Чаю? Супа? Меня?

Мадара нажрался по-скотски и не доехал до дома. Свернул с горной дороги и уничтожил ящик пива, отвратительно тёплого и проблематично пенистого — зато нефильтрованного — пачкая и себя, и салон в машине, дном которой зацепил булыжник. Судя по звуку — пробило, а Мадаре пробило дно из-за злости — какого Тобирама вообще творит? Машина высокая, но задело, самооценка Мадары ещё выше — тоже задело. В кустах, по нужде, где-то обронил он телефон — но пока об этом не подозревал — а после растянулся на ещё не нагретом капоте, ибо солнце хилое. Без связи, с похмелья, встречая утро на извилистой трассе, где по молодости они с Хаширамой дрифтовали на своих первых машинах: он скучал по другу. Вид, воздух и воспоминания здесь самые лучшие, а вот мысли — паршивые. Мадара думал о Тобираме. Он крепкий и прожжённый, но без закуси и на пустой желудок, дало в голову уже после пятой бутылки. Развезло по-свински, потому хотел пьяный, с этой же горы, доползти на раненой машине до Тобирамы. Благо, не завелась, видимо, зацепило сильно, а Мадару — ещё сильнее. «Ебётся наверное сейчас, ха» с этими мыслями он отрубился прямо за рулём. Проснулся, а мысли не ушли, сменились на «нужно ему позвонить…а, я же в блоке». Неужели, завёл себе другого, потому его теперь игнорил? Спал с ним только, получается. Мадара тоже, но считал, что не просто спал, а спал и…ему надо было объясниться. С женщиной черту он проставил, приобрёл дом, съехал с той квартиры, чьи стены хранили стоны и уют их встреч — уже жить там не моглось — и за ним оставалось только поговорить с Тобирамой, неужели не успел? Он бы ему всё объяснил. Руки потянулись общупать карманы, а ноги подскочили пошарить по салону, но телефона не нашлось. Зато дно оказалось целым, просто бензин кончился:машина была из крепких. Он достал из багажника герметичные алюминиевые канистры, каждый по десять литров, заправил свою «Тундру», чьи аппетиты соразмерны её габариту. Домой нужно было, смыть немой крик души, потом за новым телефоном и симкой. Интересно, протрезвел он уже? Сколько там промилле допустимо? А, не важно, у него ксива с погонами, табельный тоже на месте, у бока, под сердцем. Не у Бога, и то хорошо, потому ощущал себя богохульником из-за фантазий о Тобираме. Похапал он целебного, горного воздуха всем нутром, и, готово, уже кристаллически трезв, ибо лишённый аллергенов и пыли. Уже почти Новый год, сегодня Рождество, а снега нет. Как и не было настроения, сигарет, телефона и номера Тобирамы. Но он помнил его номер наизусть, хотя не помнил даже собственного.

***

— Эй, — пробубнил юноша, пиная сонно ногой второго по бедру, — телефон гудит. — Будильник твой, — ответили ему бодрее локтем в диафрагму, — экзамен. — Да бля-я-я, — пронудели страдальчески, — уже полдень! Сборы стояли на всю квартиру, пожелания удачи наряду с проклятиями о шуме канули в них же. Тобирама дотягивал Ноа до вечера, чтобы не позорился на зачёте, а не надо было; он всё знал, зато проспал, так как рубились всю ночь в приставку. — Возьму твою тачку? — с мольбой в голосе проговорил он, — от своей ключи не найду. — Бери-бери, — кутаясь в одеяло, Сенджу создал кокон, — не лихачь, первая моя. Люблю её. — Милфочку твою не погублю, — пакостно ухмыльнулся Ноа. — Она Акула, запомни, — недовольно буркнул он, жестом то ли угрожая, то ли отмахиваясь, — и вообще, легенда, понял. «Акула» — интимное прозвище. Та самая акула GT-R, синяя-синяя, синева которой, словно чернила, смешанные с разлитым в воздухе ночным спокойствием; любил он рассекать на ней под закатом, приспустив стекло, подставляя руку парному ветру, а тот ласкал и трепал, даря ощущение беззаботной молодости и свободы; увозила она в лучшую жизнь, в жизнь своей мечты… Очень трепетно он её любил, первая, как никак машина, равноценна первой снежинке на языке в три года, первому сексу — между прочим, в этой же машине — а как она рычит по-нервному…Стоило ему уложить ладонь на рычаг и едва дёрнуть, давя на газ, она уже заводилась с пол-оборота… Его «Акула», Skyline, иначе говоря, цвета индиго, его любовь навеки, по крайней мере, вот уже пятый год как на ней, а может, просто закоснел к новизне. Тобирама был стабильным, приземлённым и моногамным. Касалось только машины? Вскипая от любви, он не заметил, как хлопнула дверь, а вибрация его телефона обласкала пах; его передёрнуло. Не разлепляя век, снял он вызов, лениво зажал аппарат между щекой и плечом, а из динамика обласкал голос:хриплый, густой баритон, мол, поговорить им надо, как он хотел бы его увидеть. Сенджу