Под тихим алиби

      Тилль молча кивнул в ответ на предложение Рихарда о чае и, развернувшись, направился по коридору в ванную комнату. Он закрыл за собой дверь, но не стал запирать её на замок. Подошёл к раковине и включил холодную воду.       Стоя под ярким светом, он наконец позволил себе оценить ущерб. Правый кулак пострадал сильнее – на костяшках указательного и среднего пальцев кожа была содрана сильнее, но не критично – так, лёгкие царапины, на которых запёкшаяся кровь смешалась с уличной грязью. Левая рука отделалась легче – лишь пара ссадин и небольшой синяк, начинающий проступать фиолетовым пятном под кожей.       «Пустяки. Мелочь. Это того стоило».       Он с силой потёр руки под струей ледяной воды, стараясь смыть и кровь, и грязь, и память о прикосновении к тому отбросу. Вода в раковине на мгновение окрасилась в розовый цвет, прежде чем утечь в слив. Жжение от холодной воды и мыла на свежих ранках было резким, ясным, почти очищающим. Он не морщился, лишь смотрел, как вода омывает его кожу, смывая чужое и оставляя лишь свою, знакомую боль.       Промокнув руки полотенцем, он вышел из ванной и направился в гостиную. Картина, представшая его глазам, была на удивление мирной. Рихард сидел на диване, откинувшись на спинку, его ноги были вытянуты, а глаза закрыты. Надя сидела рядом, скрестив ноги под собой, держа в обеих руках большую чашку с чаем, от которого исходил пар. Свет от торшера мягко падал на неё, делая её черты более выразительными, а в объёмной футболке и рваных джинсах она казалась ещё более хрупкой, почти ребенком. Но в её позе читалась собранность, внутренний стержень, который не сломала сегодняшняя паника.       Рихард, услышав его шаги, приоткрыл глаза и вздохнул с облегчением.       — Жуть. Больше ни ногой в такие места без меня рядом. Или только с Тиллем в качестве телохранителя.       Линдеманн фыркнул, коротко и почти неслышно.       — Не по карману вам будет мой гонорар, герр Круспе.       Он прошёл к своему большому мягкому креслу, стоявшему рядом с диваном, и опустился в него с тихим стоном усталости. Его тело, такое мощное и незыблемое, сейчас, в расслаблении, выдавало колоссальное напряжение прошедшего вечера. Он немного отпил, поставил свою чашку с чаем, которую Рихард предусмотрительно оставил для него на небольшом столике рядом, и откинул голову на высокую спинку, прикрыв глаза. Веки были тяжёлыми, но сознание – ясным, слишком бодрым после выброса адреналина.       Надежда наблюдала за ним украдкой, пока он сидел с закрытыми глазами. Его лицо в полумраке казалось высеченным из гранита – твёрдый подбородок, сильные челюсти, высокий лоб. Но сейчас, в состоянии покоя, на нём не было и следа той суровой отстранённости, что так пугала её раньше. Была лишь усталость. Человеческая, простая усталость. И эти повреждённые костяшки...       Она отпила глоток горячего травяного чая, позволив теплу разлиться по телу, смывая остатки дрожи.       — Риша, — тихо сказала она, прерывая тишину, — скажи, у вас есть аптечка?       Рихард поднял на неё глаза.       — Есть, конечно. Я вечно умудряюсь что-то ободрать. А зачем тебе? Голова болит?       — Нет, — Тигрез покачала головой и кивнула в сторону кресла. — Руки Тилля нужно как следует обработать. Там же открытые раны, в них, по-любому, попала грязь или ещё что-нибудь похуже.       Рихард посмотрел на Тилля, который не шевелился, словно не слышал их разговора, затем снова на Надю, и в его глазах мелькнуло удивление и что-то вроде братской любви.       — Конечно, сейчас принесу.       Он поднялся с дивана и вышел из гостиной. Девушка осталась сидеть, сжимая чашку в руках. Она чувствовала, как нарастает лёгкое напряжение. Но Тилль по-прежнему не двигался.       Через минуту Круспе вернулся с большой зелёной пластиковой коробкой с красным крестом. Он поставил её на столик перед Надей.       — Вот.       — Спасибо, — она поставила свою чашку и открыла крышку коробки. Аптечка была укомплектована образцово: стерильные бинты, пластыри, несколько видов антисептиков, мази. Всего по минимуму.       «Настоящая мужская аптечка», — с лёгкой улыбкой подумала она.       Надежда достала бутылочку с Октенисептом, стерильные салфетки, тюбик мази «Ируксол» и бинт. Затем подняла глаза и посмотрела на Тилля. Он всё так же сидел с закрытыми глазами.       — Тилль?.. — тихо позвала она.       Его веки медленно приподнялись, и помутнённые зрачки сфокусировались на ней. Взгляд был усталым, но осознанным.       — Да?       — Можно я... обработаю тебе руки? — спросила она, чуть не сбившись на «вы» в последний момент под этим взглядом. — Это ненадолго.       Он помедлил, изучая её лицо, затем медленно кивнул и протянул к ней правую руку, положив её ладонью вниз на собственное колено. Это был жест доверия, простой и лишённый какой-либо театральности.       Надя сдвинулась ближе к краю дивана, поставила аптечку рядом и взяла его руку в свои. Контраст был разительным. Его ладонь – огромная, шершавая, испещрённая старыми шрамами и мозолями, с мощными крупными пальцами. Её же пальцы – тонкие, почти изящные, тёплые от чашки. Она боялась сделать ему больно, поэтому её прикосновения были предельно осторожными, почти воздушными.       Сначала Тигрез протёрла ссадины стерильной салфеткой, смоченной в антисептике. Тилль не дрогнул, лишь мышцы его предплечья слегка напряглись. Она видела, как пена Октенисепта шипит на свежей ране, но он не издал ни звука. Она работала молча, с сосредоточенным видом, какой бывал у неё в лаборатории, когда дело доходило до точных манипуляций с реактивами. Очистив раны, она тонким слоем нанесла заживляющую мазь, её подушечки пальцев едва касались его воспалённой кожи. Затем принялась за бинтование – аккуратно, не сильно туго, фиксируя на самых поврежденных местах.       Всё это время она чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый, внимательный. Но сейчас в нём не было прежней ледяной оценки. Было лишь молчаливое наблюдение. Рихард сидел напротив, пил чай и смотрел на них с мягкой, одобрительной улыбкой.       Закончив с правой рукой, она проделала то же самое с левой, где ущерб был минимальным. Когда Надежда завязала последний узелок и отрезала лишний бинт, она наконец подняла на него глаза.       — Готово. Сегодня спи в этих повязках, а завтра нужно будет сменить на новые.       Тилль медленно сжал и разжал кулаки, будто проверяя свободу движений. Повязки сидели идеально, не стягивая и не сползая.       — Спасибо, — сказал он, и его бархатный голос прозвучал чуть тише, чуть мягче, чем обычно. — В этом не было большой необходимости, ведь тут всего пара царапин, само бы как-нибудь зажило. Но всё равно спасибо. Умеешь ты это делать.       — Обязательное обучение на первом курсе, — ответила она, убирая всё обратно в аптечку. — Основы оказания первой помощи. Пригодилось же.       Линдеманн кивнул, и его взгляд снова стал отстранённым, но теперь в этой отстранённости не было ничего враждебного. Он вновь откинулся в кресле, его обработанные руки лежали на подлокотниках.       Чай был допит, напряжение вечера постепенно растворялось в тепле и усталости. Рихард, видя, что Надя окончательно пришла в себя, зевнул во всю ширь рта.       — Ладно, бедолаги, предлагаю закругляться. Надь, ты остаёшься, я ни в какую не отпущу тебя после сегодняшнего. Диван разбирается, я постелю тебе.       Он поднялся и начал хлопотать, превращая угловой диван в широкое спальное место. Тигрез не стала спорить. Мысль о поездке в ночном городе и пустой комнате в общежитии, потому что Роми сегодня ночевала у родственников, сейчас казалась пугающей.       Рихард принёс из своей комнаты сложенную одежду – большую серую футболку с потрескавшимся и выцветшим принтом и простые тёмные шорты.       — Вот, переоденься. Не стесняйся, это самое мягкое и удобное, что у меня есть.       Когда он ушёл в свою комнату, пожелав им спокойной ночи, Надя осталась одна в гостиной с Тиллем. Он все так же сидел в своем кресле, не двигаясь. Она взяла одежду и на цыпочках прошла в ванную, чтобы переодеться.       Футболка, когда она её надела, оказалась ей не просто велика, а огромна. Ткань, мягкая от многочисленных стирок, пахла чистотой и едва уловимо – тем же парфюмом, которым пользуется Тилль. Она свисала с её плеч бесформенным мешком, доходя почти до колен. Шорты пришлось завязывать на тугой узел, чтобы не спадали. Поймав своё отражение в зеркале, она не смогла сдержать улыбку. Она выглядела, как ребёнок, надевший одежду отца.       Вернувшись в гостиную, она застала ту же картину: Тилль в кресле, прикрытые глаза, ровное дыхание. Она выключила свет, быстро проскользнула к разложенному дивану и устроилась под тяжёлым и тёплым одеялом, которое дал Рихард. Оно приятно давило на неё, создавая ощущение кокона.       Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь слабым серебристым лунным светом, пробивающимся сквозь щели в шторах. Теперь она могла разглядеть лишь смутные очертания мебели и тёмный силуэт Тилля в кресле.       Тишина была густой, почти звенящей после грохота клуба. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась к собственному сердцебиению, которое наконец-то успокоилось. И к другому звуку – ровному, глубокому, размеренному дыханию Линдеманна. Оно было удивительно спокойным, почти медитативным. Оно заполняло собой пространство, делая его безопасным.       — Ты не пойдёшь спать? — тихо спросила она, приподнимаясь на локте и всматриваясь в его тёмный силуэт.       Он не шевельнулся, но его голос прозвучал из темноты, тихий и ясный:       — Чуть позже.       Она снова легла.       — Доброй ночи, Тилль.       — Доброй ночи.       Она закрыла глаза, уткнувшись носом в воротник футболки. Ткань пахла теперь и ей, и тем, чужим, но приятным запахом. Девушка лежала и слушала, как дышит этот человек, этот молчаливый страж. И страх, и остатки унижения, и вся нервная дрожь вечера окончательно покинули её, растворившись в этой тишине, в этом странном, новом чувстве понимания. Он больше не был неприступной скалой. Он был просто... Тиллем. Человеком, который сидел рядом, пока она засыпала.

***

      Сон не пришёл к Тиллю сразу. Он сидел в кресле, погружённый в темноту, и слушал, как дыхание Нади на диване становилось всё глубже и ровнее. Еле слышный шелест ткани, когда она поворачивалась во сне, мягкий выдох – эти звуки были такими хрупкими на фоне привычной ему тишины или грубоватого храпа Рихарда. Он сидел, уставившись в никуда, и чувствовал странную, непривычную смесь усталости и бдительности. Его руки под повязками пульсировали ровной, глухой болью, напоминая о случившемся, но теперь эта боль казалась... оправданной. Он не думал ни о чём конкретном. Мысли были тяжёлыми и вязкими, как смола, и все они так или иначе кружились вокруг хрупкой фигуры, спящей в метре от него.       Только когда первые бледные лучи морозного утра начали пробиваться сквозь щели между шторами, а дыхание Надежды стало совсем беззвучным, Линдеманн наконец позволил себе окончательно расслабиться. Его веки сомкнулись, и он провалился в короткий, тревожный сон, больше похожий на забытье, где обрывки вчерашних событий – грохот музыки, пьяное лицо, хруст ломающегося носа под его ударом – смешивались с поникнувшим образом: большие, испуганные глаза, смотрящие на него с благодарностью.       Его разбудили звуки с кухни: звон посуды, шипение масла на сковороде и приглушённый, раздражённый голос Круспе. Тилль открыл глаза. Комната была залита холодным, но уже довольно ярким утренним светом. Он тут же, почти рефлекторно, перевёл взгляд на диван.       