Только ты и я

Гостиная особняка Малфоев сияла чистотой и спокойствием. Майское солнце золотило хрусталь люстр, на столике перед камином дымился фарфоровый чайник. Нарцисса сидела в кресле с безупречно прямой спиной, её пальцы сжимали чашку так, что костяшки побелели. Напротив Люциус застыл манекеном, а Драко, бледный и осунувшийся, смотрел в одну точку на стене. Вокруг, вдоль стен, стояли четверо авроров. Молчаливые, в мантиях Министерства, с палочками наготове. Домашний арест — привилегия для сотрудничающих с победителями. — Ещё чаю, миссис Малфой? — с приторной вежливостью осведомился один из них. — Благодарю, — голос Нарциссы не дрогнул. — Достаточно. Она сделала крошечный глоток, чувствуя, как чай обжигает горло. Где-то там, в подземельях Святого Мунго, её сестра... Она запретила себе думать об этом. Не здесь. Не сейчас. В подземном уровне больницы Святого Мунго, куда не проникал дневной свет, пахло озоном и страхом. Палата для особо опасных была оборудована так, чтобы ни одно заклинание не могло повредить стены. Сюда не заглядывало начальство, сюда ссылали тех, о ком предпочитали забыть. Беллатрикс Лестрейндж висела в магических путах в центре комнаты. Её руки были вывернуты, ноги разведены и зафиксированы. Грязная больничная рубаха сползла с плеча, обнажая бледную кожу, покрытую дорожками пота. Целитель Уррингтон, толстяк с маленькими злыми глазками, поправил очки и кивнул помощнику. — Продолжаем. Заклинание мнемо-зонда, третья фаза. Сейчас мы доберёмся до самых глубоких слоёв. Беллатрикс рассмеялась — хрипло, каркающе: — Глубоко ты там ничего не найдёшь, жирный боров. Там только пустота. — Посмотрим, — Уррингтон направил палочку ей в висок. — Legilimens! Мир взорвался. Это было не похоже на обычную легиллименцию. Это было вторжение грубой силы, ломающее барьеры сознания, вырывающее воспоминания с мясом. Целители не искали информацию — они пытали, расковыривая память, чтобы сломать последние остатки личности. В этом подземелье никто не спрашивал разрешения. Здесь царил Уррингтон, и его методы интересовали Министерство лишь постольку, поскольку пациентка исчезала с лица земли. Перед внутренним взором Беллатрикс замелькали образы: Хогвартс, Волдеморт, битвы, Кровавый барон... Но зонд скользил дальше, глубже, туда, где хранилось самое сокровенное. Тёплый свет камина. Запах роз. Руки Цисси на её талии. — Не надо... — прошептала Беллатрикс, впервые за долгое время чувствуя настоящий страх. — Ага, — довольно хмыкнул Уррингтон. — Вот оно. Яркое. Эмоциональное. Сейчас мы его вытащим наружу. Он усилил нажим, и воспоминание о ночи с Нарциссой стало разворачиваться перед ним, как кинолента. Губы Цисси. Её тихий стон. Как она выгибается под пальцами Беллатрикс... Тело Беллатрикс отреагировало раньше, чем сознание успело заблокировать сигнал. Низ живота пронзило сладким спазмом — отголосок того давнего оргазма, насильно извлечённый на свет. — Ого, — присвистнул помощник. — Смотрите, у неё реакция. — Естественно, — Уррингтон не убирал палочку. — Мы касаемся зон, отвечающих за высшее наслаждение. Мозг не отличает воспоминание от реальности. Давай дальше. Заклинание впилось глубже. Теперь Беллатрикс видела не просто картинку — она чувствовала всё. Тепло кожи Цисси под своими ладонями. Вкус её губ. Ритмичное движение бёдер. Её собственное тело предало её окончательно. Мышцы живота сократились в дикой судороге, бёдра дёрнулись, пытаясь сжаться, но цепи не позволяли. По позвоночнику прокатилась волна жара, и Беллатрикс закричала — не от боли, а от невозможности остановить то, что с ней делали. — Отличная реакция, — деловито заметил Уррингтон. — Фиксация: воспоминания эротического характера вызывают неконтролируемый оргазм. Прекрасный метод дестабилизации. — Прекрати... — прохрипела Беллатрикс, но голос сорвался на всхлип. Спазмы накатывали волнами. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает влага — естественная реакция тела на возбуждение, вызванное насильственным вторжением в память. Ей было стыдно так, как не было стыдно никогда в жизни. Её, Тёмную Леди, убийцу, заставляли кончать от воспоминаний о сестре под наблюдением чужих равнодушных глаз. — Выделения, — бросил помощник, кивнув на белесый след на бедре. — Записать: обильная смазка. — Запишем, — Уррингтон удовлетворённо кивнул. — Продолжим. Пока она не перестанет реагировать вообще. Это сломает её быстрее Круциатуса. — Пожалуйста... — Беллатрикс не узнала собственный голос — тонкий, жалобный, молящий. — Не надо... не надо про неё... Но воспоминание уже разворачивали снова. Губы Цисси на её груди. Шёпот: «Только ты и я». Очередная волна оргазма ударила так сильно, что Беллатрикс выгнулась в цепях, царапая воздух скованными пальцами. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с потом. Она плакала навзрыд, не в силах остановить дрожь, сотрясающую тело. Влага стекала по бёдрам, капала на каменный пол. А где-то наверху, в залитой солнцем гостиной, Нарцисса Малфой поднесла к губам чашку с чаем и вежливо улыбнулась аврору, предлагающему ещё одно пирожное. Она не знала, что в эту самую минуту тело её сестры исторгало последние капли достоинства под пыточными заклинаниями целителей, а разум Беллатрикс тонул в сладком яде воспоминаний об их последней ночи. Но что-то всё же дрогнуло в груди Нарциссы. Чашка чуть заметно звякнула о блюдце. — Вам нехорошо, миссис Малфой? — участливо спросил аврор. — Всё хорошо, — солгала она. — Просто показалось. Время в подземелье текло иначе. Беллатрикс потеряла счёт часам — может, прошёл день, может, два. Целители менялись, методы пыток совершенствовались, а она висела в путах, как тряпичная кукла, которую вымачивали в кислоте, а потом пытались снова сшить. Мнемо-зонд впивался в мозг снова и снова, выдёргивая наружу самое сокровенное. Сначала она кричала, потом хрипела, потом просто беззвучно открывала рот, потому что голосовые связки отказывали. Каждое воспоминание о Нарциссе заканчивалось оргазмом. Судорожным, унизительным, вырванным силой. Тело больше ей не принадлежало. Оно стало инструментом пытки, который целители настраивали по своему усмотрению. — Реакция ослабевает, — заметил помощник Уррингтона, сверяясь с таблицей. — Привыкает. — Значит, меняем тактику, — Уррингтон убрал палочку. — Снимем путы. Поработаем физически. Беллатрикс рухнула на каменный пол, как мешок с костями. Руки и ноги не слушались — слишком долго были зафиксированы в одном положении. Она попыталась подняться, но только перевернулась на спину, тяжело дыша. Больничная рубаха задралась, обнажая бёдра, влажные после предыдущих "сеансов". — Красивая, — раздался голос, который она не узнала. Новый. Молодой. К ней подошёл целитель — тот самый помощник, что всё это время стоял в стороне. Лет тридцати, с невзрачным лицом и маленькими внимательными глазами. Он смотрел на неё не как на подопытную. Он смотрел на неё как на женщину. — Саймон, не дури, — лениво бросил Уррингтон, усаживаясь