одёрнул с уха мобильник, глянул на дисплей, а там цифры чужие, зато голос знакомый — голос Мадары. Он не дослушал, не дал договорить, скинул и просто заблокировал. По-хорошему, поговорить, по-человечески распрощаться бы, но от человеческого в их отношениях мало что было, потому сойдёт и так. Мадара уже начинал раздражать. Неужели, так ему невмоготу присунуть, аж звонить начал? Дарить ему прощального секса не хотелось, хоть и Рождество, хоть и день рождения его скоро, а поговорить — ладно, но потом. Новогодние каникулы уже начались, ибо Сенджу всё сдал и сессия не была более обузой; как не была и всегда, учёба давалась ему гладко что в школе, что в университете. Хаширама, старший брат, звал его к себе, совсем на другой континент. Говорил, что помолвлен на девушке, чьей внешности Тобирама вживую не видел, только по фото да рассказам воображал себе, что она должно быть, хороший человек, брату другого не желалось. Друга бы ему хорошего, а не этого, эгоистичного Мадару, ценил ли он Хашираму? Вряд ли он считал его другом, а Хаширама считал, даже на другом континенте живя так считал. Даже после подлого ранения так считал, хоть и шумкой зарядил, но ранил. Ранил мышцы и сухожилия, но под ними — сердце и душу. Хаширама снялся с поста прокурора по собственному, вопреки попыткам высокопоставленных удержать его, а всё чтоб инцидент замяли и Учиху не дай бог, не отстранили, того хуже — не привлекли. Хрупкий эгоист, у которого эго хрупче соломинки, такого бы не выдержал. Хорош, зараза, во всём, но человек такой себе. Но больше всего Хаширама хотел сохранить их дружбу. Он надеялся, что время рассудит, дружба их возвратится, потому мосты он не сжигал — ушёл тихо и мирно — а строил, наводя новые мосты, всё с нуля в другой стране, поставив в ожидание дружбу, мол, когда-нибудь Мадара обернётся человеком, а по заводским настройкам он — конченое дерьмо. Это всё по-мнению самого Тобирамы. Тогда, ранее равнодушный к нему, младший Сенджу особенно невзлюбил Учиху. Но однажды, давно, Мадара отпустил ему школьную выходку, когда Тобирама в уличной драке, уж не вспомнит за что, поколотил его младшего брата. Изуна отправился на койку надолго, пропустив выпускной и экзамены. Мадара до паранойи любящий брата, был готов убить тогда за Изуну, но узнав, что это младший Сенджу, всю ярость он направил на Хашираму, мол, твой младший распустился, следи лучше. Тобирама считал, что он действительно виноват, потому извинился перед Изуной, совсем не кривя душой. Перед Мадарой — нет. Они дружили втроём, Хаширама, Мадара и Изуна, а Тобирама сам по себе — держался особняком. Учиха-старший поначалу пытался расположить к себе, уделяя навязчивое внимание, но холод и неприступность Тобирамы и шанса не дали проступить связи, хотя бы подобию приятельских. Ему по душе сложные пути — идя именно по витиеватым тропам можно прокачаться не слабо — а вот Учихи ему по натуре не нравились:Тобирама любил простых и несложных людей. Но вдруг, дурацкая практика и дурацкий Учиха, спустя время ставший таким притягательным, стёрли из памяти вообще все обиды, и вот, собственно всё. Ни обида за брата, ни презрение, ни собственное достоинство не помешали ему наслаждаться его членом, а потом вовсе, влюбиться. Так, какие планы на каникулы? Остаться дома и никакого Мадары, пока всё шло по маслу. — Успел, представляешь? — сказал Ноа; Сенджу узнал его по парфюму, потому как не услышал сквозь наушники вторжения. — А? — Тобирама поворачиваясь к нему, приспустил тугие, игровые наушники; с каких пор его квартира стала проходной? Он не заметил его возвращения, но вроде как, договаривались через мессенджер, что он заскочит, а Тобирама весь день провёл за компьютером. — Успел говорю, красные игнорил, — повторил Ноа, — штрафы прилетят. — Угу, спасибо, Ноа, — сарказм или искренне он благодарил — не понятно, — сдал? — Сдал, — Ноа отдалился на кухню и, прокричал оттуда, мол, сворачивай игру, — давай поужинаем. — Ты что-то взял? — крикнул ему в ответ Сенджу, — я ключи твои нашел, кстати, меж обивок дивана. Тобирама выключил компьютер, и жар нагретого до предела блока, напоследок обласкал его голую ногу. Откатившись на кресле, чьи колёсики крайне маневренные, принялся он кружиться. Вдруг, кресло его остановилось, а руки Ноа мягко опустились ему на плечи, требовательно сдавив, обозначая своё присутствие. — Я взял клубничный торт и kfc, — склонился он к уху, шепча, но быстро отстранился, — Рождество же. О, и правда, пряный аромат жареной курицы с нотками панировки, ударил по носу, желудок