Чаю? Супа? Меня?

Сенджу Тобирама считал себя воистину грешником, пусть даже его дед служил при храме, а он маленький часто посещал его обряды и подносил дары божествам. Вот и приходя к Учихе Мадаре, по доброй воле, вознося его лик подобно богу, он совершал свою службу. Хараи — омывал себя он под потоком душа, чья холодная струя смывала сомнения, даря свежесть и готовность. Синсей — приносил себя он в жертву тому же богу, Мадаре, чьё имя он не смел шептать при нём же. Норито — уходя, он молился, молился и надеялся, что когда-нибудь его грехи окупятся и перестанет он служить.

***

Узкая-узкая талия и полные груди, а на светлой её голове лежала тяжёлая ладонь, стискивая пшеничные волосы у корней. Она причмокивала и ласкала себя, возложив хрупкую руку на крепкие бёдра мужчины. Она ублажала, ублажала до седьмого пота ртом того, кто был между ними, а Тобирама смотрел, смотрел на его руку в золотых прядях, а другая — на его бледном бедре. На пике он глухо застонал, стиснул Тобираме ягодицу, а значит, скоро развернёт его на этом диване, надавит ласково на поясницу, будет брать не менее нежно и продолжительно. А женщину, имя которой Тобирама даже упоминать не хотел, вертя на языке — иначе от горечи не отплюётся никогда — её Мадара будет целовать. Тобирама тоже её целовал, в самый первый раз когда ввязался в эту авантюру, он целовал её страстно, она отвечала более порывисто, но дальше этого не пошло. Какой Мадара на вкус? А губы его? Целуются и занимаются оральным влюблённые, у этой пары всё было, но что тут делал Тобирама? Продолжалось это год, когда он попал на практику в их отдел. Как началось тем вечером под Новый год, так и продолжалось по сей день. Ах, да, на носу сессия и Новый год, может, пора бы начать новую жизнь? Тобирама знал, что чудес на Новый год не бывает, всё это маркетинг и надежда для отчаянных. Маркетологом, жертвой маркетинга и отчаянным, он пока не был. Он студент на последнем курсе судебной экспертизы и, вообще-то, из приличной семьи, в которой отец его крупный землевладелец, старший брат прокурор, в друга которого он безответно влюблён. Зато спал, просто спал с ним, проводя хоть какое-то совместное время, он вклинился третьим лишним между влюблёнными. Бог любил троицу, но их ли это случай? Тобирама приходил сюда сам. Мадара никогда ему не писал, никогда не звонил и никогда не звал — отвечал, брал трубку и в гости принимал. Учиха даже не сохранил его номер, а девушка его подписана «госпожа». Он узнал это, когда Мадара обронил телефон по квартире и попросил позвонить. Тобирама набрал, а дефолтная пищалка входящих привела его под диван, там он и подобрал смартфон, на экране которого отображались голые цифры без имени — цифры Тобирамы. Вот он и был цифрой сейчас, под числом тройка, безымянный и лишний. Мадара брал его всегда со спины, наверное, лица видеть не хотел? Был нежен, обходителен и делал слишком приятно, слишком приятно для чужого человека, кто даже номера его не сохранил. С заботой шептал ему на ухо нежности и, когда девушки рядом не было, он чмокал Тобираме шею, щёки и упоённо вдыхался его запахом. Так обычно делают влюблённые. Но вряд ли, в Тобираму. Всегда горестно вздыхал, когда нужно было отрываться, словно делать этого не хотел, ибо девушка уже несла с кухни им по банке пива. А как-то раз, Мадара сидел на кухне, подогнув ногу на табурете, курил по-грустному. Это когда форточку не отворяют, желая задохнуться в никотине, от удушающих мыслей тоже. — Что-то тревожит? Мадара тянул паузу, словно у него впервые в жизни спросили об этом, не зная как реагировать, он молчал. Потом посмотрел на Тобираму, проникновенно и нечитаемо, повернулся к серому пейзажу, выдохнул из лёгких не менее серые колечки дыма: — Да нормально всё. А потом они выпили, так как девушка задержалась, а без неё они этим не занимались. Тогда всё оказалось не нормально. Будни госслужащих всегда не нормальные, особенно у следователей по особо тяжким, каковым являлся Мадара. Тобирама сам знал и понимал — учился он на криминалиста. Говорил он, что