Крыши и мельницы

В таверне было тихо. Так тихо, что Лукас слышал, как потрескивает фитиль в лампе и где-то далеко, на кухне, капает вода из плохо закрытого крана. Звуки оседали в темноте мягко, не нарушая покоя, только подчеркивая его. Он сидел за столиком в углу, сгорбившись над бумагами, и перебирал остатки — отчеты за неделю, график на завтра, накладные от поставщиков. Рабочий день закончился час назад. Посетители разошлись, Дайн ушел домой, Конрад с Грегом свалили сразу после закрытия, даже не попрощавшись. Остался только он. И ветер. Ветер задувал в приоткрытое окно — тот самый, мондштадтский, вечный. Он шевелил листы на столе, играл с волосами, забирался под рубашку, но Лукас не прогонял его. За последние месяцы он привык к этому постоянному присутствию. Глаз на поясе слабо светился — ровно, спокойно, убаюканный ночной тишиной и близостью своей стихии. Лукас зевнул, потер глаза и снова уткнулся в бумаги. Осталось немного. Еще пара листов, и можно домой. — Ты еще здесь? Голос резанул по тишине, и Лукас вздрогнул так, что чуть не сбросил чернильницу со стола. Он поднял голову и увидел Дилюка. Тот стоял в дверях, ведущих из подсобки, и смотрел на него с легким удивлением. Красные волосы в полумраке казались темными, почти черными, рубашка была расстегнута у ворота — Дилюк явно уже собирался отдыхать, но что-то его остановило. — Отчеты доделываю, — ответил Лукас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сердце все еще колотилось после испуга. — Осталось немного. Дилюк помолчал. Секунду, две, три. Потом подошел ближе — бесшумно, по-кошачьи — и остановился у стола. — Помочь? — Что? — Помочь, — повторил Дилюк. — Бумаги перебрать. У меня все равно нет других дел. Лукас моргнул. Дилюк? Помогает с отчетами? В такое время, когда мог бы уже спать или заниматься своими таинственными делами, о которых ходили слухи? — Эм... да. Спасибо. Дилюк кивнул, обошел стол и сел напротив. Взял часть листов, пробежался взглядом, что-то пометил пальцем. И они замолчали. --- Первые полчаса работали молча. Только шелест бумаги, скрип пера, дыхание. Тишина была не неловкой, а какой-то... наполненной. Будто между ними не пустота, а что-то живое, теплое, что не требовало слов. Лукас то и дело ловил себя на том, что смотрит на Дилюка. Украдкой, краем глаза, стараясь, чтобы тот не заметил. На его руки — уверенные, спокойные, быстро перебирающие листы. Длинные пальцы, четкие движения, никакой суеты. На профиль — четкий, красивый в свете одинокой лампы. Тени ложились так, что скулы казались острее, а глаза — глубже. На красные волосы, которые в полумраке действительно казались почти черными, только при движении вспыхивали рыжим. Отводил взгляд. Снова смотрел. Дилюк делал вид, что не замечает. Но Лукасу казалось — краем глаза он видел легкую улыбку. Чуть заметное движение уголков губ. Или показалось? — Как Глаз? — спросил вдруг Дилюк, не поднимая головы. — В смысле? — Работает? Получается договариваться с ветром? Лукас задумался. Хороший вопрос. На самом деле хороший. — Получается, — ответил он медленно, подбирая слова. — Иногда. Когда не думаю об этом. Если начинаю контролировать, если слишком стараюсь — все ломается. Ветер уходит. А если просто... чувствую, не напрягаясь — тогда получается. — Анемо не терпит контроля, — кивнул Дилюк. — Ты понял правильно. — Вы так и не объяснили тогда, — Лукас отложил перо, повернулся к нему. — Как это — договариваться, а не командовать? Я все время пытаюсь понять, но... Он замолчал, не зная, как сформулировать. Дилюк поднял глаза. Посмотрел долго, изучающе. Потом отложил свои бумаги и подался вперед, опираясь локтями на стол. — Ветер — это свобода, — сказал он. Голос звучал тихо, но каждое слово падало четко, как капли в тишине. — Ты не можешь загнать свободу в рамки. Не можешь приказать ей. Только предложить направление. Намекнуть. Попросить. А она решит — соглашаться или нет. — Как люди, — вырвалось у Лукаса раньше, чем он успел подумать. Дилюк задержал взгляд. На секунду дольше, чем нужно. В глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли одобрение. — Как люди, — повторил он тихо. Повисла пауза. Странная, тягучая, наполненная чем-то, чему Лукас не мог найти названия. Воздух между ними будто сгустился. Глаз на поясе нагрелся — предупреждающе? согласно? Лукас не знал. Он