скрутило, аппетит пробудился, ибо Сенджу состоял на сегодня из одного кофе без молока и снеков. Тобирама считал вульгарной рождественской традицией, принятой только у парочек и влюблённых, устраивать ужин с этими тортиками с пышными сливками, громадными ягодами клубники и жареной курочкой. Они не пара и не влюблённые. Но от Ноа это нормально, он всегда воодушевлён на всякие задоринки, без задних мыслей. — Да ладно-о-о, — неверяще протянул Тобирама, озираясь то на Ноа, то на разложенные явства на журнальном столике, — как? Как ты добыл? Накануне же скупают всё? Ноа лишь пожал плечами, заговорчищески улыбаясь, мол, ну вот так. Хрустящая курица, а потом тортом заесть, и спать уже можно. — Тот мужик, — направил он бутылку пива на Тобираму, пытаясь что-то вспомнить, — где-то я его видел… — О ком речь? — поглощая курицу, для галочки уточнил Тобирама. — Гость твой, он же полицейский, да? Следак? — Ага. — Мадара мать его Учиха? — с озарением ойкнул он, прикрывая рот, будто раскрыл дело со сложным сюжетом. —Он, — невозмутимо ответил Тобирама. — практику мою вёл. — И как он? Чего приходил? «Как он в чём? В постели? В работе? Жестковат, но вкладывается со всей душой, и там и там». Учиха трахался долго и со вкусом, а работал ещё дольше и вкуснее. — Да там, — увиливая, отпил он пиво, — он крайне эффективен, всё раскроет. Если всё нормально делать, вообще никаких проблем. — Вот как, хотел бы я с ним поработать. Тобирама и сам горел этим когда-то, работать с ним. Наивный идиот, предлагал Мадаре поддержку, на что получил лишь снисходительную усмешку. Забавно сейчас об этом думать. — Ты близок к этому, — улыбнулся Тобирама, призывая чокнуться бутылками, — поздравляю. Дело за дипломом и всё, уже адекват…э, адвокат? Парни громко рассмеялись. Тобирама оправдался, что язык уже занемел, весь день молча играл, даже на тиммейтов не орал. Может, язык не слушался, ибо необременён контролем из-за благоприятной атмосферы, с другом всегда так было — развязно и безмятежно. Ноа, с кобальтовыми глазами, где обосновалось спокойствие океанских глубин, глядел на Тобираму безмолвной преданностью и с чем-то ещё, с чем на него прежде никогда не смотрели. Стало не по себе, но внутри что-то откликнулось на это тепло. — Спасибо, — чокнувшись, спустя глоток, потянулся он к Тобираме и обнял его, — какие планы на каникулы? Встанешь на доску? Может, покатаем вместе? Ох, сейчас тот самый бархатный сезон, с пухлым снегом и прозрачным воздухом, грех не принять такое предложение. Слишком он был близко; ему понравился этот уверенный хват на его плечах, нехарактерный для мягкого Ноа. Впрочем, он не обнимал Тобираму долго, отстранился, и, заглядывая в глаза, дожидался ответа. Означало то, что звал он к себе в гости, на свою малую родину, так как родом он из курортного города. Там его отец заправлял горнолыжным комплексом. — А что, я не прочь… — затем осёкся; стоило подумать, — но, я… — Ответь позже. — улыбнулся он, прихлопывая по плечу, — с Рождеством тебя. — С Рождеством. — вторил Тобирама, заливая в себя не только мягкость пшеничного лагера, но и дружеского тепла. Дружеского ли?

***

— Ублюдский заезд, — презренно цокнул Мадара. Фонила неспешная зима:первый снег, тишина и никого. Снежинки крутились-вертелись лихорадочно, прямо как ажурные бабочки трепетали, а бархатистый купол неба всё ронял и ронял их. Преодолев узкую арку, размером с бутылочное горлышко, он нагло припарковался на газон, так как мест не было. Вынул из-за пазухи он новенький смартфон, повертел в руках, но памятуя о блокировке, отложил он его на кресло. Заглушил мотор, и хотел он было уже выходить, но завидев знакомого на крыльце, обратно захлопнул дверцу. Знакомых. Вышел Тобирама, а следом его этот самый, рослый друг, как ещё его определить, Мадара не понимал, потому обозначил именно как «друг», сильно на это надеясь, но внутри заклокотала тревога. Он нахмурился, скрестил руки, вонзаясь в свои же бицепсы, от чего тугая кожа перчаток заскрипела и, откинулся на сидении. — Опа, снег? — возводя взор к небу, прищуриваясь, Тобирама подставил ладони, желая поймать кружевные снежинки. — Лучше языком, — хохотнул задорно Ноа, хватая резво ртом не очень-то стремительные снежинки; они очень вяло падали, надо было изловчиться и выворачиваться, чтоб словить наверняка. — А за шиворот не хочешь? — скептически съязвил Тобирама, мол, ну что за бред, климат грязный, не ешь отходы. — Ха, лучше тебе в трусы! Тобирама был в домашнем, потому за крыльцо не ступал, а Ноа давно уже носился по двору. Он зачерпнул скопившийся