на стул. — Она же Лестрейндж. Безумная убийца. — А мне плевать, — Саймон уже расстёгивал штаны. — Я на неё смотрел весь день. Как она кончает под зондом. Знаете, возбуждает. Хочу проверить, в реале так же хорошо будет орать. Уррингтон пожал плечами. В этом отделении давно никто не следил за моральным обликом сотрудников. Саймон был хорошим специалистом, а остальное не важно. Беллатрикс попыталась отползти, но сил не было. Только пятки скребли по камню, разъезжаясь в лужицах собственного пота и чужих выделений. — Не надо... — прошептала она, и впервые в жизни это слово имело вес. — Пожалуйста... — Да ладно тебе, — Саймон присел рядом на корточки. — Ты же тёмная леди. Ты смерти не боишься. А это не смерть. Расслабься. Он рванул больничные штаны, оставшиеся на ней лохмотьями. Ткань затрещала, обнажая бледные ноги. Трусики — казённые, серые, нелепые — последовали за штанами. — Симпатично, — хмыкнул он, раздвигая ей колени. Беллатрикс закричала. Не от боли — от унижения. Рядом стояли другие целители и смотрели. Кто-то отвернулся, кто-то усмехнулся, кто-то просто наблюдал с профессиональным интересом. — Держите её, если будет брыкаться, — бросил Саймон, входя в неё одним грубым толчком. Боль была чудовищной. Сухо, жёстко, без подготовки — он просто ворвался внутрь, разрывая ткани. Беллатрикс выгнулась дугой, ударившись затылком о камень, и заорала так, как не орала даже под Круциатусом. — Нравится? — пропыхтел Саймон, наращивая темп. — Скажи, нравится, тварь? Он двигался в ней грубо, ритмично, не заботясь о том, причиняет ли ей боль. Другие целители перешёптывались, кто-то даже делал пометки в журнале. — Коэффициент болевой реакции высокий, — комментировал Уррингтон. — Обратите внимание: несмотря на боль, остаточная физиологическая реакция присутствует — следствие предыдущих стимуляций. Беллатрикс слышала эти слова сквозь пелену боли и стыда. Кровь текла по бёдрам, смешиваясь с засохшими следами прежних пыток, и это было самое страшное унижение — её тело всё ещё хранило следы той, другой, любящей Цисси, даже сейчас. — Где ты, сестра? — закричала она в потолок, когда очередной толчок выбил из неё судорожный всхлип. — Где ты, Цисси?! Имя сестры стало заклинанием. Оберегом. Единственной ниточкой, за которую она цеплялась, чтобы не провалиться в бездну окончательно. — Цисси! — закричала она снова, когда Саймон перевернул её на живот и вошёл сзади, ещё грубее. — Цисси, забери меня... забери... — Кого она зовёт? — спросил кто-то. — Сестру, наверное. Малфой там, кажется. Неважно. Саймон кончил в неё быстро, с хриплым стоном, и отстранился, застёгивая штаны. — Оставлю на потом, — сказал он, усмехаясь. — Ещё приду. Беллатрикс осталась лежать на полу. Грязная, разорванная, истекающая кровью и чужим семенем. Она смотрела в потолок и видела не серые плиты. Она видела лицо Цисси в свете камина. — Ты не пришла, — прошептала она. — Почему ты не пришла? И тогда что-то щёлкнуло у неё в голове. Началось всё с голосов. Сначала тихих, едва различимых — как шёпот за стеной. Потом громче. Потом они зазвучали у неё в голове, перебивая друг друга, споря, обвиняя. — Ты сама виновата. Зачем ты её полюбила? Зачем позволила себе эту слабость? — Не слушай его. Она придёт. Она обещала. Только ты и я, помнишь? — Не придёт. Ей плевать. Она пьёт чай со своим муженьком, пока тебя тут имеют всем отделением. — Замолчите! — закричала Беллатрикс, зажимая уши. — Замолчите все! Целители