Только ты и я

Холод пробирал до костей. Беллатрикс Лестрейндж лежала на каменной плите, закованная в магические путы, которые не давали ей даже пошевелить пальцем. Пахло сыростью, зельями и страхом — чужим страхом, которым здесь были пропитаны стены. Где-то за стеной выл мужчина, ему вторил чей-то истерический смех. Отделение для неизлечимо больных. Палата для буйных. Она попыталась открыть рот, чтобы закричать, но язык будто присох к нёбу. Вместо крика из горла вырвался только сиплый хрип, похожий на шипение змеи. Ш-ш-ш... Тише, Белла. Не надо кричать. Я здесь. Голос в голове был таким реальным, таким тёплым. Он всегда приходил, когда становилось совсем невыносимо. Перед глазами поплыла темнота, и реальность больницы рассыпалась, уступая место другому миру. Мягкий полумрак комнаты в особняке Блэков. Дрожащее пламя камина золотило стены, заставленные старинными книгами. Тяжелые бархатные портьеры скрывали ночь за окном. Беллатрикс лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Её грудь всё ещё тяжело вздымалась после недавнего оргазма, по коже стекали капельки пота, смешанные с ароматом дорогих духов и секса. Рядом, устроив голову у неё на плече, прильнула Нарцисса. Её светлые волосы, обычно безупречно уложенные, сейчас растрепались и рассыпались по груди Беллатрикс. Бледная кожа светилась в отблесках огня. Глаза — эти бездонные голубые глаза, которые умели быть такими холодными на людях, — сейчас смотрели с абсолютной, обнажённой нежностью. — Ты здесь, — прошептала Цисси, проводя пальцем по ключице сестры. — Ты правда здесь. Всё это не снится мне? Беллатрикс усмехнулась — не той безумной усмешкой, которой пугала врагов, а тихой, почти смущённой. Она повернула голову и поцеловала сестру в лоб. — Не снится, маленькая. Я здесь. Их губы встретились. Поцелуй был медленным, тягучим, словно они пытались раствориться друг в друге. Язык Беллатрикс скользнул в рот сестры, и та тихо застонала, прижимаясь ближе. Её рука скользнула вниз по животу Беллатрикс, ниже, к самому сокровенному. — Ещё, — выдохнула Цисси, отрываясь от губ и глядя сестре прямо в глаза. — Я хочу тебя ещё. Всю. До конца. Беллатрикс перевернулась, нависая над младшей сестрой. Она смотрела на неё сверху вниз, и в её взгляде смешивались похоть, обожание и что-то собственническое, почти пугающее. — Ты моя, — прошептала она, раздвигая бёдра Цисси коленом. — Только моя. Не Люциуса, не этого напыщенного павлина. Моя. По крови, по плоти, по всему. — Твоя, — покорно выдохнула Нарцисса, выгибаясь навстречу. — Всегда была твоей, Белла. С самого детства. Только ты... Беллатрикс вошла в неё медленно, глядя, как расширяются зрачки сестры, как приоткрываются её губы в беззвучном крике наслаждения. Она двигалась ритмично, глубоко, каждой клеткой чувствуя, как тело Цисси отвечает ей. Как сжимаются её внутренние мышцы вокруг пальцев, как дрожат бёдра, как она царапает ногтями спину, притягивая ближе. — Смотри на меня, — приказала Беллатрикс. — Смотри, когда кончаешь. Я хочу видеть твои глаза. И Нарцисса смотрела. В момент наивысшего наслаждения их взгляды были прикованы друг к другу, словно в этом мире не существовало ничего — ни войны, ни Тёмного Лорда, ни мужей, ни смерти. Только они. Только сёстры Блэк, сплетённые в единое целое на смятых простынях. Когда всё закончилось, Беллатрикс рухнула рядом, тяжело дыша. Цисси тут же прильнула к ней, уткнувшись носом в шею. — Останься, — прошептала она. — Останься со мной навсегда. Не уходи завтра на эту войну. Плевать на него. Плевать на всех. Останься здесь, со мной. Беллатрикс молчала. Она гладила сестру по голове, перебирала светлые пряди, и впервые в жизни не знала, что ответить. Потому что где-то глубоко внутри она знала: это их последняя ночь. УДАР. Реальность вернулась резкой вспышкой боли. Кто-то ткнул её палочкой в рёбра, проверяя реакцию. — Шевелится? — донёсся откуда-то издалека безразличный голос целителя. — Нет, — ответил второй. — Лежит пластом. Иногда шипит и смеётся. Бредит. Видимо, ей мерещится что-то... приятное. Вон, даже слюни пускает. Грубый смех. Беллатрикс смотрела в потолок, но видела не серые плиты больницы. Она видела лицо Цисси в отблесках камина — раскрасневшееся, счастливое, такое живое. Тепло ещё пульсировало внизу живота — отголосок того, ненастоящего, но такого реального оргазма. Она сжала бёдра, пытаясь удержать это ощущение. Но вместе с теплом пришла и ледяная ясность. Где Цисси сейчас? Почему её здесь нет? Почему она не пришла? Не спасла? Предала? Выбрала своего никчёмного мужа и ублюдка-сына? Злость вспыхнула в груди, обжигая сильнее Круциатуса. Беллатрикс дёрнулась в путах, и цепи загремели. — Цисси... — прохрипела она, и в этом хрипе смешались и мольба, и ненависть. — Опять зовёт кого-то, — равнодушно заметил целитель. — Запишите: бред, помутнение. Возможно, галлюцинации эротического характера. Стандартно для повреждений мозга. Эротического характера. Беллатрикс рассмеялась — истерически, безумно, заходясь в кашле. Если бы они только знали. Если бы они только могли залезть к ней в голову и увидеть то, что видела она. Увидеть, как языки пламени лижут бледную кожу её сестры, как та стонет под ней, как просит ещё... Смех резко оборвался. Она зажмурилась, пытаясь вернуть видение. Пытаясь снова оказаться там, в той спальне, в ту ночь, когда они с Цисси принадлежали только друг другу. — Вернись ко мне, — прошептала она в пустоту палаты. — Вернись, Цисси. Хотя бы в моих мыслях. Хотя бы здесь. И воспоминание послушно вернулось. Тёплое, живое, настоящее. Пальцы снова помнили шёлк волос сестры. Губы — вкус её поцелуев. Тело — жар её тела. Целители ушли, оставив её одну в клетке с единственным, что у неё осталось. С ней. С её сестрой. С её запретной, греховной, невозможной любовью. Беллатрикс улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, которую никто не видел, кроме Нарциссы — и провалилась обратно в грёзы. Там, в мире воспоминаний, она снова была с ней.