снег с перил, горсть вышла небольшая, но достаточно для снежка с убойной силой, главное — мощь броска и меткость. Катыш снега малый, но тугой. Тобирама подключил механику всего тела — включая вращения бёдер и плеч — замахнулся и метнул по двигающейся мишени — страйк. Тело ещё помнило, так как Тобирама был лучшим питчером на факультете, увлекаясь бейсболом ещё с детства; ему даже пророчили величие в спортивном мире, но душа тяготела к другому. Только он так умел, выработав свою уникальную технику подачи — быстрая, непредсказуемая, нечитаемая никем абсолютно — мяч его вращался, петлял, вилял, приводя к страйкауту даже с самым опытным бьющим у него же «дома», вынудив промахнуться в самый последний момент. Тобирама был лучшим. Снежок даже не размазался, а с чудовищной скоростью врезался в лопатку Ноа; тот, простонал, даже с ног сбился. Сенджу рассмеялся, но развёл руки в примирительных объятиях. Ноа подошёл, они поравнялись и стали одного роста; Тобирама на полголовы ниже, потому ступенька умерила разницу. — Ты убить меня хотел? — демонстративно обиделся Ноа. — Нет же. — улыбаясь, Тобирама потянул его на себя. Постояв так — обнявшись — Ноа отстранился, взял руки Тобирамы в свои, подвел ко рту и, принялся отогревать горячим дыханием, растирая оледеневшие ладони. — Ты замёрз, — заглянул Ноа в глаза, улыбаясь. — иди домой. Ноа был очень симпатичным. Симпатичнее Тобирамы, симпатичнее Хаширамы, симпатичнее Мадары, и вообще, всех на факультете. Сенджу не ценитель мужской внешности, но его глаза различали чёрное от белого. Рукам стало тепло, вдруг Ноа выпустил их, обхватил своими лицо Тобирамы, бережно. Его взгляд бегал по всему лицу — румяному и растерянному — и, закрыв глаза, он деликатно коснулся своими губами губ Тобирамы, дожидаясь реакции. Сенджу упёрся ладонями ему в грудь, но не отталкивая, наоборот, предвкушая продолжение. Ноа, сминая чужие губы, запустил мокрый язык и вот тогда, тёплая морская волна шаловливо лизнула ступни; щекотя, добралась она до кончиков пальцев рук, до шеи, до затылка, где она забилась штурмовым прибоем, но почему-то не задержалась внизу живота. Тобирама неуверенно ответил, а когда голова начала кружиться, губы Ноа пропали. — Ты подумай, ладно? — порекомендовал он, напоследок смахивая снежинки с пепельных прядей. Подумать не только о каникулах в горах он имел ввиду. Тобирама кивнул, задержав ладони на его груди. Он махнул вслед Ноа, который уже добежал до машины, а Тобирама поспешил домой. Холодно, хоть и поцелуй был согревающий. — Какого хера? — Мадара не возмутился, он был в ярости, потому даже рука поползла туда, где лежал пистолет. Он в гражданском, но огнестрел был небрежно заткнут за пояс — даже не за ремень или края джинс — а за боксеры, плотно прижатый резинкой к голой коже пресса, а рядом шла провокационная, тонкая дорожка чёрных волос, берущая след с лобка. Он даже не ощущал, хотя сталь мерзко раздражала прохладой кожу, но Мадара слишком горяч — во всех смыслах — чтобы акцентировать на этом. — Учиха Мадара…нет! — одёрнул он свою руку с пистолета, усмехаясь, — ты…ха…чокнутый псих… Он судорожно задышал, со всей силы зажмурился и вцепился в руль, пытаясь удержать ядрёную смесь гнева и ревности. Мадара так хотел пристрелить и закопать этого сопляка, и молился богу, чтобы родители его не были влиятельные, но бог не слышал его молитв, потому как, этот самый сопляк, выехал на спортивной машине последней модели. Если даже сам заработал, тоже не вариант — парень не простой. — Бог, мы так не договаривались, — с долей разочарования и сарказма ухмыльнулся он, — поганый мажор. Родители будут его искать — кучу бабок в это вкинут — всё это не имело смысла. Так цинично. Впрочем, Мадара так шутил. Если даже он трахал Тобираму, в чём он уже сомневался — так как поцелуй их походил на первый — Мадара убивать его права не имел. Если это вообще можно назвать поцелуем, так, дилетантский чмок от молокососа, у которого щетина едва пробилась. В этот момент Мадара провёл ладонью по лицу, понимая, что так и не побрился, хотя отмокал в ванной больше часа. — Теряешь форму, — выдохнул Учиха, сам себя упрекая. Тобирама лениво разлёгся на диване, повременив с уборкой, к чёрту, подумалось ему. Он собирался устроить игровой запой. Кулер запустился — лопасти вентилятора загудели — и подсветка неоном замигала. — Надо бы видеокарту обновить, в целом, всю материнку... — с этими мыслями он вошёл в игру. Ещё одно хобби — собирать компы. Мысли перебили стуком в дверь. Очень твёрдо. Есть же звонок, что за крайняя