Эффект бабочки в несгораемом шкафу

Неделю спустя лаборатория напоминала поле боя.   Повсюду валялись смятые чертежи — некоторые были изорваны в приступе отчаяния, другие аккуратно сложены, но так и не нашли своего места в общем хаосе. Пустые банки из-под тонизирующего напитка выстроились в зловещую армию на подоконнике — изобретатель пил его литрами, забывая о еде и сне. Осколки очередного неудачного кристалла тускло поблескивали в углу, куда напарник торопливо смахнул их со стола, но так и не собрал. В воздухе висело напряжение, густое и осязаемое, как туман над заливом — его можно было почти попробовать на вкус, горький привкус провала, смешанный с озоном от вечно работающих приборов.   — Он не работает, — голос Виктора звучал ровно, но в этой ровности читалась бездна отчаяния. Учёный сидел, сгорбившись над прототипом, пальцы заметно дрожали, касаясь переключателей — мелкая, предательская дрожь, которую он не мог контролировать уже третьи сутки. — Стабильность на нуле. Если подать больше энергии, устройство просто взорвётся. Как предыдущие шесть.   Джейс подошёл сзади. Партнёр чувствовал его присутствие — то самое тепло, которое теперь казалось неотъемлемой частью их общей работы. Запах мыла и металла, тяжёлое дыхание, лёгкий скрип половиц под осторожными шагами.   — Дай взгляну, — мягко сказал Талис, опуская ладони на спинку стула. Не касаясь его. Пока не касаясь. Костяшки пальцев побелели от напряжения — он сдерживал себя, Виктор видел это краем глаза.   — Смотреть тут не на что, — изобретатель резко откинулся назад и устало потёр переносицу, размазывая под глазами тени, которые давно стали такими же неотъемлемыми, как черты лица. — Расчёты верны. Я проверил их двадцать три раза. Проблема не в математике.   — Тогда в чём?   Виктор молчал. Он знал ответ. Знал уже три дня, с тех пор как впервые увидел этот кошмар на осциллографе — кривую, которая должна была быть идеальной синусоидой, но превращалась в рваный, больной сигнал. Всё упиралось в проводники. В старые, дешёвые проводники, которые Совет выделил для экспериментов — медь с примесями, оплётка, крошащаяся от малейшего прикосновения. Они не выдерживали нагрузку, искажали сигнал, гасили энергию на входе. Новые же стоили целое состояние, а бюджет урезали после прошлого провала.   — В деньгах, — наконец выдохнул Виктор. — Как всегда. — Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как трёхдневная щетина царапает кожу. Когда он в последний раз брился? Воспоминания отказывались приходить на помощь.   Джейс обошёл стул и присел на край стола, заваленного бумагами. Старая столешница жалобно скрипнула под его весом. Во взгляде читалось что-то странное — смесь решимости и вины, которую партнёр никак не мог расшифровать. Пальцы Талиса бессознательно теребили край чертежа, сворачивая бумагу в трубочку и снова разворачивая.   — А если я скажу, что у меня есть доступ к тому, что нужно?   Виктор вопросительно изогнул бровь. Даже этот простой жест дался с трудом — мышцы лица сводило от усталости.   — Решил ограбить Совет?   — Почти, — усмехнулся напарник, но улыбка вышла натянутой, не затронув глаз. — Моя семья… они не бедствуют. Я никогда не просил у них помощи для лаборатории, потому что… сам знаешь почему.   Учёный понимал. Джейс ненавидел быть обязанным. Ненавидел, когда его достижения списывали на деньги матери. Для него это был вопрос принципа. Вопрос чести. Виктор видел, как тот краснел, когда кто-то из советников вполголоса ронял фразы вроде «мальчику из хорошей семьи просто повезло с финансированием».   — И что изменилось?   Талис посмотрел на него. Долго. Пристально. Так, что на мгновение партнёру показалось, будто весь кислород в помещении исчез. Взгляд Джейса скользнул по его лицу — по впалым щекам, по тёмным кругам, по растрескавшимся от бессонницы губам — и что-то в этом взгляде дрогнуло, надломилось.   — Ты, — просто ответил он. — Я смотрю на тебя четвёртую ночь подряд, а ты даже не замечаешь. Спишь по два часа, почти не ешь, а эта проклятая трость…   Джейс резко замолчал, сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки, и отвернулся к окну, за которым занимался серый, безрадостный рассвет. Первые лучи солнца бессильно скользили по грязному стеклу, не в силах разогнать мрак лаборатории.   — Джейс, — тихо позвал Виктор. Голос сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот.   — Нет, послушай, — голос дрогнул, сорвался. Талис говорил, не глядя на него, вцепившись пальцами в подоконник. — Каждый день вижу, как ты таешь на глазах. И ничего не могу сделать, потому что мы застряли в этой дыре с оборудованием, которое списать пора было ещё до нашего прихода. Если я в силах это изменить, если могу хотя бы попытаться сделать так, чтобы ты не…   Он не договорил. Не смог.   В лаборатории повисла тишина. Только слабое гудение хекстековых кристаллов нарушало её — монотонное, усыпляющее, да где-то внизу, на улицах Пилтовера, просыпался город. Первые дирижабли начали свой утренний облёт, их двигатели гудели где-то далеко, за стенами.   Виктор смотрел на партнёра. На его напряжённую спину, на побелевшие костяшки, сжимающие подоконник, на то, как вздрагивают лопатки под тонкой тканью рубашки. И вдруг, впервые за долгие годы, ему показалось, что все выверенные, идеальные расчёты — ничто по сравнению с одной-единственной, не поддающейся логике переменной.   Человеческим сердцем.   Он медленно, опираясь на трость, поднялся. Колени противно дрожали, отказываясь держать вес, но он заставил их подчиниться. Каждый шаг давался с трудом, но сейчас это не имело значения. Приблизился вплотную. Протянул руку и мягко коснулся плеча — чувствуя, как под пальцами напряжены до предела мышцы.   — Посмотри на меня, — попросил он.   Джейс обернулся. В глубине его тёмных глаз плескалось что-то такое, от чего у Виктора перехватило дыхание. Страх. Не за себя. За него. Настоящий, первобытный ужас, который невозможно сыграть.   — Я не стеклянный, — сказал изобретатель, глядя прямо в эти уставшие, покрасневшие глаза. — И не позволю тебе тратить наследство семьи на мои прихоти.   — Это не прихоть, — возразил Талис хрипло. Голос звучал так, будто он наглотался стекла.   — Тогда что?   Ответом было молчание. Слишком долгое. Слишком тяжёлое. В нём звенели все те слова, которые они никогда не говорили друг другу. А потом Джейс сделал то, чего Виктор никак не ожидал.   Он шагнул вперёд и уткнулся лбом в плечо. Просто стоял так, тяжело дыша, дрожа всем телом. Виктор замер, не зная, как быть. Его ладонь всё ещё лежала на плече, и теперь, в этой странной, невозможной близости, он чувствовал, как бьётся сердце напарника. Быстро. Сбивчиво. Живо. Сквозь ткань рубашки это было почти неощутимо, но учёный чувствовал — каждой клеткой, каждым нервом.   — Если с тобой что-то случится, — глухо сказал Джейс в ткань старого свитера, пахнущую потом, озоном и бессонницей, — я себе этого не прощу. Никогда.   Виктор закрыл глаза.   Всю жизнь он полагался только на себя. На свой ум, расчёты, железную волю. Привык быть один в толпе, привык, что его жалеют, но не любят. Что смотрят сквозь него. Что он — всего лишь приложение к своей трости, к своей хромоте, к своему больному телу.   Но сейчас, стоя посреди захламлённой лаборатории, чувствуя, как тяжёлая голова Джейса давит на плечо, вдыхая запах его волос — мыло, усталость, что-то тёплое и неуловимо родное, — он вдруг понял: все его привычки — ложь. Он не был один. Не был никогда.   С тех пор как этот шумный, самоуверенный, гениальный мальчишка впервые ворвался в его жизнь с дурацкой улыбкой и горящими глазами. С тех пор как протянул руку и сказал: «Привет, я Джейс. Кажется, нам по пути».   — Джейс, — прошептал Виктор, поднимая свободную руку и несмело касаясь его волос. Мягких, спутанных, пропахших озоном и усталостью. Он провёл по ним раз, другой, чувствуя, как под пальцами постепенно расслабляется напряжение. — Я никуда не денусь. Слышишь?   — Обещаешь? — голос прозвучал приглушённо, почти по-детски беззащитно. Так, как Талис не позволял себе говорить ни с кем и никогда.   Виктор улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, не той дежурной улыбкой, которой он прикрывался от чужих вопросов.   — Обещаю. Но только если перестанешь травить меня этим ужасным кофе.   Джейс хмыкнул прямо в плечо — коротко, сдавленно, но вполне искренне. Дрожь постепенно утихала, дыхание выравнивалось. Тепло их тел смешивалось в воздухе, создавая свой собственный, отдельный мир внутри холодной, неуютной реальности.   Они стояли так долго. Пока за окном не взошло солнце, раскрасив серый Пилтовер в тёплые, золотистые тона. Лучи пробились сквозь грязное стекло, упали на разбросанные чертежи, на пустые банки, на их сплетённые тени на полу. Пока хекстековые кристаллы не проснулись окончательно, засияв в полную силу, наполняя лабораторию ровным голубоватым светом.   Потом Джейс отстранился. Посмотрел покрасневшими глазами и вдруг улыбнулся той самой улыбкой — яркой, немного безумной, бесконечно родной. От этой улыбки у Виктора всегда ёкало сердце, и сейчас — особенно.   — Ладно, — сказал он, хлопая ладонью по столу так, что подпрыгнули чертежи. — Тогда идём другим путём. Проводники добудем. Я что-нибудь придумаю.   — Мы, — поправил партнёр, возвращаясь на место и подбирая упавшую трость. — Мы придумаем.  