висяков и глухарей час от часу меньше не становилось, а мир жесточал и жесточал, а Мадара не успевал, как и не мог влиять на некоторые вещи, потому приходилось адаптироваться, даже если ему противно. Вот ему и грустно, немного, а поделиться не с кем — это не Мадара сказал, Тобирама сделал выводы. — Я помогу, отучусь и вместе разгребём. — Тобирама смотрел вниз от смущения, подрагивая ресницами, он мял края своей рубашки, — а сейчас, хочешь сварю тебе чаю? Или супа? Тогда показалось, Мадара впервые в жизни получил такую бескорыстную поддержку — увидели в нём не партнёра по сексу, а человека, родную душу — будто слова Тобирамы ледоколом снесли толстые льдины, взгляд его ожил и потеплел. Только родная душа могла выслушать не осудив, безвозмездно предложить чая и супа, а сверху доложить поддержку. Он отставил банку тёмного солодового, посмотрел прямо в глаза, выражение его смягчилось, а уголки губ его приподнялись — так он не улыбался даже своей девушке. Может, ему нашлось забавным наивность Тобирамы. Потому что женщина его отпетая прокурорша, а он следак, чей жизненный опыт соврать не даст, что в жизни недостаточно чая или супа, порой — поддержки тоже. Но ему искренне понравилось, ведь Тобирама был светлый и чистый, за исключением соучастия в групповушке. В остальном, он со светлыми прядями, со сливочной кожей и всегда в белом, или сером — для контраста. А Мадара всегда в чёрном и строгом. Он потянулся к нему рукой, двинулся корпусом вперёд, а что хотел сделать — останется неизведанным, потому что девушка вернулась. Тобирама сюда сам пришёл — сам уйдёт. Мадара ласково поднял подбородок девушке, потянул её на себя, поцеловал и повернулся к Тобираме. В глазах читалось ленивое желание и светилось обожание — влюблённые ноты? Сенджу посчитал, что это искра возбуждения. Мадара достал презерватив с тумбочки, без возни разорвал зубами упаковку и отработанным движением натянул на себя. Обхватил он бережно Тобираму, дрожал при этом, прижимая к себе, словно это последняя ловушка, из которой нужно выбраться. Сенджу остановил его кулаком в грудь, на что получил недоумённый, заплывший взгляд, оттолкнул, подскочил, оделся наскоро, а обуваться пришлось на лестничной площадке. С невероятно будничным сожалением заметил, что кипельно-белые кроссы запачканы, что успел вляпаться в дерьмо, стоило бы отнести в химчистку, вот о чём он подумал. Пошарил он по карманам в поисках ключей и телефона, а обнаружив, он выдохнул, раз уж всё при себе, больше ему находиться здесь было незачем. Вытащил он мобильник, открыл контакты, добавил в чёрный список имя — вслух которого он никогда не произносил — и удалил номер, который наизусть запомнить не успел, и слава богу. Ему это не надо, чтоб от зубов отскакивало. Учиха любил её, а Сенджу любил Учиху. Тобирама ушёл. Что логично.

***

— Тобирама, за успешную сессию, поздравляю! — аквамариновые голубые глаза завидев пепельную макушку издали, оказались рядом, — а мне поможешь? — Лучший на своём потоке и просит помощи, — усмехнулся Сенджу, хмурясь, потому казался возмущённым; толкнул он собеседника в плечо, чтоб на повороте он врезался в стену, — с чем? — По криминологии, подтянешь? Вот эти все методы расследования преступлений «и т.д и т.п», — он улыбнулся, немного принимая неловкий вид, когда всё таки стукнулся об стену, — а я же больше по конституционке да фундаменталке. Они пересекались на общих парах — имея одну базу — адвокаты и правда, больше по правовым дисциплинам. Ноа высокий, дружелюбный парень, чей голос кутает бархатом, а контраст синих глаз с каштановыми волосами редок по природе, он перед Тобирамой слегка лукавил. Он был хорош во всём, но по какой причине завирался, выяснять он не стал, условились о времени на сегодняшний вечер у Тобирамы и разошлись. Они были хорошими приятелями, может, потому что Сенджу ощутил в нём что-то знакомое от старшего брата — из-за светлой энергетики и харизмы — но Ноа был стабильный и не такой наивный, как Хаширама, был скромен и никогда не зазнавался, возможно, из-за этого принижался?