мера? Так обычно стучат соседи, обозлённые на шум, или полицейские, вызванные теми же обозлёнными соседями. — Ноа? Забыл что-то? — приговаривая, Тобирама отворил дверь. — Всего лишь я. — Мадара стоял с небрежно равнодушным видом, по крайней мере, старался так выглядеть. — Ты? — Впустишь? Они переговаривались через узкую щель, преградой была лишь дверная цепочка и выдержка Тобирамы. Кто из них первее сдаст позиции — интересно. — Зачем приходишь? Звонишь? — Поговорим? — Слушай, мне было хорошо с тобой, — Тобирама тяжко вздохнул, взъерошивая волосы, он натянул капюшон. — спасибо за секс и всё такое, но я больше не хочу продолжать эту связь… — Тобирама, прошу, поговорим… — Мадара приблизился, пытаясь удержать контроль, он подставил ногу в щель. — Очень надо. Сенджу смотрел на него какое-то время молча — закатил глаза — а рука справилась с цепочкой. — Идём на кухню, — пригласил он, кинув через плечо, — в гостиной бардак. Ступив за порог, Мадара вздохнул свободнее и, чуть не забыл разуться, так как профессиональная привычка — вламываться в обуви в чужие дома. По гостям он не ходил, одни обыски да шмоны проводил. Он не снял верхнюю одежду, не стянул перчатки и ступил за Тобирамой. Идя по мрачному коридору, внимание цеплялось за детали, забивая голову кучей информации:дверь в спальне заперта, гостиную тускло освещал монитор, на журнальном столике хаотично разместились упаковки из под еды и пустые бутылки. В груди засосало неприятно от осознания, что ранее Тобирама делил ужин с другим. Свою жизнь. — Чего ты хочешь? — Тобирама припал к кухонному гарнитуру; скрещивая руки на груди, он кивнул на стул Мадаре. Мадара предварительно направил стул напротив Тобирамы и, присел. Чего он хотел? Чтобы свидетели были разговорчивые — или чтобы вообще были — и, подозреваемые быстро кололись, а вот улики он хотел сложные, неочевидные, чтобы складывать их пазл за пазлом и соткать общую картину. Тобираму хотелось. Не пазл за пазлом, а сразу, но Мадара понимал, тут нужен методичный подход, шаг за шагом. Тобирама не дело, не свидетель и не подозреваемый… Он тот, кого хотелось вклинить в часть своей жизни уже давно. Хотел от него чаю. Супа. Тобираму. — Ты мне нравишься, Сенджу Тобирама. Очень. — Мадара смотрел уверенно, сидя расслаблено, он широко раздвинул колени, облокачиваясь локтями на бедра, а голос его низко вибрировал, — давай встречаться? Можем без секса. Если я тебе не нравлюсь, дай мне просто шанс. Прошу. Тобирама со скептицизмом охнул и по-показному усмехнулся, кривясь. Чёрт, что за реакция? Он даже мечтать не смел, а Мадара сидел у него на кухне и говорил всерьёз, видно по глазам и настрою. — Нравлюсь? — переспросил он, — с каких пор? — Со школы, полагаю, но ты вёл себя со мной по-скотски, — пустил он едкий смешок, — а когда пришёл на практику, как подступить не знал, ты же всегда относился ко мне прохладно и…ты…хм…ты понравился Мие и резко проявил ко мне внимание… — Чего? Прокурорше? Твоей девушке? Ну да, мы целовались поначалу… — Она не моя девушка, — отмахнулся Мадара, заламывая брови, — нас объединял ты. Ты нам нравился. В первый же день на тебя глаз положила…ха, застал же вас, сосались…больная дура, возомнила что ты парень её мечты…я предложил ей себя и…компромисс. — Чего…какой ещё компромисс? — Тобирама уже ничего не понимал, потому по-усталому провёл по лицу. — Я встал между вами. Сказал, что ты не по женщинам, ей хватило видеть, как я делал хорошо тебе. Эгоист? Возможно. Я боялся, что вы влюбитесь. — Мадара пожал плечами, мол, ну а что, — это была отчаянная попытка отгородить её от тебя, имея хоть какую-то связь с тобой…ну, мудак я, да…прости меня. Держать какую-то связь, ведь Тобирама всегда был отстранённым и не считался со взаимодействиями всякого рода, особенно с Мадарой. Потому не требовал от него ничего, принимая его условия, где он приходил и звонил когда сам считал нужным, совсем как кот, без хозяина и свободолюбивый. Думал, начнёт давить и настаивать, Тобираму это оттолкнёт, а если поцелует, начнёт ему писать, не дай бог, признается — уйдёт без возврата. Думать не смел о большем, но мечтал. — Что? — возмутился Тобирама, — да она…да ты! Чёрт, это было всё так странно…да ты не имел права вообще так распоряжаться! Я не знаю… — Виноват. — Чисто по-воински. Тобирама лишь хмыкнул иронично. — Она тебе нравилась? — В сексуальным плане — да. Не более. — Не в обиде? Тобирама помотал головой, мол нет, но так легко конечно он всё это с рук не спустит, ибо продолжал дуться и хмуриться. — Скажи теперь ты, Тобирама, — Мадара