***

  К вечеру у них был новый план. К утру — первые рабочие чертежи, набросанные дрожащей рукой на клочках бумаги, потому что нормальная закончилась ещё три дня назад. А к концу недели, когда новые проводники всё-таки появились в лаборатории (откуда — Джейс тактично умолчал, а Виктор благоразумно не спрашивал, хотя заметил, что напарник неделю обедал одним хлебом и водой), прототип заработал.   Впервые за долгие месяцы — стабильно. Мощно. Идеально.   Прибор гудел ровно, как сытый кот, стрелки на индикаторах замерли в зелёной зоне, и учёный впервые за долгое время позволил себе выдохнуть.   Но, глядя на сияющее лицо напарника, склонившегося над прибором, на то, как дрожат его руки от перевозбуждения, на капли пота на лбу и счастливый блеск в глазах, Виктор поймал себя на мысли, что главный эксперимент их жизни только начинается.   И он не имеет никакого отношения к хекстеку.  

***

  Прошло ещё три дня.   Прототип работал безотказно, но Виктор продолжал возвращаться к нему снова и снова — проверял, калибровал, вносил микроскопические правки, которые не меняли ровным счётом ничего. Джейс подозревал, что дело не только в перфекционизме. Скорее, партнёр просто не знал, куда себя деть теперь, когда основная проблема решена. Когда не нужно было лихорадочно искать решение, не нужно было бороться, не нужно было сжигать себя дотла.   Пустота оказалась страшнее провала.   — Ты опять здесь, — раздалось от двери.   Виктор поднял голову. Джейс стоял на пороге с двумя бумажными стаканчиками в руках. Не в лабораторной рубашке, а в обычной одежде — тёмном свитере крупной вязки, который делал его плечи ещё шире, и старых рабочих штанах с пятнами машинного масла на коленях. Волосы были ещё влажными после душа — учёный поймал себя на том, что слишком долго смотрит на то, как одна прядь завивается на шее.   — А где мне ещё быть? — Виктор отложил отвёртку и потёр затекшую шею. Хрустнуло так, что эхо разнеслось по лаборатории.   — Например, в кровати. Судя по тому, как ты трёшь глаза, ты опять не спал.   — Спал.   — Четыре часа — не считается. — Талис подошёл ближе, поставил один стаканчик перед ним, второй оставил себе. От напитка поднимался пар, тонкий, ароматный, совершенно не похожий на тот кофейный яд, которым они травились последнюю неделю.   Джейс сел не напротив, как обычно, а на подлокотник его кресла — вальяжно, как будто иначе и быть не могло. Виктор чувствовал тепло его бедра в опасной близости от своего плеча.   — Что это? — Виктор подозрительно принюхался к напитку. Запах был густым, сладким, с нотками ванили и ещё чего-то пряного.   — Горячий шоколад. Из той лавки на Верхнем уровне, где подают с маршмеллоу. Без кофеина. — Джейс выдержал паузу. — И не спорь, — добавил он, заметив, что партнёр открывает рот. — Ты обещал не травиться моим кофе, но ничего не говорил про шоколад.   Виктор фыркнул, но сделал глоток. Напиток оказался густым, бархатистым, в меру сладким, с едва уловимой горчинкой — наверное, какао было дорогим, из тех лавок, куда сам он никогда не заходил, считая это пустой тратой времени и денег. Тепло разлилось по груди, опустилось в живот, согрело закоченевшие пальцы.   — Хорошо, — признал он нехотя.   — Я знаю. — Джейс довольно откинулся на спинку кресла, почти касаясь плечом плеча учёного. Виктор чувствовал, как тепло его тела просачивается сквозь ткань свитера. — Слушай… я хотел спросить.   — М?   — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы… ну, не знаю… отдохнуть? По-настоящему? Не между расчётами, не урывками, а так, чтобы выключить голову хотя бы на день?   Виктор посмотрел на него с лёгким недоумением. Концепция отдыха всегда казалась ему чужеродной, почти враждебной.   — Я не умею выключать голову.   — Знаю, — вздохнул Талис. Он покрутил стаканчик в руках, наблюдая, как кружится тёмная жидкость. — Но мог бы попробовать. Например, в эти выходные. В городе открылась новая обсерватория — с настоящим телескопом, не учебным. Говорят, оттуда видно даже спутники Ионии и Шуримы. А ещё — кольца планеты, если повезёт с погодой.   Он говорил небрежно, глядя куда-то в сторону, на груду чертежей, но Виктор слишком хорошо его изучил, чтобы не заметить: пальцы, сжимающие стаканчик, чуть побелели, а на шее, под краем свитера, билась жилка — быстро, нервно.   — Ты предлагаешь пойти в обсерваторию? Вдвоём?   — Ну да. Как коллеги. Интересующиеся астрономией, — Джейс пожал плечами с преувеличенной небрежностью. Слишком преувеличенной. — Если тебе, конечно, интересно. Я понимаю, если нет, просто подумал, что тебе может…   Виктор молчал ровно столько, чтобы напарник начал нервничать. Секунда. Две. Три. Он видел, как тот внутренне сжимается, готовясь к отказу.   Потом медленно, очень медленно улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась только в самые спокойные, самые тёплые моменты.   — Как коллеги, значит.   — Именно.   — Интересующиеся астрономией.   — Ага.   Изобретатель сделал ещё глоток шоколада, пряча улыбку в стаканчик. Горячая жидкость обожгла горло, но он почти не заметил.   — Хорошо, — сказал он наконец. — Но только при одном условии.   — При каком? — голос Джейса дрогнул.   — Ты не будешь делать вид, что это просто поход коллег по работе.   Талис замер. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — надежда, смешанная с опасением, с неверием, с таким количеством эмоций, что Виктор удивился, как они вообще помещаются в одном взгляде.   — А что, если я не делаю вид? — спросил он тихо. Почти шёпотом.   Виктор поставил стаканчик на стол. Повернулся к нему всем корпусом — медленно, потому что трость стояла в другом конце комнаты, а вставать сейчас совершенно не хотелось. Посмотрел прямо в эти тёмные, встревоженные глаза.   — Тогда я согласен, — просто ответил он.   Джейс смотрел на него так, будто тот только что выдал решение самой сложной инженерной задачи во вселенной. И в этом взгляде было столько тепла, столько облегчения, столько света, что учёному показалось — хекстековые кристаллы меркнут на фоне его сияния.   — В субботу, в семь, — выдохнул он. — Я зайду за тобой.   — Я буду ждать.  