Прошло шесть дней, как Тобирама заблокировал и стёр Учиху не только из справочника, но из жизни. Он не позволял себе думать о нём. Разум немного затуманен от чувств, но влюблённость влюблённостью, а холодных мозгов он не растерял, потому принял решение без соплей и драмы; прагматичному и не питающему иллюзий, ему сейчас стоило сосредоточиться на учебе и делах. Может, скучал. На Тобираме был безразмерный худи, весь белый, он ниже ягодиц, а под ним — домашние шорты, и дожидался он так Ноа. На лекциях и в целом, в повседневной жизни, не обходился Тобирама без очков, в чёрной и строгой оправе, чей мягкий квадрат идеально подчёркивал его острые пропорции. Выглядел он в них довольно строго. Как выражались девушки с потока, горяч и соблазнителен, прямо сексуальный ботаник, со слишком высоким проблеском интеллекта в глазах, потому трахать никого из этих девушек в туалете бара он не будет, даже если снимет эти самые очки. Писк дверного звонка раздался параллельно таймеру на плите, обозначая, что и гость на месте, и суп на подходе. — Иду! Сек! — крикнул он, снимая кастрюлю с плиты. — Тобирама быстро обошёлся с бытом, добежал до входной двери, отперев её, он начал стеснять с коврика лишнюю обувь. — Долго перелся…ты? — Тобирама ошеломлённый, поправил скользящую вниз вместе с выражением лица оправу и, застыл. Когда Тобирама предстал в дверном проёме, Мадаре показалось, что перед ним богиня, а он богохульник, у которого перехватило дыхание и дёрнулись жилы в паху. Так он выглядит в буднях? В буднях вне его жизни. Слишком домашний, уютный, красивый. Сексапильный в этих очках и худи, словно с чужого плеча. Но взгляд циничный, холодный, стоял исходя равнодушием — крайне обаятельный нахал, так и хотелось Мадаре сковать его наручниками, засунуть в рот ему дуло пистолета — если будет сопротивляться — и закинуть к себе в багажник, как раз, приобрёл машину побольше. Увезти в лес, в свой недавно прикупленный загородом коттедж и, держать его там и не выпускать. Трахать, безусловно, нежно. С его согласия, конечно, даже договор готов заключить, заверив у нотариуса. — Заблокировал меня? Ха. Мадара. Это он пришёл спросить? Как-будто ему вообще было до него дело, как-будто звонил, писал или искал встречи с ним — Тобираме этот визит не понравился. Но нравился Мадара. Выглядел он усталым, разбитым и обеспокоенным. Нервозным и измождённым, будто грузил себя все эти дни глубокими раздумьями. — Нашёл меня как? — вопросом на вопрос, лучшая тактика. Глупый вопрос, он может и не такое. Ну пробил он адрес, ну пришёл он к нему домой, Мадара и не такое совершал. Преступники, на чей след он выходил более изощрёнными методами вне страны, подтвердили бы. Но Тобирама не преступник, немного грешник, но не преступник, которого нужно выслеживать и ломиться к нему домой. — Ты пропал. Я обидел тебя чем-то? — взволнованно спросил он, хватаясь за входной косяк до побеления костяшек. На этих его костяшках всегда кровавая корка, он не пренебрегал рукоприкладством выбивать дерьмо или явки с повинной, даже просто из подозреваемых. Как и не пренебрегал выяснять отношения с коллегами, этими самыми кулаками. Мадара как обычно мрачный, небритый, с пролёгшими тенями на лице, не в своей форме, а в узких брюках и практичной чёрной бомберке, а на ней — долгоиграющий шлейф дорогого одеколона, с осевшим запахом сигарет и терпкого кофе на плащевой текстуре, чей аромат присущ коммерческому сорту зёрен низкого качества из автоматов. Тянуло к нему безумно, к этому диковатому и наглому грубияну, зазнавшийся, смотрел он на всех свысока, а Тобирама умел держать себя в руках. Но хотел держать в руках член Учихи. Тобирама голову на плаху ставит, что уверенность и надменность Мадары подкреплены не его огнестрелом под сердцем, а членом между ног, чей размер позволял ему вести себя столь высокомерно и заносчиво, иначе не объяснить его харизму и успешную карьеру, где признанный всеми, стал он первой акулой, не имея себе равных. Вкупе со стойким хладнокровием, тонкой чуйкой и с глубокой верой в свои идеалы и принципы, он раскрывал самые сложные, безнадёжные и тупиковые дела, не только в свой стране, но ездил также в другие, справлялся и возвращался — дело времени. Благодаря нему преступность сократилась и нагрянул относительный порядок. Его боялись и уважали не только коллеги, но и весь преступный мир — вводил в ужас Учиха Мадара именем своим одним, а Тобирама им восхищался, не только как мужчиной — как невероятно профессиональным следователем — и равнялся на него. Если член большой, то и мир его, Тобирама так считал. Может, потому, таская такой габарит меж ног день ото дня, колени его болели? А то жаловался Мадара на погоду и возраст. Самый важный атрибут Мадары, помимо его вечных перчаток — которые сейчас он не натянул — и уставших глаз — плотно затянутая кожаная кобура на широкой груди, где покоился его табельный огнестрел, табельный, с которым, Тобирама готов поспорить, Мадара даже спал. Учиха вообще был непритязателен до сущего, он не предъявлял высоких требований к условиям жизни или еде, но был до одури придирчив к себе, качественным вещам и хорошему алкоголю. Мог ночевать на работе или в машине, там же храня одинаковые лонгсливы — от чёрного оттенка до темнее чёрного — чтоб переодеться в свежее на ходу и опять на работу, в раздевалке которой холодный душ и паршивый кофе из аппарата. Любимую и ненавистную одновременно, ибо любил больше всего помогать он людям, но больше всего ненавидел преступность любого рода. Может, посчитал преступлением, когда Тобирама не объяснился и пропал с радаров? А как ещё уходить из жизни тех, от которых в принципе уходить не хотелось, а хотелось делить с ними эту самую жизнь? Там не получилось бы сказать, мол, спасибо за пиво, очаг и твой член гостеприимный, хорошо посидел на нём — и махнуть рукой. Тобирама наоборот, трепетал перед комфортом высокого уровня и всего тёплого до своего сердца и тела. Мадара увы, ни то, ни другое. Но сердце он волновал. Как и тело. — Нет, я… — Я сказать кое-что хочу… — Мадара ступил за порог. — Тобирама, привет, — улыбчиво махнул парень ему, затем глянул изучающе на Мадару, — ой, здравствуйте. — Ноа, проходи. Вежливый Ноа Мадару не впечатлил, он ему загородил предплечьем проём, словно не хотел подпускать к Тобираме, при том сверлил взглядом, хищным, неприязненным, которым одаривал исконно уголовников на допросе. Тобирама утянул Ноа под локоть в гостиную. — А это кто? — озираясь по пути на Мадару шепнул он, то и дело, поправляя спадающую лямку рюкзака. — Так…никто, будешь чаю? Суп? — поддев очки спросил он. — Тебя! — выпалил по-ребячески Ноа, звонко хохоча, бросил в Тобираму подушку. — Такой эротичный в очках этих. Ноа разговаривал с лёгким акцентом, чья хриплость выдавала в нём смешанную кровь, помимо глубоких, синих глаз. — Господи Ноа…бардак устроишь — будешь драить! Или тебя отодрать? — Тобирама пульнул в него подушку обратно, нарочно со всей силы, вызвав этим болезненное шипение. У парней оно всегда так, на самом деле, на потоке юрфака и не только, с этими их гейскими подколами, типичная мужская дружба двух студентов, которых драли без подготовки и смазки все преподы по всем предметам — чисто нервы распустить. Тобирама ни на минуту не забывал о госте, незваном, который ошивался возле порога. Но понял поздно, что с другом они кричали слишком громко. Что сказать? Что он не видит более причин для их встреч, грязных и порочных, потому им пора прощаться, но за визит спасибо, я в порядке, без обид, всего хорошего. Вполне логично, так и скажет, без сантиментов и по сути. Репетируя и почти дойдя до Мадары, он услышал громкий хлопок, а когда дошёл до прихожей, застал там его запах, запах тяжёлых смен, пачулиевого пара и табака. «Никто?» — Блять! — хлопнул Мадара небрежно дверью машины, а прежде испинал колёса грубыми ботинками. «Тундра», габаритная и бесконечная, прямо как амбиции в начале его карьеры, она выдержала очередной психоз и даже не качнулась. Добротный чёрный пикап буквально перевозил всю его жизнь:шмотки, боксёрские перчатки, ящик тёмного пива, бита, оружие, — к холодному он тоже тяготел, в целом, любил ножи ручной работы — и всякий хлам по работе, где-то даже завалялись улики, изъятые и забытые, попахивало сокрытием, но это же Мадара, он спал с прокуроршей. Когда-то прокурором был Хаширама. Мадара терпеть не мог прокуроров, но любил друга. Между прокураторой и следствием идёт война. Очевидная неприязнь между этими ведомствами возникла не сегодня. Уже добрая традиция подраться меж собой, вечно недовольные прокурорушки, контролировали, надзирали, кидали в нос папки даже с закрытыми делами, что роняло показатели и вообще, в каждой дырка затычка. Но Хаширама не был таким, хоть они и дрались частенько. Однажды, в порыве яростной разборки, Мадара в упор стрелял в него, хоть и холостыми, но мышцы Хашираме разорвало таки из-за пороха, о чём Мадара сожалел конечно, но не извинился. А с нынешней он нашёл свой подход. Вынужденно. Спал с ней и с Тобирамой, с той и с этим — когда-то, отныне ни с кем, но любил из них только одного человека, но видимо, это уже не важно. Мадара зубами выцепил из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил в собственном салоне, чего не позволял ни себе, ни пассажирам, даже родному младшему брату, любимому и единственному. Он судорожно втянул никотин, посидел уткнувшись лбом в подушку безопасности и вцепившись пальцами в руль, он немногим успокоился, завёл замок зажигания, дал газ в пол, и, с агрессивным визгом мотора нервно вырулил из тесного района Тобирамы.