пронзал взглядом, хладнокровным, выводящим на чистую воду, — почему ты вообще ввязался в это? Почему ты… «Почему соблазнил тебя?» Стоило не забывать, что эта связь возникла из-за Тобирамы, как он думал. Он целовался с той женщиной, Мадара застал, а ему показалось весёлым устроить игру на троих. В итоге, Мадара ему так понравился, а вот девушка потеряла к нему сексуальный интерес. Посчитал, что Мадара и она прикипели друг к другу, заводя отношения… Так закрутилось… — Хах, то же самое…чтобы иметь связь с тобой, даже такую. — Тобирама прикрыл лицо ладонями, — ты…понимаешь, ты не можешь просто взять и предложить мне встречаться. — Что это значит? Я тебе тоже нравился? — Мадара оживился, даже вскочил с места, подходя к Тобираме, — как давно? — Точно не со школы. С практики. Не забыл, ты моего брата предал, Учиха, — Тобирама ткнул в него, держа дистанцию, причитал он строгим голосом, — просто спать с тобой одно, а вот отношения — другое. Будто родного брата предаю. Он из-за тебя на другой континент переселился и всё ждёт тебя, а ты даже не извинился. Не извинишься перед Хаширамой, и думать не смей о нас. Мадара перехватил его руку, сжал некрепко и слегка дёрнул на себя, чем выбил неожиданный, или волнительный вздох Тобирамы, и, заглядывая в глаза, одарил полуулыбкой. — Обещаю, я извинюсь перед ним, я правда каюсь, мне самому гадко. — глаза Мадары потеплели, говоря о друге, но за теплом крылась печаль, — думал, поздно уже, трусость, или гордость? Не позволяли мне переступить и извиниться по-нормальному…а он всё ждал меня, Хаши…если надо будет, я первым рейсом к нему доберусь и вымолю прощения стоя на коленях. — Эй, я не знал что ты настолько переживаешь, — Тобирама сочувствующе огладил его по груди, заметив, как Мадару пробило дрожью, — он тебя примет, ты знаешь. — Я люблю его, всегда любил. — виновато прошептал Мадара. — И он тебя. — Всё хорошо у него? — Ты сам всё узнаешь. — Тобирама смягчил строгое и хмурое выражение, так как улыбнулся. — Думал, я надоел тебе, потому ты ушёл… — шёпотом признался Мадара. — Ну почти. Я не хотел просто спать с тобой. — Я тебе правда нравлюсь? — какие-то наивные черты у него проступили, или то просто затаённая надежда. — Правда. — Тобирама прижался к нему, наконец, вдыхая его запах и укутываясь в нём; он забывался, — нравишься мне, Учиха Мадара. У Мадары заколотилось в груди, вены наполнились жизнью, а тело бросило в жар, и он обнял Тобираму что есть силы, но без удушающего. А Тобирама спрятался в крепких руках, и тогда проблемы и прочие перестали существовать. Он не знал, что в объятиях Мадары так надёжно. Невероятное ощущение… — Тобирама, ты не встречаешься ни с кем? — спросил Мадара припав носом к светлым волосам. Он отрицательно мотнул головой. — А тот парень? — Ноа? Друг. — Я видел, вы целовались. — А вот этого ты не должен был видеть… — Чёртов мажор тебе лишь друг? — Мадара содрогнулся то ли из-за возмущения, то ли из-за нервов. — Кто бы говорил… — улыбнулся Тобирама колко. — Я никогда у отца не брал, — умолк он, — лишнего. Всё сам. — Ты не хочешь унаследовать его дело? — поинтересовался Тобирама. — Бизнес — не моё. Насколько ему известно, его род владеет сетью гостиниц или чем-то подобным. Тобирама понимал его, он и сам не хотел продолжать дело отца. Тобирама отлип, глянул ему в глаза, и, они застыли на секунды, отчитывая удары сердца. — То ничего не значило…Ма-да-ра… — Тобирама впервые назвал его имя; растягивая по слогам, он смаковал, будто пробовал на вкус. В ответ горячие руки поползли с лопаток до ягодиц, облапав привычным хватом, Мадара прижался губами к бьющей артерии, потёрся носом и повёл до щеки, а затем устроился губами на губах Тобирамы… Удерживая за задницу, Мадара не целовал — владел, требовательно и по-собственнически. Тело прострелило адским пеклом, словно сама дикая стихия пламенем разожглась и потекла по венам, потекла и запалила фитиль, а Тобирама воспламенился от поцелуя, от чувств, от Мадары… Целовался Учиха властно, жадно и очень горячо — вылизывал, сминал и ласкал языком — опустошая Тобираму целиком, и, отдавая взамен что-то значимое. Тобираму колошматило от чувственной и грубоватой ласки, колени подкосились, а он едва успел ухватиться за его широкие плечи. Мадара ухмыльнулся, зная, как он хорош, подхватил он его за ягодицы, не давая упасть. В паху невыносимо потянуло, болезненно-сладко сдавило и он был готов кончить без рук, без плоти внутри и молча… Чёрт, да что же это… Тобирама первый сдался — первый оторвался, а глаза Мадары, чёрные, как звёздная