смотрел на Дилюка и не мог отвести взгляд. А Дилюк смотрел на него. Просто смотрел. Без обычной непроницаемости, без маски начальника. Просто — человек на человека. — Ты знаешь, — сказал вдруг Дилюк, — за все эти годы ты первый, кто задал такой вопрос. — Какой? — Не "как сделать, чтобы ветер слушался", а "как договориться". — Дилюк чуть наклонил голову. — Это важно. Это значит, что ты чувствуешь стихию, а не пытаешься ее подчинить. Лукас почувствовал, как щеки теплеют. От похвалы? От взгляда? От близости? — Я просто... — начал он и осекся. — Я просто не умею командовать. Никогда не умел. — Я знаю, — ответил Дилюк. И снова повисла тишина. Но теперь она была другой — мягкой, почти интимной. Ветер за окном стих, будто прислушиваясь. --- Они закончили через час. Лукас сложил последние бумаги в стопку, потянулся, хрустнув спиной. Дилюк наблюдал за ним из-под ресниц — не скрываясь теперь, открыто. — Поздно уже, — сказал Лукас, вставая. — Спасибо за помощь. Вы могли бы спать, а вместо этого... — Не мог, — перебил Дилюк. — Что? — Не мог спать, — повторил он, тоже вставая. — Знал, что ты здесь. Сидишь, работаешь. Не мог уснуть. Лукас замер. Эти слова... они значили что-то. Что-то большое. Но он боялся понять что именно. — Проводить? — Что? — Проводить тебя до дома, — Дилюк обошел стол, остановился рядом. — Ночь, мало ли. В городе не всегда безопасно. — Я... ну, если вам не сложно... — Не сложно. Они вышли на улицу. --- Мондштадт спал. Город, который днем шумел, кричал, смеялся и торговался, сейчас замер в темноте, укрытый ночью, как одеялом. Фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени на мостовую. Пламя в них подрагивало от ветра, и тени танцевали, оживали, сплетались в причудливые узоры. Ветер — настоящий, мондштадтский — гулял по пустым улицам. Он гонял сухие листья, шептался с вывесками, играл с флагами, которые днем гордо реяли над площадью. Где-то вдалеке лаяла собака, перекликались запоздалые гуляки — голоса доносились приглушенно, будто из другого мира. Они шли рядом. Молча. Лукас чувствовал тепло Дилюка даже на расстоянии — плечо почти касалось плеча, рука висела в опасной близости. Или это Глаз грелся? Он уже не понимал. Внутри все смешалось — усталость, странное волнение, предчувствие чего-то важного. Мостовую пересекали полосы света от фонарей. Они шагали через них — из темноты в свет, из света в темноту. Лукас считал шаги, чтобы отвлечься. Не помогало. — Ты изменился, — сказал вдруг Дилюк. Голос в ночной тишине прозвучал громче обычного. Или просто Лукас так остро его слышал? — В смысле? — За эти месяцы. Стал увереннее. Смелее. — Дилюк смотрел вперед, на темную улицу. Профиль его четко вырисовывался на фоне тусклого неба. — Помню, как ты в первый день трясся надо мной. Боялся слово сказать. Руки тряслись, взгляд бегал. Лукас усмехнулся. — Я до сих пор иногда боюсь. — Знаю, — Дилюк повернул голову, посмотрел на него. — Но уже не так. От этого взгляда внутри что-то перевернулось. Лукас отвел глаза, уставился на мостовую. Камни были старыми, стертыми тысячами ног. — Вы просто привыкли, — пробормотал он. — Привык, — согласился Дилюк. Они прошли еще несколько шагов. Фонари оставались позади, впереди темнел переулок. — Привык, что ты рядом, — добавил Дилюк тише. — Настолько, что когда тебя нет — чего-то не хватает. Лукас споткнулся. Буквально — зацепился за выступающий камень и чуть не упал, взмахнув руками. Дилюк среагировал мгновенно — подхватил под локоть, придержал, не дал рухнуть на мостовую. — Осторожнее. — Спасибо. Они замерли. Рука Дилюка все еще сжимала его локоть. Теплая. Сильная. Пальцы чуть сжаты, но не больно — надежно. Лукас поднял глаза. Дилюк смотрел на него. В темноте его глаза казались почти черными, но в них горели отблески дальних фонарей — золотые искры на дне. — Что вы сказали? — прошептал Лукас. — То, что ты слышал. Пауза. Ветер стих. Совсем. Будто затаил дыхание вместе с ними. Листья перестали кружиться, флаги замерли на древках, даже собака вдалеке замолчала. — Я... — Лукас сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не понимаю... — Понимаешь, — Дилюк чуть наклонил голову, не отпуская его руку. — Ты все понимаешь. Просто боишься поверить. Правда. Чистая правда. Лукас боялся. Боялся, что ослышался. Боялся, что это сон. Боялся, что если поверит — все рухнет. Он