***

  В субботу Виктор ждал на крыльце общежития за десять минут до назначенного времени.   Он специально вышел раньше — чтобы не заставлять Джейса подниматься по лестнице, чтобы не ловить на себе те самые взгляды, которыми соседи провожали его трость. Чтобы не слышать шёпота за спиной: «Бедный молодой человек, такой талантливый, но такая жалость…»   Надел тёплое пальто из тёмно-серой шерсти, которое давно не доставал из шкафа — оно пахло нафталином и прошлым годом. Под пальто — тот самый свитер, который Талис однажды назвал «уютным». Виктор тогда фыркнул, но запомнил. Шарф повязал кое-как, но хотя бы попытался. И даже попытался пригладить вечно торчащие волосы — безуспешно, но попытка засчитывалась.   В кармане пальто лежали старые перчатки с дыркой на указательном пальце — надо было купить новые, но он всё забывал.   Джейс появился ровно в семь. Виктор услышал его шаги за полквартала — быстрые, нетерпеливые, почти бегущие. Высокий, взволнованный, в тёмном пальто, которое делало его похожим на кого-то из старых голливудских фильмов, и с шарфом, небрежно намотанным на шею. Лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, глаза блестели.   И таким счастливым лицом, что учёный невольно улыбнулся в ответ. Не смог сдержаться.   — Ты рано, — сказал Джейс, подходя. Его дыхание чуть сбилось — неужели бежал?   — Ты тоже.   — Я волновался.   — Я заметил.   Талис смущённо улыбнулся, провёл рукой по волосам, и Виктор заметил, что они тоже влажные — значит, напарник только что из душа. Представлял себе эту встречу? Готовился?   Они пошли рядом. Медленно, потому что быстрее Виктор не мог — нога сегодня болела сильнее обычного, отдавая тупой болью в бедро, — но спутник подстроился с первой секунды. Даже вида не подавал, шагал так, будто всегда ходил именно таким темпом. Сокращал свои длинные шаги, чтобы идти в ногу, и делал это так естественно, что изобретатель почти поверил — так и надо.   Город вокруг жил своей вечерней жизнью. Дирижабли проплывали над головой, отбрасывая тени на мостовые. В окнах зажигались огни — хекстековые, тёплые, уютные. Где-то играла музыка, где-то смеялись дети. Пахло выпечкой из ближайшей пекарни и дымом из труб.   — Холодно? — спросил Джейс, когда спутник чуть заметно поёжился.   — Нормально.   — Дай руку.   — Что?   — Дай руку, — повторил он и, не дожидаясь ответа, взял его ладонь в свою. Пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. — У тебя ледышки. Так и замёрзнуть недолго.   Виктор открыл рот, чтобы возразить, что он не ребёнок и сам способен позаботиться о себе, но слова застряли в горле. Потому что рука Джейса сжимала его пальцы, и это было… хорошо. Тепло. Правильно.   Он промолчал. И позволил вести себя так всю дорогу до обсерватории.  

***

  Обсерватория оказалась маленькой, уютной, почти игрушечной — белая башенка на холме, откуда открывался вид на весь Пилтовер. Дорога к ней вилась серпантином, но спутник выбрал короткий путь — через парк, где под ногами шуршала опавшая листва и пахло сыростью.   Смотритель, пожилой учёный с седой бородой и вечными пятнами чая на жилете, встретил их с энтузиазмом, который быстро угас, едва он понял, что двое молодых людей пришли не задавать вопросы о конструкции телескопа и не спорить о теориях происхождения вселенной, а просто смотреть.   — Телескоп настроен, — буркнул он, махнув рукой в сторону винтовой лестницы, ведущей под купол. — Если что — я внизу, пью чай. Не мешайте только.   Они поднялись вдвоём. Ступени скрипели под ногами, металлические, старые, и Виктор считал их — двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. В круглой комнате под куполом было темно и прохладно, только слабый красный свет освещал массивный телескоп, направленный в распахнутое окно в крыше.   — Красиво, — тихо сказал учёный, глядя вверх.   Небо над Пилтовером никогда не было по-настоящему тёмным — вечная подсветка города разгоняла тьму, превращая ночь в глубокие сумерки. Но звёзды всё равно проглядывали сквозь дымку. Самые яркие. Самые упрямые. Они мерцали, подмигивали, словно звали за собой.   Джейс подошёл к телескопу, повозился с настройками — его пальцы двигались уверенно, привычно, хотя он явно делал это впервые. Несколько минут возни, тихое бормотание, лёгкий скрип механизма. Потом он выпрямился, довольно улыбнулся и жестом поманил спутника ближе.   — Смотри.   Виктор шагнул вперёд. Прильнул к окуляру. И замер.   В круглом окошке телескопа сияла луна. Не плоская, не картинка из учебника — настоящая, объёмная, живая. Он видел кратеры — каждый со своей тенью, каждый с историей. Видел, как свет играет на поверхности, создавая причудливые узоры. Видел горы и равнины, моря и впадины.   Он видел её. Всю. Такую близкую, что казалось — протяни руку и коснёшься.   — Это же… — выдохнул он. Голос сорвался. Он не мог подобрать слов.   — Да, — улыбнулся Джейс. Он стоял рядом, почти касаясь плечом. От него пахло свежим воздухом и тем самым мылом, которое Виктор научился узнавать из тысячи других запахов. — Я знал, что тебе понравится.   Виктор оторвался от окуляра. Посмотрел на него. И вдруг понял, что дело не в луне. И даже не в телескопе. Дело в том, что кто-то запомнил.   Однажды, в случайном разговоре, когда они ещё только начинали работать вместе, когда учёный ещё стеснялся говорить о себе, он обмолвился — просто так, между делом, — что никогда не видел луну в настоящий телескоп. В детстве у него не было такой возможности. А потом стало не до того.   Он даже не помнил, когда это было. Год назад? Два? Три?   А спутник помнил.   — Спасибо, — сказал Виктор тихо. Тише, чем обычно. Почти шёпотом.   — За что? За телескоп? — Джейс выглядел растерянным.   — За то, что слушаешь.   Джейс моргнул. Несколько раз. Потом улыбнулся — мягко, почти смущённо. Так, как умел только он — когда был искренним до кончиков пальцев.   — Это легко, — сказал он. — С тобой легко.   Они смотрели на луну по очереди. Виктор — долго, впитывая каждую деталь. Джейс — быстро, потому что ему важнее было смотреть на спутника. Потом они стояли вместе, просто под открытым небом, глядя вверх, и молчали.   Молчание было тёплым, уютным, не требующим слов. Оно обволакивало их, как плед, защищая от холодного ветра, задувающего в открытое окно.   — Смотри, — вдруг сказал Джейс, указывая вверх. — Падающая звезда.   Виктор поднял голову, но увидел только тонкий след, быстро тающий в темноте.   — Загадал желание? — спросил он.   — Нет. — Спутник покачал головой. — Мне нечего загадывать. У меня уже есть всё, что нужно.   Он сказал это просто, буднично, как констатировал факт. Но у Виктора сердце пропустило удар.   Он ничего не ответил. Просто стоял рядом, вдыхал холодный воздух и чувствовал тепло чужого плеча.   Когда они спустились вниз, смотритель, греющий руки о большую керамическую кружку, окинул их понимающим взглядом. У него были умные, выцветшие глаза человека, который за свою долгую жизнь видел много пар, поднимавшихся на его башню.   — Замёрзли, поди? — спросил он. — Чай будете? Настоящий, не из пакетиков.   — Будем, — ответил Джейс, глядя на спутника. — Если ты не против.   Виктор кивнул. Греть руки было определённо нелишне.   Чай оказался травяным — с мятой, мелиссой и ещё чем-то, отдалённо напоминающим лесные ягоды. С мёдом в отдельной плошке. Учёный грел о кружку озябшие пальцы, слушая, как его спутник и смотритель обсуждают конструкцию телескопа, линзы, зеркала, проблемы с юстировкой.   Он почти не участвовал в разговоре. Просто сидел, смотрел, как двигаются руки Джейса — широкие ладони, длинные пальцы с обкусанными ногтями (дурная привычка, от которой тот никак не мог избавиться), — и чувствовал тепло.  