ночь, они поглощали, вынуждая тонуть. — С Рождеством тебя, Тобирама, — о, Мадара потешался, в открытую и наглую, хотелось ему отомстить… Сенджу взял передышку, повиснув на Мадаре, он отдышался, оттолкнулся и отстранился, потом резко толкнул Мадару, тот припал к столу, только и успел упереться в края. Тобирама стянул с себя капюшон и припасённую резинку с запястья Учихи — которой он всегда убирал волосы когда работал — и чётким движением собрал ему гриву в одно, открывая все черты и эмоции, которые он хотел видеть, когда всё это начнётся. Учиха бездействовал и правила игры принял, ибо не пресекал. Тобирама смотрел, не мигая, а потом принялся стягивать одежду с Мадары, пока он не остался совсем обнажённый. Стащив перчатки с его рук зубами, Тобирама наслаждался каждым возбуждённым вздохом Мадары, ведь этого он добивался, чтобы давился от желания. Медленно оглаживая руками каждый напряжённый мускул под раскалённой кожей, он опускался на колени; параллельно ведя мокрую дорожку поцелуев по груди, пустил он в ход язык:Мадара весь покрылся испариной, а Тобирама выживал из ума, стараясь слизать каждую капельку пота, он даже закрыл глаза, чтобы обострить ощущения. Его запах, смешанный с одеколоном, потом и мылом, пробуждал самые низкие инстинкты и самые высокие чувства. Мадара положил ему руки на голову, но оставался пассивен и не давил, лишь дышал прерывисто. Когда Тобирама дошёл языком до пупка, он размашисто лизнул и причмокнул впадинку, а Мадара застонал и выгнулся, вплетаясь пальцами в беспорядочные вихры. Тобирама полностью на коленях, вынул из-за пояса грузный пистолет, лизнул ему дуло — глядя прямо в глаза Мадаре — и к счастью, отложил его в сторону, иначе Учиха стремился овладеть репутацией скорострела. Очень нетерпеливо он ему расстегнул ремень и слитным движением уронил джинсы с боксерами, высвободив плоть, налитую и твёрдую. Рот наполнился вязкой слюной, стоило Тобираме представить себя вбирающего горячий член, а после обязательно поглощающего семя Мадары до последней капли. Он обхватил его плоть — увесистее его табельного — и, натурально любовался им, не спеша разевать рот. Ровный, тяжёлый и массивный, а на бархатной коже узоры из дутых вен, и Тобирама всхлипнул: — Красивый… — Что? Мадара уже в тумане и не понимал, чем там Тобирама маялся. — Красивый, говорю, ты… А кому он говорил именно, уже было не важно, потому что Тобирама крепко стиснул бёдра Мадаре, а дальше Мадара потерял голову. Или себя. Просто там, между ног, влажный рот и тёплый язык творили безобразие и сводили с ума, хоть Тобирама и не опытен, но сжимал плотно губами головку, нежно посасывая, обильно водил языком вдоль всего ствола, совсем бесстыдно чавкая и причмокивая, он сам получал от этого максимальное удовольствие, а бессвязные шипения и стоны Мадары подталкивали к большему. Он выпустил плоть, облизнулся довольно, спустился к яичкам и облизал их, медленно и мокро, а Учиха закатил глаза; ему скрутило внизу мучительно, но приятно, и он уже не сдерживался от вскриков, хотя ранее считал недопустимым проявлять эмоции, не то что в сексе — вообще. Тобирама вернул рот на плоть, где ему положено быть, а потом начал заглатывать бесцеремонно глубоко и сильно, вынуждая Мадару взять инициативу на себя и уже самому начать толкаться, но Тобирама не позволял, потому Учиха довольствовался малым — зарывался в мягкие непослушные волосы и получал наслаждение пассивно, впервые в жизни. — Тобирама…ах…полегче, — нудел жалобно Мадара, — жёстко…сосёшь очень…сильно…да я сейчас…Сенджу! Мадара был близко. Он опрокинул голову назад, со всей силы жмурясь, будто это повременит его кончину…разрядку и, обеими руками удерживал затылок Тобирамы, так как вот-вот на подходе, но… Сенджу отстранился в самый ответственный момент, кое-как высвободившись, а Мадара не понимал, ибо узлы внизу болезненно тянули, кровь вся в паху и пульсировала бешено, но чуть-чуть постукивала в висках. Пялился он на Тобираму, совсем как не в себе, и даже было потянулся к нему, чтобы заставить его продолжить и кончить ему в рот, но его руку шлёпнули: — Кто тебе нравится, — вдруг рвано заговорил Тобирама, не менее взвинченный от возбуждения, — говори. — Чего? — Говори, ну же… — Ты, ты нравишься… — Не верю. — Тобирама издевался. — Давай убедительнее, ты можешь. — Ты…только ты нравишься, до трясучки просто… — Не верю…тебе следует стараться лучше, если хочешь продолжения… — Тобирама был неумолим; в привычном жесте, сощурил он глаза и кренясь в бок головой, наблюдал. — Честно! Ты-ты-ты мне нравишься, Сенджу