переглянулись. — Обострение, — равнодушно сказал Уррингтон. — Шизофренический компонент активировался. Запишите: слуховые галлюцинации, диссоциация. — Может, в палату её? — Пусть пока полежит. Саймон, ты закончил? Тогда продолжим опыты. Но Беллатрикс их уже не слышала. Она была там. В той спальне. В той ночи. Цисси лежала рядом, проводила пальцем по её груди, улыбалась. — Всё хорошо, — шептала Цисси из воспоминания. — Я здесь. Я с тобой. Никогда не уйду. Но тут же вторая Цисси — та, что жила теперь только в больной голове Беллатрикс — склонялась над ней с ледяной усмешкой. — Ты мне противна, — шипела она. — Ты грязная. Ты позволила им тронуть себя. Ты предала нашу ночь. Я ненавижу тебя. — Нет! — Беллатрикс мотала головой, катаясь по каменному полу. — Нет, Цисси, не надо! Я не хотела! Они заставили! Они... Первая Цисси, тёплая, обнимала её. — Тише, тише. Я знаю. Я люблю тебя. Всё пройдёт. Вторая, холодная, смеялась. — Ты кукла. Тряпка. Ты даже не смогла умереть достойно. Валяешься тут, раздвигаешь ноги перед кем попало. Сестра моя называется. — А-а-а-а! — заорала Беллатрикс, хватаясь за голову. — Не надо! Я люблю тебя! Я только тебя! Саймон, уже собиравшийся уходить, обернулся. — Чего она орёт? — Раздвоение личности, — пояснил Уррингтон. — Обрати внимание: она разговаривает сама с собой, но интонации меняются. Сейчас нежный голос, секунду назад был агрессивный. Классическая картина. — Интересно, — Саймон подошёл ближе, нависая над скорчившейся Беллатрикс. — Эй, Лестрейндж. Ты где? Она посмотрела на него безумными глазами. Но увидела не его. Увидела Цисси. Обеих сразу. — Забери меня, — прошептала она, протягивая к нему руки. — Забери меня отсюда. Я сделаю всё. Всё, что скажешь. Только забери. Я хочу домой. К тебе. Саймон брезгливо отшатнулся. — Совсем поехала. Принимает меня за кого-то. — За сестру, скорее всего, — Уррингтон сделал пометку. — Трансферный синдром. Переносит образ значимого человека на окружающих. Будет теперь ко всем приставать. — Фу, — Саймон вытер руки о мантию. — Ладно, я пошёл. Смена кончилась. Он ушёл. Другие целители тоже покинули палату, оставив Беллатрикс одну на холодном полу. Она лежала, свернувшись калачиком, грязная, разорванная, истекающая чужим семенем и собственной кровью. И разговаривала. — Ты здесь? — шептала она тёплой Цисси. — Останься. Не уходи. — Я здесь, милая, — отвечала тёплая. — Всегда здесь. — Ты умрёшь здесь, — хохотала холодная. — Сгниёшь. И никто не придёт. Даже я. — Ты придёшь, — Беллатрикс улыбалась сквозь слёзы. — Ты обещала. Только ты и я. Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвались обе Цисси в её голове. И Беллатрикс заснула — или провалилась в забытьё — прижимая к себе воображаемую сестру, единственную, кто остался у неё в этом аду. Малфой-мэнор. Та же гостиная. Тот же вечер. Нарцисса вдруг вздрогнула. Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о паркет. — Мама? — Драко поднял голову. — Ты в порядке? — Да, — прошептала она, прижимая руку к груди. — Просто... показалось. Сердце бешено колотилось. Ей показалось, что кто-то позвал её. Крикнул так отчаянно, что боль отозвалась в каждой клетке тела. — Показалось, — повторила она, глядя в окно на темнеющее небо. Где-то там, под землёй, её сестра умирала в одиночестве, сжимая в объятиях призрак той, кто когда-то обещала быть с ней всегда. Но обещания сёстрам Блэк ничего не стоят. Особенно когда одна из них пьёт чай под надзором авроров, а вторую насилуют на каменном полу.