Девушка спала, зарывшись лицом в подушку. Из-под одеяла торчала лишь русая макушка с растрёпанными кудряшками и край его старой серой футболки. Вид её, такой маленькой и беззащитной в его одежде, вызвал в нём новый, необъяснимый прилив той же нежности и желания защищать, что и вчера в клубе. Он медленно, стараясь не издавать ни звука, поднялся с кресла, чувствуя, как затекли мышцы спины, и направился в ванную, чтобы умыться.       Когда он вышел, на кухне царил хаос, достойный его худших ожиданий. Рихард, с взъерошенными волосами и в одних спортивных штанах, пытался одновременно жарить яичницу и помешивать кашу в кастрюле. Воздух густо пах горелым маслом и пригоревшим молоком.       — Спокойное утро, — хрипло бросил Тилль, проходя мимо него к шкафчику за туркой и кофе.       — Ага, идиллическое, — проворчал Рихард, отскребая от сковороды чёрный кусок яйца. — Надя ещё спит?       — Да, — коротко ответил Тилль, насыпая в турку молотые зерна. — И слава богу, пусть выспится.       — Чёрт, я никогда не понимал, как ты умудряешься готовить так, чтобы ничего не подгорало, — с завистью констатировал гитарист, совсем отчаявшись, отодвинул сковороду и выключил плиту под кашей.       — Терпение и отсутствие паники, Круспе, — Тилль поставил турку на медленный огонь и прислонился к кухонному столу, наблюдая за метаниями друга. — И определённые базовые навыки, которые, видимо, обошли тебя стороной.       — Да? Ну, тогда покажи, о великий кулинар, — Рихард раздражённо махнул рукой в сторону кухонного побоища.       Тилль молча подошёл к плите. Он выбросил подгоревшие остатки яичницы в мусорное ведро, тщательно вымыл сковороду, налил новую порцию масла и, дождавшись, когда оно разогреется, аккуратно разбил в него четыре яйца. Параллельно он спас кашу, добавив в неё немного молока и тщательно перемешав, чтобы не дать ей пригореть снизу.       Рихард смотрел на это с почтительным изумлением.       — Ладно, признаю. Ты волшебник.       В этот момент из гостиной донёсся лёгкий шорох, а затем тихий, сонный голос:       — Риша?..       Оба парня обернулись. В дверном проёме стояла Надя. Она выглядела немного потерянной в огромной футболке, её волосы были сбиты на один бок, а глаза, прищуренные от яркого света, искали Круспе. Она провела рукой по лицу, и в этот момент и Тилль, и Рихард заметили то, что не смогли разглядеть в полумраке прошлого вечера: на её левом предплечье, чуть выше запястья, проступали яркие, сине-багровые синяки. Следы железной хватки того ублюдка.       — Боже правый... Надь, твоя рука...       Она опустила взгляд на синяки, словно увидела их впервые, и легонько тронула пальцами.       — А... да... Ничего страшного. Просто немного побаливает.       Тилль не сказал ни слова. Он просто смотрел на эти синяки, и его скулы напряглись. Он сжал кулаки, почувствовав под бинтами резкую боль, и эта боль была ему приятна. Напоминие о том, что тому алкашу содеянное с рук не сошло.       — Иди сюда, садись, — Рихард, опомнившись, подвел её к кухонному столу и усадил на стул. — Сейчас будет завтрак. Настоящий, а не тот ужас, что я пытался приготовить.       Тилль молча поставил перед Надей тарелку с идеальной яичницей и миску спасённой каши. Затем вернулся к плите, и через мгновение на кухне поплыл насыщенный, пьянящий аромат свежесваренного кофе.       — Чай или кофе? — спросил Рихард.       — Я... я, пожалуй, буду кофе, если можно, — тихо ответила она, всё ещё не до конца проснувшись.       Тилль, не поворачиваясь, кивнул и достал из шкафчика ещё одну чашку. Он разлил готовый кофе по чашкам, не забыв забелить молоком, принёс их к столу и поставил одну перед Надей.       — Осторожно, горячо, — предупредил он своим низким, бархатным голосом.       Она кивнула и осторожно поднесла чашку к губам, сделав маленький глоток. Её глаза широко раскрылись.       — Ой... Это... невероятно вкусно.       