Тобирама…нравишься! — Неа, не верю. Мадара совсем отчаялся, голова не соображала, а Тобирама перед ним почти размывался, так он голову терял от пытки и возбуждения…от чувств. — Я люблю тебя! Люблю! Слышишь?! Всю жизнь хочу с тобой провести…всё тебе дам! Хочу быть твоим единственным, а ты чтобы был моим…только моим…люблю тебя! И перед Хаширамой извинюсь, и всё на свете…и вообще…можешь не заканчивать, это не важно, я просто тебя лю… Тобирама в изумлении, не понимал как реагировать, но улыбка сама легла на губы, но сейчас она выглядела как победная, хитрая ухмылка. Он снова упал на колени, сходу взял в рот и довёл слишком быстро, ибо Мадара предусмотрительно зафиксировал голову Тобирамы — уже без шанса извернуться — и сгорбился вперёд и наконец, не сдерживая мучительного скулежа и всхлипа, содрогнулся, глубоко и почти в припадке. Мадара лихорадочно глотал воздух, которого критически не хватало, чуть было сердце не прихватило, а в ушах противно гудело. Когда Тобирама испил его без остатка, до капли, он убрал все следы, жадно облизав Мадару, свой рот, он встал с колен, утирая губы рукавом, то упал уже Мадара, на колени и упёрся руками в пол. У него потемнело в глазах, а в груди ходило ходуном — от адреналина, от чувств, от ощущений, от Тобирамы… — Мадара? Ты как… Тобирама опустился на корточки рядом, а Мадара сгрёб его в охапку, стискивая и присваивая себе через объятия. — Думал умру, честно. — выдавил Мадара, всё ещё выравнивая и дыхание, и пульс. — От минета не умирают. — усмехнулся Тобирама, укладываясь головой на плечо. — От минета нет, но от сердечного приступа — да. Он может застать и во время секса, и во время сна… — Давай, не драматизируй, я всего лишь отсо… — Люблю тебя. Тобирама глянул через плечо на часы — ушло за полночь. Высвободился он из объятий, чтобы посмотреть в глаза Мадаре, и сказал с улыбкой: — С днём рождения тебя, Мадара. Учиха удивлённо раскрыл глаза, а потом скривился в воспоминаниях и прозрении. Он никогда не держал руку на пульсе касаемо данного события — ему было абсолютно всё равно на свой день рождения. Очень приятно и тепло на душе стало — Тобирама помнил о нём и поздравил первый, да ещё и как… — А я и забыл…спасибо… — Ты горчишь, — слизнул Тобирама с уголка губ капельку, — тебе бы поменьше курить и пить и…думать о себе побольше. — Ха…нет времени на это… — Ладно, я буду думать о тебе. Тобирама теперь предвкушал, или опасался, как он будет признаваться Мадаре в чувствах, когда придёт время? Таким же нелепым оно будет, как у Мадары? Хотя тот, кажется счастлив, но измываться над ним не хотел, и тем более выбивать признания, лишь подразнить за подкосившиеся коленки от одного поцелуя и победную ухмылку Мадары… Любовь любовью, но искупавшись с лихвой в тактильностях и чувствах Учихи, Тобирама был решителен — повёл его в прихожую, впихнул пистолет ему за поясницу, всунул ему охапку его же одежды, и, начал выталкивать за дверь, а на попытки Мадары возразить, он бестактно заткнул его рот ладонью. — Стой, — вдруг Тобираму осенило, — поиграй мышцами, грудными, и чтоб красиво было. Мадара недоумевал, но всё сделал, а Тобирама жадно гладил ему торс, с восхищением наблюдая за перекатами титанических мышц, под его горячей кожей. Учиха не понимал, и очень хотел остаться, но видимо, лимит на сегодня был исчерпан. — Позвони Хашираме, ладно? — Тобирама повиснул у него на шее, кокетливо чмокая в щеку, совсем как влюблённый мальчишка, — и…поцелуй тебе на Рождество, минет тебе на день рождения, остальное получишь на Новый год, а тебе спасибо за угощение, горькое…но от тебя и мне уже хорошо… С этими словами он поцеловал его в губы, потом подтолкнул к выходу и не дав высказаться — выставил и хлопнул дверью, с той скоростью, будто если Мадара хоть что-то скажет, Тобирама тут же передумает. Учиха растерянный и голый по пояс, но счастливый и влюблённый, развернулся было уйти, но вдруг дверь распахнулась и, Тобирама выпалил, быстро и на духу, прямо как ребёнок: — А мне подарок на Новый год попрактичнее, думай! — дверь сразу захлопнулась. И Мадара думал, думал сколько там времени у Хаширамы, надо сейчас же позвонить, и плевать, что раннее утро. Попрактичнее? Что же, Мадара подумает, а то заботе Тобирамы, его доверии и невероятному минету — совсем несправедливо противопоставлять горькую жидкость. Тобирама с шаткими ногами, сползал медленно по двери, и нырнув в ладони, ощутил, как лицо пылало. — Да я святоша целомудренный…после признания Мадары, его поцелуя и не отдаться ему, а выгнать…да я святее божества…