***

  Дорога обратно была ещё медленнее. Виктор устал — нога ныла нещадно, — но не жалел ни о чём. Спутник снова взял его за руку, и на этот раз учёный не удивился. Просто позволил.   — Зайдёшь? — спросил он, когда они остановились у дверей общежития. Вопрос вырвался сам собой, без разрешения мозга.   Джейс замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? надежда?   — Если ты не против, — осторожно сказал он.   — Я не против.   Комната Виктора была маленькой, тесной, заваленной книгами и чертежами. Единственное кресло у окна, узкая кровать, старый стол. Он включил свет — тусклый, жёлтый, от которого глаза уставали ещё больше.   — Садись, — учёный кивнул на кресло. — Чай будешь? Только не травяной, обычный.   — Буду.   Виктор возился с чайником, спиной чувствуя взгляд гостя. Тот сидел в кресле, оглядывая комнату, и почему-то это не вызывало привычного желания защищать своё личное пространство.   — Уютно у тебя, — сказал Джейс.   — Врёшь.   — Ну, не уютно. Но по-твоему.   Виктор усмехнулся. Поставил перед ним кружку, сам сел на край кровати — ближе, чем мог бы, если бы думал.   — Спасибо за сегодня, — сказал он. — Было… хорошо.   — Правда?   — Правда.   Джейс улыбнулся в кружку. Поднёс её к губам, сделал глоток. И вдруг замер.   — Вик, — сказал он осторожно. — А что это за чай?   — Обычный. Чёрный.   — С чем?   Виктор нахмурился, посмотрел на свою кружку. Принюхался.   — Чёрт, — выдохнул он. — Это не чай. Это тот самый кофе, который ты варишь.   Джейс рассмеялся — громко, искренне, от души.   — Ты случайно заварил мою «гадость»?   — По привычке, — учёный поморщился, глядя на тёмную жидкость. — Я столько раз видел, как ты это делаешь… видимо, запомнил на уровне рефлексов.   Джейс всё смеялся, запрокинув голову, и Виктор смотрел на него — на открытую шею, на бьющуюся жилку, на ямочку в уголке рта — и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, тягучее, совершенно не поддающееся анализу.   — Ты невозможен, — выдохнул Талис, отсмеявшись.   — Я знаю.   — Но мне это нравится.   Виктор посмотрел на него. Долго. Пристально.   — Мне тоже, — тихо сказал он. — Нравится, что тебе это нравится.   Повисла пауза. Не неловкая — напряжённая. Звенящая.   Джейс поставил кружку на пол. Поднялся. Сделал шаг к нему. Ещё один.   — Вик, — сказал он хрипло. — Можно я…   Он не договорил. Потому что Виктор сам потянулся к нему.   Осторожно. Медленно. Давая возможность отступить.   Джейс не отступил.   Он замер, глядя на учёного так, будто тот был единственным источником света в этой тесной, захламлённой комнате. Воздух между ними вибрировал от напряжения — густого, почти осязаемого, от которого у Виктора пересохло во рту.   Несколько секунд никто не двигался. Только слышно было, как за окном где-то далеко прогудел ночной дирижабль, да в соседней комнате скрипнула кровать — сосед тоже не спал.   — Вик, — выдохнул Джейс. Всего одно слово. Имя.   Виктор смотрел на него. На его тёмные глаза, в которых отражался тусклый свет единственной лампы. На то, как нервно бьётся жилка на шее. На пальцы, сжимающие край стола так, будто от этого зависела жизнь.   — Ты собираешься стоять там всю ночь? — спросил учёный. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.   Джейс моргнул, будто выходя из транса.   — Я… нет. То есть… — Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Можно мне сесть?   Виктор кивнул на край кровати рядом с собой.   Джейс опустился на указанное место. Близко. Так близко, что учёный чувствовал тепло его тела через ткань одежды. Пружины старой кровати жалобно скрипнули под двойным весом.   — Я не знаю, что теперь делать, — тихо сказал Джейс, глядя куда-то в пол. — Раньше всё было просто. Работа, чертежи, кристаллы. А теперь…   — А теперь?   — А теперь я смотрю на тебя и забываю, зачем пришёл в лабораторию. — Он усмехнулся — коротко, нервно. — Это глупо, да?   Виктор молчал. Смотрел на его профиль — резкие линии, упрямый подбородок, тёмные круги под глазами, которые стали ещё заметнее при тусклом свете.   — Не глупее, чем перепроверять расчёты двадцать три раза, — наконец ответил он.   Джейс повернул голову, встретился с ним взглядом.   — Ты поэтому до сих пор не спишь? Всё думаешь о работе?   — Я думаю о разном, — уклончиво ответил учёный.   — О чём, например?   Виктор задумался. Стоит ли быть честным? Стоит ли открывать то, что он так долго прятал за формулами и чертежами?   — О том, — медленно начал он, — почему ты до сих пор здесь.   Джейс замер.   — В смысле?   — В прямом. — Виктор повернулся к нему всем корпусом. — Ты мог уйти сотню раз. Найти другого партнёра. Более… удобного. Без моих проблем, без моей трости, без моей вечной усталости. Но ты здесь. Почему?   Спутник смотрел на него долго. Очень долго. Так, что учёному захотелось отвести взгляд — но он заставил себя выдержать.   — Ты правда не понимаешь? — спросил Джейс тихо.   — Если бы понимал, не спрашивал бы.   Джейс вздохнул. Откинулся назад, опираясь спиной о стену, и уставился в потолок. Там плясали тени от лампы — причудливые, непостоянные.   — Помнишь нашу первую ночь в лаборатории? — спросил он. — Когда мы впервые остались вдвоём и работали до утра?   Виктор помнил. Конечно, помнил. Ту самую ночь, когда Джейс впервые сварил свой ужасный кофе, а он впервые за долгое время не чувствовал себя чужим.   — Ты тогда уронил грифель, — продолжал Джейс. — Просто выронил из рук, потому что устал так, что пальцы не слушались. И ты сидел, смотрел на этот грифель на полу и молчал. А потом… потом ты засмеялся.   — Я не смеялся, — возразил учёный.   — Смеялся. Тихо, устало, но смеялся. И я вдруг понял, — Джейс повернул голову, посмотрел на него, — что готов слушать этот смех всю жизнь. Что ради того, чтобы ты смеялся, я готов перевернуть весь Пилтовер.   Виктор молчал. В горле застрял ком.   — Ты поэтому здесь? — спросил он наконец.   — Я здесь потому, что с тобой я дома, — просто сказал Джейс. — Где бы мы ни были. В этой дыре, в новой лаборатории, в поле под открытым небом. Если ты рядом — я дома.   Тишина повисла между ними. Тяжёлая, но не гнетущая. Наполненная.   Виктор протянул руку и коснулся его запястья. Просто так. Проверить, настоящий ли он.   Спутник был настоящим. Тёплым. Живым.   — Я не умею говорить красиво, — тихо сказал учёный. — Ты знаешь. У меня есть только формулы и расчёты. Но если бы я мог перевести это в цифры… ты был бы самой большой константой в моей жизни.   Джейс улыбнулся — уголками губ, чуть заметно.   — Это, наверное, самое романтичное, что я слышал от тебя.   — Не смейся.   — Я не смеюсь. — Он перевернул руку, сжимая его пальцы в ответ. — Я просто… счастлив.   Они сидели так долго. Рука в руке. Плечо к плечу. Молчали. Смотрели на огни города за окном. Слушали дыхание друг друга.   Где-то внизу прокричал ночной сторож. Где-то далеко прогудел дирижабль. А здесь, в маленькой комнатке, остановилось время.   — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг спросил Джейс.   — О чём?   — О том, что мы так и не поели.   Виктор моргнул. А потом неожиданно для себя рассмеялся — тихо, хрипло, устало.   — Ты прав. У меня в столе есть печенье. Чёрствое, но съедобное.   — Печенье? — Джейс оживился. — Давно я не ел печенье.   — Не обольщайся. Оно из столовой. Ему неделя.   — Лучше, чем ничего.   Учёный высвободил руку, потянулся к ящику стола. Достал помятую пачку, внутри которой действительно что-то хрустело. Протянул спутнику.   — Держи. Угощайся.   Тот взял печенье, покрутил в пальцах. Надкусил. Скривился.   — Оно действительно чёрствое.   — Я предупреждал.   — Но всё равно вкусное, — Джейс прожевал и потянулся за вторым. — Потому что с тобой.   Виктор закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.   — Ты неисправим.   — Знаю. И тебе это нравится.   — С чего ты взял?   — Ты улыбаешься.   Виктор провёл рукой по лицу, стирая улыбку. Но она возвращалась снова.   — Ладно, — сдался он. — Возможно, ты прав.   Они доели печенье. Выпили остывший чай — вернее, тот самый кофе, который учёный заварил по ошибке. Джейс морщился, но пил.   — Знаешь, — сказал он, ставя пустую кружку на пол, — я думал, что сегодня всё будет по-другому.   — Как?   — Не знаю. Страшнее. Неловче. А вышло… обычно.   Виктор кивнул.   — Может, это и хорошо.   — Может.   Джейс посмотрел на часы на стене. Стрелки показывали половину третьего ночи.   — Мне пора, — сказал он без особой уверенности.   — Оставайся, — ответил учёный. Так же просто, как предложил печенье.   Джейс замер.   — Ты серьёзно?   — Кресло неудобное, — Виктор кивнул на старое продавленное кресло у окна. — Но если подвинуться, на кровати хватит места двоим. Просто спать. Ты устал, я устал. Завтра снова работать.   Спутник смотрел на него долго. Очень долго.   — Ты правда хочешь, чтобы я остался?   — Я не предлагаю то, чего не хочу, — пожал плечами учёный. — Это неэффективно.   Джейс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Виктора всегда ёкало сердце.   — Тогда подвинься.   Они устроились на узкой кровати кое-как — Виктор у стены, Джейс с краю, лицом к нему. Свет погасили. В темноте комнату наполнили только звуки — дыхание, редкие шорохи, далёкий гул города.   — Вик? — тихо позвал Джейс.   — М?   — Спасибо.   — За что?   — За то, что пустил. За то, что доверяешь. За то, что ты есть.   Учёный молчал. Смотрел в темноту, чувствуя тепло чужого тела рядом.   — Спи, Джейс, — сказал он наконец. — Завтра трудный день.   — Спокойной ночи, Вик.   — Спокойной ночи.   Они лежали в тишине. Каждый думал о своём. Но дыхание постепенно выравнивалось, тела расслаблялись, усталость брала своё.   Виктор закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, впервые за много дней. Тело, измученное бессонными ночами и постоянным напряжением, наконец-то позволило себе отдых.   Проснулся он от странного ощущения — будто что-то тяжёлое и тёплое придавило его к кровати.   Открыл глаза. Комната была залита серым утренним светом. За окном моросил дождь — мелкий, нудный, из тех, что заряжают на весь день. А на его груди покоилась рука Джейса.   Тяжёлая, горячая, расслабленная.   Виктор замер, боясь пошевелиться. Осторожно повернул голову.   Талис спал. Спал крепко, по-детски раскинувшись, заняв гораздо больше места, чем полагалось по законам физики на узкой одноместной кровати. Одна его рука была под подушкой, вторая — на груди учёного. Лицо расслабленное, без обычного дневного напряжения, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое.   Виктор смотрел на него и не узнавал.   Он никогда не видел Джейса спящим. В лаборатории тот всегда засыпал последним — или не засыпал вообще, борясь с усталостью до победного. А если и случалось ему задремать над чертежами, то учёный уходил, не желая нарушать его покой.   Сейчас же выбора не было.   Джейс дышал ровно, иногда что-то бормотал во сне — неразборчивое, тихое. Один раз его пальцы на груди Виктора слабо шевельнулись, будто искали что-то, и замерли снова.   Виктор лежал не двигаясь. Смотрел в потолок, слушал дыхание рядом, чувствовал тяжесть чужой руки на своей груди.   И не хотел, чтобы это заканчивалось.   Мысли ворочались медленно, как после долгой спячки. Всё, что произошло вчера — разговор, близость, это нелепое приглашение остаться — казалось теперь почти сном. Нереальным. Слишком хорошим, чтобы быть правдой.   Но рука на его груди была настоящей. Тёплой. Тяжёлой.   Учёный закрыл глаза и позволил себе просто быть.   Он не заметил, как снова уснул.   Разбудил его звук — тихий, но настойчивый. Кто-то скрёбся в дверь.   Виктор открыл глаза. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу. В комнате было светло — значит, уже утро. Он повернул голову и встретился взглядом с Джейсом.   Тот не спал. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Просто смотрел — долго, пристально, без тени смущения.   — Доброе утро, — тихо сказал он. Голос был хриплый со сна, низкий, и от этого простого приветствия по позвоночнику Виктора пробежала дрожь.   — Который час? — спросил учёный, стараясь, чтобы голос звучал ровно.   — Около девяти.   — Девяти?! — Виктор дёрнулся, пытаясь сесть, но рука гостя всё ещё лежала на нём, прижимая к кровати. — Мы проспали! В лаборатории…   — Тише, — Джейс улыбнулся — сонно, довольно. — Никуда наша лаборатория не денется. И Хеймердингер, если что, прикроет. Он же знает, сколько мы не спали.   Виктор замер. Посмотрел на него.   — Ты специально меня держишь?   — Ага, — кивнул тот без тени смущения. — Ты тёплый. И вообще, вставать не хочется.   — Джейс.   — Вик.   Они смотрели друг на друга. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в коридоре хлопнула дверь — сосед ушёл по делам. А они лежали в узкой кровати, и рука Джейса всё ещё была на груди учёного.   — Нам действительно пора, — сказал Виктор, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого.   — Успеем, — отрезал спутник. — Ещё пять минут.   — Ты вчера тоже говорил «пять минут».   — И мы прекрасно провели время.   Виктор фыркнул, но спорить не стал. Потому что Джейс был прав. Потому что лежать вот так, чувствуя его тепло, слушая его дыхание, было… правильно.   — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Джейс.   — О чём?   — О том, что мы так и не поели вчера. Печенье не считается.   Учёный моргнул. А потом неожиданно для себя рассмеялся — тихо, хрипло, устало.   — Ты прав. У меня в столе есть ещё печенье. Но оно, наверное, ещё черствее.   — Лучше, чем ничего. — Джейс наконец убрал руку и сел, потягиваясь. Его спина хрустнула, и он поморщился. — Кровать у тебя — убийца.   — Никто не заставлял тебя оставаться.   — Сам захотел.   Они снова встретились взглядами. И снова повисла та самая тишина — тёплая, уютная, не требующая слов.   — Ладно, — Джейс хлопнул ладонями по коленям. — Вставай. Я сделаю завтрак.   — Ты? — Виктор скептически изогнул бровь. — Ты умеешь готовить?   — Я умею разогревать. И жарить яичницу. Это считается.   — С натяжкой.   — Лучше, чем твой кофе.   Учёный открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возразить нечего. Кофе у него действительно был ужасным.   — Договорились, — сказал он.   Джейс встал, прошёл к маленькой плитке в углу, которую Виктор использовал раз в полгода. Нашёл сковороду, яйца в маленьком холодильнике, масло. Действовал уверенно, будто делал это сотни раз.   Виктор смотрел на него, сидя на кровати. На его широкую спину в мятой рубашке, на то, как ловко пальцы разбивают яйца, как он принюхивается к маслу на сковороде.   — Ты часто готовишь? — спросил он.   — Когда жил один — постоянно. А потом появилась лаборатория, и я перешёл на еду в столовой. — Джейс пожал плечами, не оборачиваясь. — Но навык не пропал.   — Вижу.   Через десять минут перед учёным стояла тарелка с яичницей — идеальной, с жидким желтком и поджаристыми краями. Рядом — тост, намазанный маслом.   — Ешь, — скомандовал Джейс, садясь напротив со своей тарелкой.   Виктор попробовал. И замер.   — Это… — начал он.   — Вкусно?   — Очень.   Джейс довольно улыбнулся и принялся за свою порцию.   Они ели молча. За окном шумел дождь. В комнате пахло яичницей и кофе — на этот раз нормальным, который Джейс сварил сам, найдя в шкафчике старую турку.   — Знаешь, — вдруг сказал Виктор, глядя в тарелку, — я не помню, когда в последний раз завтракал вот так. Не на бегу, не в лаборатории.   — Серьёзно?   — Серьёзно. — Учёный поднял глаза. — Обычно я либо забываю поесть, либо жую что-то, не отрываясь от чертежей.   — Это неправильно, — твёрдо сказал Джейс. — Тебе нужно заботиться о себе.   — Я как-то прожил двадцать с лишним лет без твоих нотаций.   — И выглядишь на все сорок.   Виктор поперхнулся. Джейс рассмеялся — громко, искренне.   — Шучу. Но ты правда слишком много работаешь.   — Мы оба слишком много работаем.   — Значит, будем следить друг за другом, — просто сказал он. — Ты за мной, я за тобой.   Виктор посмотрел на него. Долго. Пристально.   — Ты серьёзно предлагаешь просто… остаться? — спросил он.   — А почему нет? — Джейс пожал плечами с таким видом, будто предлагал самое естественное в мире дело. — На улице дождь. В лаборатории нас никто не ждёт — прототип работает. Хеймердингер в курсе, что мы живы. — Он сделал паузу и добавил тише: — И я не хочу никуда идти.   Виктор смотрел на него и видел — действительно видел — как в тёмных глазах плещется что-то непривычное. Не азарт, не решимость, не рабочее возбуждение. Что-то другое. Спокойное. Тёплое.   — Ты хочешь остаться здесь? — уточнил учёный. — В этой комнате? Со мной?   — Да.   Одно слово. Без объяснений. Без оправданий. Просто — да.   Виктор открыл рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что у них куча дел, что нельзя вот так просто взять и выпасть из реальности, что он вообще-то не умеет бездельничать. Но слова застряли в горле.   Потому что Джейс смотрел на него с такой надеждой, с такой почти детской мольбой в глазах, что отказать было просто невозможно.   — Ладно, — выдохнул учёный. — Остаёмся.   Джейс просиял так, будто Виктор только что подарил ему новую лабораторию.   — Отлично! — Он хлопнул в ладоши и оглядел комнату. — Что будем делать?   — Я не знаю, — честно признался Виктор. — Я обычно не… не остаюсь. Не отдыхаю.   — Тогда сегодня научишься.   Джейс подошёл к окну, задёрнул шторы — плотные, старые, которые Виктор повесил когда-то, чтобы спасаться от уличных фонарей. В комнате стало темно и уютно.   — Так лучше, — сказал он довольно. — Теперь никто не будет знать, день там или ночь.   — Мы и так не будем знать.   — Тем лучше.   Джейс скинул ботинки и снова забрался на кровать, усевшись по-турецки. Патент на место у стены. Хлопнул ладонью по одеялу рядом с собой.   — Иди сюда.   Виктор помедлил. Потом, опираясь на трость, поднялся, перебрался к нему. Устроился рядом, прислонившись спиной к стене.   — И что теперь? — спросил он.   — Теперь, — Джейс задумался, — теперь мы будем делать то, чего никогда не делаем.   — Например?   — Например, разговаривать не о работе.   Учёный скептически изогнул бровь.   — О чём же ещё?   — О чём угодно. О книгах. О музыке. О том, почему ты до сих пор не выбросил этот уродливый светильник.   Он кивнул на старую лампу в углу — действительно уродливую, с треснувшим абажуром, которую Виктор когда-то нашёл на помойке и починил.   — Он работает, — пожал плечами Виктор. — Зачем выбрасывать работающую вещь?   — Затем, что она уродливая.   — Функциональность важнее эстетики.   — Спорное утверждение для человека, который создаёт хекстекс.   Виктор открыл рот, чтобы возразить, и понял, что возразить нечего. Джейс рассмеялся — довольно, по-мальчишески.   — Я понял, — сказал он. — Ты просто не умеешь выбирать красивые вещи.   — Я никогда не задумывался о красоте вещей.   — А о чём ты задумывался?   Учёный замолчал. Вопрос был простым, но почему-то заставил его задуматься.   — О работе, — наконец сказал он. — О выживании. О том, как не умереть слишком рано.   Джейс перестал улыбаться. Посмотрел на него серьёзно, внимательно.   — Ты об этом думаешь? О смерти?   — Иногда, — признался Виктор. — Когда становится совсем трудно. Когда нога болит так, что не уснуть. Когда понимаешь, что твоё тело — не самый надёжный механизм.   Джейс молчал. А потом подвинулся ближе. Совсем близко. Так, что их плечи соприкоснулись.   — Знаешь, — тихо сказал он, — я никогда об этом не думал. О смерти. Наверное, потому что у меня было слишком много всего — семья, деньги, возможности. Я принимал жизнь как должное.   — Это не преступление, — ответил учёный. — Ты не виноват, что родился в хорошей семье.   — Я не о вине. Я о том, что ты… ты заставил меня увидеть жизнь по-другому. То, как ты борешься, как не сдаёшься, как каждый день встаёшь и идёшь — это… это невероятно.   Виктор отвернулся, пряча глаза.   — Я просто живу.   — Ты просто живёшь так, как мало кто умеет, — твёрдо сказал Джейс. — И я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Что бы ни случилось.   В комнате повисла тишина. Тёплая, густая, как мёд.   — Ты говорил, мы будем разговаривать не о работе, — наконец сказал Виктор. — А сам завёл разговор о смерти.   — Прости. — Джейс улыбнулся виновато. — Я не умею вести лёгкие беседы.   — Я тоже.   — Значит, будем учиться вместе.   Они просидели так ещё долго.   Говорили о всякой ерунде — о том, почему кофе Джейса такой ужасный (он обиделся), о том, можно ли починить уродливый светильник (Виктор утверждал, что нечего чинить то, что работает), о том, какая еда самая вкусная (Джейс любил мясо, Виктор — супы).   Потом Джейс нашёл на полке старую колоду карт и предложил научить спутника играть в покер.   — Я умею считать вероятности, — заметил учёный. — Это будет нечестно.   — Попробуй.   Через час Виктор выиграл у него три партии подряд. Джейс надулся, но ненадолго — Виктор предложил сыграть на желание, и азарт вспыхнул с новой силой.   — Итак, — сказал Джейс, сдавая карты, — если я выигрываю, ты обедаешь со мной в том ресторане на верхнем уровне.   — А если я?   — Тогда я… — он задумался. — Тогда я буду молчать целый час.   — Это невозможно.   — Вот именно поэтому я и ставлю это условие. Ты всё равно не выиграешь.   Виктор усмехнулся и открыл карты.   — Каре, — сказал он спокойно.   Джейс вытаращился на его карты, потом на свои, потом снова на его.   — Это невозможно.   — Вероятность была примерно одна к четырём тысячам, — пожал плечами учёный. — Но она была.   — Ты мухлевал!   — Я никогда не мухлю. Это неэффективно.   Джейс простонал и откинулся на подушку.   — Час молчания. Я не переживу.   — Ты обещал.   — Знаю. — Джейс вздохнул и театрально закрыл рот, изображая замок на губах.   Виктор смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Джейс лежал на его кровати, в его комнате, и молчал — изо всех сил стараясь не засмеяться. Глаза его блестели, щёки подозрительно подрагивали.   — Ты сейчас лопнешь, — заметил Виктор.   Тот отрицательно покачал головой, продолжая держать рот закрытым.   — Ладно, — сдался Виктор. — Можешь говорить. Но ты мне должен.   — Ура! — выдохнул Джейс. — Я думал, что умру. Это было пыткой.   — Ты продержался три минуты.   — Три минуты вечности!   Учёный рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. Джейс замер, глядя на него.   — Что? — спросил Виктор, поймав его взгляд.   — Ты смеёшься. По-настоящему.   — И что?   — Это красиво.   Виктор поперхнулся смехом и отвернулся, пряча улыбку.   — Ты невозможен.   — Знаю.   Джейс довольно откинулся на подушки, заложив руки за голову. На его лице застыло выражение абсолютного довольства жизнью — будто он только что решил самую сложную инженерную задачу или нашёл способ достать нужные проводники без лишних вопросов.   — О чём думаешь? — спросил Виктор, косясь на него.   — О том, что ты улыбаешься. По-настоящему. Не той дежурной улыбкой, которой ты прикрываешься от советников и репортёров.   — Я не прикрываюсь.   — Прикрываешься. — Джейс повернул голову, встретился с ним взглядом. — Но со мной — нет. Со мной ты другой.   Виктор хотел возразить. Хотел сказать, что он всегда одинаковый, что эмоции — это неэффективно, что он вообще не понимает, о чём речь. Но слова застряли где-то в горле.   Потому что Джейс был прав.   — Может, — тихо сказал он. — Может, ты просто… по-другому на меня смотришь.   — Как?   — Не знаю. Ближе, что ли.   Джейс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Виктора всегда ёкало сердце.   — Наверное, — согласился он. — Ближе некуда.   