленном танце. Руки уже гладили плечи, спускались ниже по спине, прижимали ближе. Лукас чувствовал жар его тела даже сквозь одежду. Дилюк оторвался от его губ, чтобы поцеловать уголок рта, щеку, скулу, линию челюсти. Его губы двигались медленно, будто запоминая каждый миллиметр кожи. — Ты пахнешь ветром, — прошептал он куда-то в шею. — Всегда пахнешь ветром. Я это чувствую каждый раз, когда ты проходишь мимо. Лукас выдохнул — прерывисто, шумно. От этих слов внутри всё переворачивалось. — Дилюк... — Я хочу тебя, — прошептал Дилюк ему в губы. — Хочу уже давно. Каждый раз, когда ты сидел в подсобке, склонившись над бумагами. Каждый раз, когда закусывал губу, считая ящики. Каждый раз, когда ветер вокруг тебя оживал. Лукас сглотнул. В горле пересохло. — Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже тебя хочу. Каждый день. Каждую минуту. Дилюк зарычал — тихо, довольно — и снова впился в его губы. Поцелуй становился жарче, требовательнее. Руки Дилюка уже не просто гладили — они сжимали, притягивали, исследовали. Скользнули под рубашку, коснулись голой спины — и Лукас выгнулся от этого прикосновения, от жара ладоней на прохладной коже. — Холодные руки, — выдохнул он, засмеявшись. — Сейчас согреются, — пообещал Дилюк, целуя его ключицу. Он расстегивал пуговицы на рубашке Лукаса — медленно, одну за другой, целуя каждый открывающийся участок кожи. Ключицы, грудина, ложбинка между ребер. Когда губы коснулись соска, Лукас вздрогнул и закусил губу. — Не молчи, — шепнул Дилюк, поднимая глаза. — Я хочу слышать тебя. — Я... — Лукас задохнулся, когда губы снова коснулись соска, а язык провел по нему, дразня. — Ах... — Да, — выдохнул Дилюк. — Вот так. Он двигался ниже. Целовал живот, дорожку волос, выступающие косточки таза. Пальцы тем временем справились с пуговицей на штанах, потянули вниз ткань. — Приподнимись, — попросил Дилюк. Лукас послушался, дал стянуть с себя штаны и белье. Остался в одной расстегнутой рубашке — и это почему-то было интимнее, чем полная нагота. Дилюк смотрел на него. Просто смотрел — долго, внимательно, с какой-то жадной нежностью. — Ты красивый, — сказал он. — Очень красивый. Ты знаешь это? Лукас мотнул головой. Он никогда не считал себя красивым. Ни в прошлой жизни, ни здесь. — Значит, буду говорить тебе об этом каждый день, — пообещал Дилюк и опустился ниже. Первое касание языком заставило Лукаса выгнуться и вцепиться пальцами в плед. Дилюк держал его за бедра, не давая дергаться слишком сильно, и двигал ртом медленно, смакуя. Он брал глубоко, почти до самого горла, и выходил, дразня головкой языком. — Дилюк... — простонал Лукас. Голос срывался, выходил хриплым, чужим. — Я сейчас... — Нет, — выдохнул Дилюк, отрываясь. Он поднялся выше, навис над Лукасом, глядя в глаза. Губы блестели, дыхание сбилось. — Не сейчас. Я хочу продлить это. Хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду. Он наклонился и поцеловал Лукаса — глубоко, влажно, давая почувствовать собственный вкус на своих губах. Лукас застонал в этот поцелуй, обвивая руками его шею. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептал Дилюк, отрываясь. — Хочу, чтобы ты кончил от моих рук. Можно? — Да, — выдохнул Лукас. — Да, пожалуйста. Дилюк опустился ниже, устраиваясь между его ног. Одной рукой он гладил бедро, другой взял член Лукаса — медленно, обводя пальцами, изучая. — Ты такой чувствительный, — прошептал он, проводя большим пальцем по головке. — Дрожишь весь. — Потому что ты, — выдохнул Лукас. — Потому что это ты. Дилюк застонал — низко, довольно — и начал двигать рукой. Медленно, почти лениво, дразня. Большой палец кружил вокруг головки, пальцы сжимались у основания. — Смотри на меня, — попросил Дилюк. — Хочу видеть твои глаза. Лукас посмотрел. В глаза, в самые зрачки, где плясало пламя камина. И Дилюк ускорился. Ритм стал быстрее, увереннее. Рука двигалась вдоль всего ствола, сжимаясь в такт. Лукас уже не сдерживал