молчал. Сердце колотилось где-то в горле, отдавалось в висках, в кончиках пальцев. Внутри все дрожало — то ли от страха, то ли от надежды, то ли от ветра, который снова начал подниматься где-то глубоко. Дилюк отпустил локоть. Но не отошел. Остался рядом — так близко, что Лукас чувствовал его дыхание. — Я не требую ответа, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, но в нем появилась нотка, которой Лукас никогда раньше не слышал. Уязвимость? — Не сейчас. Просто хотел, чтобы ты знал. — Знал что? — выдохнул Лукас. — Что ты мне небезразличен. Больше, чем должен быть. Больше, чем я планировал. Дилюк смотрел ему в глаза. Спокойно. Открыто. Без маски, без брони, без своей обычной непроницаемости. Впервые за все время Лукас видел его таким — живым, настоящим, почти беззащитным. Земля уходила из-под ног. Или это ветер подхватил? — Я... — начал Лукас и осекся. Что сказать? Что он тоже? Что думает о нем постоянно? Что считает дни до встречи? Что ветер внутри поет только когда Дилюк рядом? Что просыпается утром и первым делом ищет взглядом красные волосы? Что засыпает с мыслью о нем? Слова застряли в горле. Их было слишком много, и все они казались неправильными, недостаточными, глупыми. — Молчи, — Дилюк коснулся его щеки — легко, кончиками пальцев. — Просто молчи. Ладно. Лукас кивнул. Совсем чуть-чуть. Дилюк наклонился ближе. Лукас зажмурился. Поцелуй был легким — почти невесомым, пробующим. Дилюк касался его губ своими, будто спрашивал разрешения. Будто говорил: «Можно? Ты хочешь?» И Лукас ответил. Неумело. Робко. Дрожаще. Но ответил — потянулся навстречу, приоткрыл губы, впустил это тепло. Ветер вокруг них взорвался. Теплый, сильный, счастливый — он закружил их в водовороте, поднял в воздух сухие листья, закрутил их в диком танце. Растрепал волосы, заставил фонари качнуться, распахнул где-то ставню — хлоп! — и понесся дальше, разнося по городу весть о том, что случилось. Дилюк отстранился первым. Усмехнулся — широко, открыто, так, как Лукас никогда не видел. — Твой ветер, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Мой, — выдохнул Лукас. И улыбнулся в ответ. Они стояли посреди пустой улицы, и ветер пел вокруг них. Глаз на поясе Лукаса светился ярко — впервые так ярко за все время. Серый камень пульсировал теплым светом, отражаясь в глазах Дилюка. Дилюк смотрел на это свечение, потом снова на Лукаса. Взял его руку — ту, что была ближе к Глазу — и поднес к губам. Поцеловал костяшки. Легко. Почти невесомо. — Я провожу тебя до дома, — сказал он. — А дальше? — А дальше — завтра. Завтра будет новый день. — И что в нем будет? Дилюк посмотрел на него. Долго. Тепло. — Все, что ты захочешь. Они пошли. Рука в руке. Ветер провожал их, шептал что-то ласковое, затихал за спиной. --- У дома Лукас остановился. Старая дверь, облупившаяся краска, знакомая с детства (с чужого детства?) лестница. Все как обычно. И ничего как обычно. — Спасибо, — сказал он, поворачиваясь к Дилюку. — За сегодня. За все. Дилюк смотрел на него. В свете одинокого фонаря его лицо казалось мягче, чем обычно. Тени не прятали, а подчеркивали — усталость, нежность, что-то еще, чему Лукас не мог подобрать названия. — Спокойной ночи, Лукас. Он не уходил. Стоял и смотрел. Лукас сделал шаг вперед. Сам. Поднялся на цыпочки и поцеловал Дилюка сам — быстро, робко, в уголок губ. — Спокойной ночи, — прошептал и нырнул в дверь. Внутри, в темной прихожей, он прижался спиной к двери и замер. Сердце колотилось. Глаз горел. Ветер за окном пел — ту самую мелодию, которую Лукас слышал в детстве? В прошлой жизни? Просто где-то глубоко внутри? Он сполз по двери на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Что это было? — прошептал в пустоту. Но ответа не требовалось. Он знал. Он просто не мог в это поверить. --- На улице Дилюк стоял еще долго. Смотрел на темное окно, за которым зажегся свет, потом погас. На дверь, за которой скрылся Лукас. На ветер, который все еще кружил у порога, не желая уходить. Ветер трепал его волосы, но он не замечал. Улыбка все еще жила на губах — непривычная, давно забытая. — Лукас, — прошептал он в тишину. Имя отозвалось теплом в груди. Он развернулся и пошел обратно в таверну. Медленно, не спеша, вдыхая ночной воздух полной грудью. Завтра будет новый день. А сегодня... Сегодня ветер в Мондштадте пел о чем-то новом.