Они помолчали. В комнате было тихо, только дождь за окном шуршал по стёклам, создавая ощущение уюта и защищённости от всего мира.   — Знаешь, — вдруг сказал Джейс, — я никогда не думал, что можно так просто лежать и ничего не делать.   — Скучно?   — Нет. Наоборот. — Джейс посмотрел в потолок. — Я всю жизнь куда-то бежал. Сначала в академии — хотел доказать, что я не просто маменькин сынок. Потом с хекстексом — хотел изменить мир. А сейчас… сейчас я просто лежу рядом с тобой, и мне ничего больше не надо.   Виктор молчал. Смотрел на его профиль — резкие линии, упрямый подбородок, расслабленные губы.   — Это странно, — продолжил Джейс. — Раньше я думал, что счастье — это достижения, признание, успех. А оказывается, оно может быть вот таким. Тихим. Домашним.   — Ты называешь это «домашним»? — Виктор обвёл рукой комнату. — Эту каморку?   — Да. — Джейс повернулся к нему. — Потому что здесь ты. А где ты — там дом.   Виктор открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.   — Ты говоришь очень странные вещи, — наконец выдавил он.   — Плохие?   — Нет. Просто… странные. Я к таким не привык.   — Привыкай.   Джейс потянулся и взял его за руку. Просто так. Без причины. Лежал и держал его ладонь в своей, перебирая пальцы, рассматривая.   — У тебя руки красивые, — заметил он. — Тонкие. Сильные. Руки учёного.   — У тебя тоже.   — У меня грубые. Кузнецкие.   — Надёжные, — поправил Виктор. — У тебя надёжные руки.   Джейс поднёс его ладонь к губам и поцеловал — легко, едва касаясь. Просто в костяшки, туда, где кожа особенно тонкая.   Виктор замер. Сердце пропустило удар.   — Что ты делаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.   — Не знаю. — Джейс пожал плечами, не выпуская его руки. — Просто захотелось.   — Ты вообще часто делаешь то, что хочешь?   — А ты нет?   Виктор задумался.   — Нет, — признался он. — Я всегда делаю то, что должен.   — А чего ты хочешь на самом деле? Прямо сейчас?   Вопрос повис в воздухе. Простой. Страшный. Честный.   Виктор посмотрел на их переплетённые пальцы. На то, как большая ладонь Джейса накрывает его бледные, тонкие пальцы. На то, как тепло разливается от места соприкосновения по всему телу.   — Я хочу, — медленно начал он, — чтобы это не заканчивалось.   — Что именно?   — Всё. — Учёный поднял глаза. — Этот день. Эта комната. Ты рядом.   Джейс смотрел на него долго. Очень долго. Так, что Виктору захотелось отвернуться, спрятаться, уйти в свою обычную броню из сарказма и отстранённости.   Но он не отвернулся.   — Не закончится, — тихо сказал Джейс. — Ничего не закончится. Я никуда не уйду.   — Обещаешь?   — Обещаю.   Они лежали и смотрели друг на друга. Дождь за окном стихал. Где-то в коридоре хлопнула дверь — сосед ушёл по делам. А в маленькой комнате остановилось время.   — Знаешь, что я понял за эти два дня? — спросил Джейс.   — Что?   — Что мы зря столько времени потратили на работу.   Виктор фыркнул.   — Без работы у нас не было бы этой комнаты.   — Я не о том. Я о том, что мы могли бы… чаще быть вот так. Просто вдвоём. Без чертежей, без прототипов, без Совета.   — Ты предлагаешь прогуливать работу?   — Я предлагаю иногда вспоминать, что мы не только учёные, но и просто люди.   Виктор задумался. Потом медленно кивнул.   — Договорились.   — Правда?   — Правда. Но только если ты будешь готовить завтрак.   Джейс рассмеялся.   — Шантажист.   — Реалист.   Они ещё долго лежали, разговаривая ни о чём. О том, как пахнет дождь. О том, что у Виктора на подоконнике засох цветок — надо бы выкинуть, но рука не поднимается. О том, что Джейс в детстве боялся темноты и спал с ночником до двенадцати лет.   — Серьёзно? — учёный приподнялся на локте. — Ты боялся темноты?   — А ты нет?   — Я боялся, что не проснусь утром.   Джейс перестал улыбаться. Посмотрел на него серьёзно, внимательно.   — Почему?   — Болезнь, — пожал плечами Виктор. — В детстве было плохо. Врачи говорили, что я могу не дожить до двадцати.   — И ты выжил.   — Я работал. — Он усмехнулся. — Учёба, исследования, хекстекс. Я просто не давал себе времени думать о смерти.   Джейс молчал. А потом подвинулся ближе — совсем близко, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.   — Ты теперь не один, — тихо сказал он. — Если станет страшно — я рядом.   Виктор смотрел в его тёмные глаза и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не то, от которого бросает в жар, а другое — глубокое, спокойное, надёжное.   — Знаю, — прошептал он. — Я знаю.   Джейс улыбнулся — той самой улыбкой, которая предназначалась только ему и больше никому в этом мире. Медленно, будто давая время отстраниться, если понадобится, он поднял руку и коснулся щеки Виктора. Тыльной стороной ладони, осторожно, почти невесомо.   — Ты холодный, — тихо сказал он.   — Ты всегда это говоришь.   — Потому что это правда.   Виктор закрыл глаза, позволяя себе чувствовать это прикосновение. Тёплую шершавую ладонь на своей щеке. Пальцы, которые пахли мылом и почему-то свежеиспечённым хлебом. Близость человека, который за два дня превратил его маленькую холодную комнату в настоящее убежище.   — Джейс, — выдохнул он.   — М?   — Я не хочу, чтобы это заканчивалось.   — Не закончится.   — Откуда ты знаешь?   — Потому что я не позволю.   Учёный открыл глаза. Встретился с ним взглядом. В темноте комнаты глаза гостя казались почти чёрными, но в них горел тот самый огонь, который Виктор видел впервые в их лабораторную ночь — живой, настоящий, бесконечно родной.   — Ты всегда такой уверенный? — спросил он.   — Только когда дело касается тебя.   Виктор хотел ответить что-то колкое, привычное — съязвить, спрятаться за сарказмом. Но не смог. Потому что внутри не осталось места для брони.   Он просто лежал и смотрел на Джейса. На его растрёпанные волосы, на ямочку в уголке рта, на морщинки вокруг глаз, которые становились глубже, когда он улыбался.   — Ты очень устал, — вдруг сказал Джейс. — Я вижу. Тени под глазами стали темнее.   — Работа.   — Врёшь. — Джейс покачал головой. — Ты не спал не из-за работы. Ты думал. Всё время думал.   — Я всегда думаю.   — О нас?   Виктор промолчал. Но молчание было ответом.   Джейс вздохнул, убрал руку с его щеки и лёг рядом, на спину, глядя в потолок.   — Знаешь, — тихо сказал он, — я тоже думал. Всю эту неделю. И месяц до этого. И год. Я думал о тебе постоянно. Даже когда занимался чертежами. Даже когда разговаривал с советниками. Даже когда ел.   — Это нездорово.   — Наверное. — Джейс усмехнулся. — Но я ничего не мог с этим поделать.   — И сейчас?   — И сейчас. — Он повернул голову, встретился с ним взглядом. — Сейчас я здесь. С тобой. И мне больше ничего не нужно.   Виктор молчал. Смотрел на него. Чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, незнакомое.   — Ты невозможен, — прошептал он.   — Знаю.   — И я, кажется… — учёный запнулся. — Я, кажется, привык к этому.   — К моей невозможности?   — К тебе.   Повисла тишина. Глубокая, наполненная. В ней помещалось всё — и годы одиночества, и радость открытий, и страх потерять, и надежда, которую Виктор никогда не позволял себе чувствовать.   Джейс протянул руку и нашёл его ладонь. Переплёл пальцы.   — Мы справимся, — сказал он. — Со всем. С работой, с Советом, с этим городом. Вместе.   — Вместе, — эхом повторил Виктор.   Они лежали в темноте, держась за руки, и слушали, как за окном затихает город. Где-то прогудел последний дирижабль. Где-то хлопнула дверь — запоздалый житель вернулся домой. А в маленькой комнате на верхнем этаже старого крыла Академии было тихо и спокойно.   Виктор закрыл глаза.   И впервые за долгие годы засыпал не с мыслями о работе, не с тревогой о будущем, не с тяжестью в груди.   Он засыпал с ощущением, что всё правильно. Что он там, где должен быть.   Рядом с тем, кто стал для него домом.  