стоны — выдыхал их в потолок, выгибался, толкался в кулак. — Дилюк... — захлебывался он. — Я сейчас... я... — Да, — выдохнул Дилюк, ускоряясь еще. — Давай. Я хочу видеть. И Лукас кончил. Волна накрыла с головой, выгнула дугой, вырвала крик из самой глубины. Он чувствовал, как пульсирует в руке Дилюка, как тепло разливается по животу, как каждая клетка тела взрывается искрами. Дилюк не останавливался — вел его через оргазм, пока последние содрогания не затихли. И только тогда отпустил, поднял руку, посмотрел на белую влагу на пальцах. — Красиво, — сказал он тихо. И облизал пальцы, глядя Лукасу в глаза. Лукас задохнулся от этого зрелища. — А ты? — спросил он хрипло. — Ты же... — Я потом, — Дилюк наклонился, поцеловал его в живот, в грудь, в губы. — Сначала ты. — Нет, — Лукас покачал головой. — Я хочу тебя. Хочу сделать тебе хорошо. Он потянулся к штанам Дилюка, но тот перехватил его руку. — Не надо. — Почему? — Потому что я хочу просто лежать с тобой. — Дилюк улыбнулся — мягко, тепло. — Хочу чувствовать тебя рядом. Мы никуда не спешим. У нас вся ночь впереди. И вся жизнь, если ты захочешь. Лукас смотрел на него и чувствовал, как глаза щиплет. — Я хочу, — прошептал он. — Всю жизнь. С тобой. Дилюк притянул его к себе, укрыл пледом, прижал к груди. Они лежали у камина, переплетенные, слушая треск дров и вой метели за окном. — Я люблю тебя, — сказал Дилюк в макушку. — Ты знаешь? — Знаю, — ответил Лукас, прижимаясь крепче. — Я тоже. --- Они лежали на пледе у догорающего камина, укрытые одним пледом. За окнами все еще выла метель, но здесь было тепло. Здесь был он. Дилюк гладил его по спине — медленно, лениво, перебирал позвонки пальцами. Проводил по пояснице, по ягодицам, по бедрам. Каждое прикосновение отдавалось приятной дрожью. — Не усни, — шепнул он. — Надо в кровать перебраться. Здесь холодно будет, когда огонь погаснет. — Ммм, — отозвался Лукас, уткнувшись носом ему в шею. — Не хочу двигаться. Мне тепло. — Придется. — Дилюк чмокнул его в висок. — Или я отнесу. — Отнеси. Дилюк засмеялся — тихо, довольно. Подхватил Лукаса на руки, прижимая к груди. Лукас обвил его шею руками, прижался щекой к плечу. — Тяжелый? — Нет. — Дилюк поцеловал его в макушку, поднимаясь по лестнице. — Ты идеальный вес. В спальне было прохладно, но Дилюк быстро забрался под одеяло и притянул Лукаса к себе — горячий, живой, родной. Они переплелись ногами, руками, дыханием. — Спи, — шепнул Дилюк. — А ты? — Я посторожу. Лукас хмыкнул и закрыл глаза. Сквозь сон он чувствовал, как Дилюк гладит его по спине, как дышит в макушку, как иногда целует в висок. Метель за окном стихала. А в комнате было тепло. --- Утром они проснулись переплетенными. Солнце било в окно, снег искрился, ветер утих. Лукас открыл глаза и первым делом увидел Дилюка — тот смотрел на него и улыбался. Улыбался так открыто, так тепло, так по-утреннему, что у Лукаса перехватило дыхание. — Доброе утро, — сказал Дилюк. — Доброе. — Как спалось? — Хорошо. — Лукас потянулся и поморщился — тело приятно ныло, напоминая о прошедшей ночи. — Очень хорошо. Дилюк придвинулся ближе, поцеловал в губы — легко, невесомо, просто касание. — Я говорил вчера серьезно. Я люблю тебя. — Я знаю. — Лукас улыбнулся. — Я тоже. Тоже люблю. — Что будем делать? — Сначала завтракать. — Лукас сел, натягивая одеяло, и посмотрел в окно. — Снег какой красивый. Я никогда не видел столько снега. В моем мире он был, но не такой. Там он был грязный, серый, таял быстро. А здесь — чистый, искрится. Дилюк смотрел на него с какой-то жадной нежностью. — Хочешь, после завтрака пойдем гулять? Покажу тебе виноградники в снегу. Это красиво. — Хочу. — Лукас повернулся к нему. — Очень хочу. Они спустились вниз, в уютную кухню с огромной печью. Дилюк разжигал огонь, ставил чайник, а Лукас смотрел в окно на белый, искрящийся снег и думал, что это, наверное, и есть счастье. Простое. Теплое. Настоящее. Ветер за окном стих. Внутри пел.