***

  Утром Виктора разбудил свет.   Не тот серый, безрадостный свет, к которому он привык, а настоящий — солнечный, тёплый, заливающий комнату через неплотно задёрнутые шторы.   Он открыл глаза и первое, что увидел — спину Джейса.   Тот стоял у окна, опершись руками о подоконник, и смотрел на город. Свет падал на него, очерчивая силуэт, делая его почти нереальным.   — Ты не спишь? — спросил учёный хрипло.   Джейс обернулся. Улыбнулся.   — Уже час. Не мог оторваться от вида.   — От какого вида?   — От всего. — Он повёл рукой. — Солнце встаёт над Пилтовером. Люди просыпаются. Дирижабли летят. И ты здесь.   Виктор сел на кровати, потянулся. Тело ломило после двух дней лежания, но приятно — той лёгкой ломотой, которая бывает после хорошего отдыха.   — Ты слишком романтичен для инженера, — заметил он.   — А ты слишком циничен для учёного.   — Мы идеально дополняем друг друга.   Джейс рассмеялся, подошёл к кровати, сел на край.   — Знаешь, что я понял за эти два дня?   — Что?   — Что мы должны делать это чаще.   Виктор поднял бровь.   — Валиться в кровати и ничего не делать?   — Да. — Джейс кивнул. — Именно. Просто быть вместе. Без работы, без чертежей, без спешки.   — Совет будет недоволен.   — Пусть.   — Хеймердингер будет ворчать.   — Пусть.   — Репортёры начнут задавать вопросы.   — Пусть. — Джейс взял его за руку. — Пусть говорят что хотят. Мне всё равно.   Виктор смотрел на него и чувствовал, как внутри снова разливается то самое тепло. Глубокое, спокойное, надёжное.   — Ты прав, — тихо сказал он. — Надо чаще.   — Тогда договорились. — Джейс поднёс его руку к губам, поцеловал в костяшки. — Каждые выходные. Или чаще. Как получится.   — Как получится, — повторил учёный.   За окном шумел Пилтовер. Город, который они изменили. Город, который они построили.   Но главное своё изобретение они создали не для города.   Они создали его друг для друга.  

***

Они вышли из комнаты только к обеду.   Хеймердингер встретил их в коридоре Академии, окинул долгим взглядом и понимающе покачал головой.   — Я смотрю, вы хорошо отдохнули, — сказал он.   — Профессор, мы…   — Ничего не говорите. —старый йордл поднял лапу. — Я ничего не хочу знать. Кроме одного: прототип работает?   — Работает, — в один голос ответили они.   — Отлично. Тогда за работу. А отдыхать будете в своё личное время. — Он строго посмотрел на них поверх очков. — Но чтобы не в ущерб здоровью. Оба.   — Да, профессор.   Хеймердингер кивнул и пошёл дальше по коридору, но на полпути обернулся.   — И Виктор, — позвал он.   — Да?   — Цветок на твоём подоконнике засох. Надо бы новый завести. — наставник хитро прищурился. — Может, вдвоём?   И, не дожидаясь ответа, скрылся за поворотом.   Джейс рассмеялся.   — Он знает, — сказал он.   — Он всегда знает. — Виктор покачал головой, но в уголках губ пряталась улыбка. — Пойдём работать?   — Пойдём. — Джейс взял его за руку — просто так, будто это было самым естественным делом в мире. — А вечером…   — Вечером?   — Вечером починим твой светильник. Я обещал.   Виктор посмотрел на их переплетённые пальцы. На широкую ладонь, надёжно сжимающую его руку. На человека рядом, который за два дня стал для него целым миром.   — Хорошо, — тихо сказал он. — Вечером починим.   Они пошли по коридору к лаборатории. Вдвоём. Как всегда.   Но теперь — по-новому.   Впереди была работа. Были чертежи и прототипы, заседания Совета и бесконечные отчёты. Были трудности и сомнения, победы и поражения.   Была жизнь. Обычная, сложная, прекрасная жизнь.   — Вик? — позвал Джейс, когда они уже подходили к двери лаборатории.   — Что?   — Спасибо, что пустил меня в свою жизнь.   Виктор остановился. Посмотрел на него долгим, тёплым взглядом.   — Это ты в неё ворвался, — сказал он. — В первый же день. С улыбкой и дурацким кофе.   — И ты не выгнал.   — Не выгнал.   — Почему?   Учёный задумался. Потом улыбнулся — той редкой улыбкой, которую Джейс так любил.   — Наверное, потому что ты был первым, кто увидел во мне не болезнь, а человека. Первым, кто захотел быть рядом просто так. Без жалости, без выгоды.   Джейс молчал. Смотрел на него.   — И теперь, — продолжил Виктор, — теперь я не представляю, как жил без тебя раньше.   — Это хорошо?   — Это… — он переплёл их пальцы крепче. — Это весьма недурно.   Они постояли так ещё минуту. В пустом коридоре Академии. Перед дверью в лабораторию, которая ждала их.   А потом открыли дверь и вошли внутрь.