Тилль, уже садясь за стол со своей чашкой, лишь пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень удовлетворения.       — Просто кофе.       — Нет, это не «просто», — возразила Надя, делая ещё один глоток с явным наслаждением. — Это лучший кофе, который я пила. Честно. У меня никогда не получалось сварить хоть что-то наподобие такого.       Рихард фыркнул.       — Ну да, он в этом спец. Я уже давно смирился с тем, что мой утренний кофе всегда будет хуже.       Они завтракали в спокойной, почти домашней атмосфере. Вдруг раздался резкий звонок в дверь.       — Кого это чёрт принёс в такую рань? — проворчал Круспе, направляясь к входной двери.       Он открыл её, и на пороге предстала Роми, вся закутанная в ярко-синее пальто и с огромной сумкой через плечо.       — Привет, берлинские затворники! — весело объявила она, проходя внутрь без приглашения. — Я тут мимо проходила... да кого я обманываю? Короче, специально припёрлась проведать Надюшку. Ну, как ты, героиня? Риха вчера паническое сообщение прислал, что на тебя там какой-то мудак напал.       Она скинула пальто и ботинки, прошла на кухню и тут же заметила синяки на руке Нади и белые бинты на руках Тилля. Её брови поползли вверх. Она посмотрела на подругу, потом на Линдеманнс, потом снова на Надю, и на её лице возникло истинное недоумение.       — Ничего себе... А я и не знала, что вы тут между собой драку устроили. Что, Рихарда не поделили?       Круспе фыркнул, а Тилль лишь покачал головой, пряча улыбку в своей чашке с кофе. Тигрез смущённо покраснела.       — Нет, Роми, всё не так... — начала она, но Роми уже подошла к Тиллю, который встал, чтобы налить ей кофе.       — Так что там произошло, Голиаф? — спросила она, пока он наливал. — Рассказывай. Я вся во внимании.       Тилль поставил перед ней чашку и вкратце, без лишних эмоций и подробностей, рассказал о вчерашнем инциденте в клубе. Он опустил похабщину, которую тот тип говорил Наде, и детали «разборок» на улице, просто констатировав факты: «приставал, тащил, я вмешался».       Роми слушала, и её ухмылка постепенно сменилась серьёзным, одобрительным выражением.       — Молодец, Тилль. Настоящий джентльмен. А этому козлу, надеюсь, ты всю морду перекрасил?       — Можно и так сказать. Он получил достаточно, чтобы запомнить, что женщина – не игрушка, — сухо ответил он, возвращаясь к своему месту.       Роми удовлетворённо кивнула и повернулась обратно к Наде.       — Сейчас всё нормально? Не трясёт?       — Уже нет, — честно ответила девушка. — За что большое спасибо Тиллю. И Рихарду. И... этому кофе.       — Понятно, понятно, — Роми подмигнула ей и принялась за свой кофе. — О, а кофе и правда божественный. Тилль, ты должен открыть свою кофейню и назвать «У Голиафа». Успех гарантирован, отвечаю.       Завтрак продолжился за лёгкой, непринуждённой беседой. Роми, как всегда, была душой компании, рассказывая какие-то смешные истории из универа. Даже Тилль пару раз издавал свой тихий, грудной смех. Атмосфера была на удивление тёплой и уютной.       Когда всё было съедено и выпито, Роми посмотрела на часы и вздохнула.       — Ну что, Надюша, пора и честь знать. У нас же тот семинар по молекулярке не отменился, я проверяла. Надо готовиться, а то профессор Хаас съест нас заживо вместе с нашими презентациями.       Надя кивнула, вставая.       — Да, ты права. Спасибо вам ещё раз за... за всё.       — Пустяки, — Рихард обнял её за плечи.       — А бинты эти не мочи, — напомнила Надя Тиллю, указывая на его руки. — И смени сегодня вечером.       — Я подумаю, — с лёгкой иронией в голосе ответил Линдеманн. — А посуду, Круспе, вымоешь ты, — добавил он. — Я, как видишь, теперь бытовой инвалид.       Рихард закатил глаза, но улыбнулся.       — Да, да, командир.       Надя переоделась в свою вчерашнюю одежду, и девушки, попрощавшись, ушли. Когда дверь закрылась, в квартире воцарилась тишина, казавшаяся теперь неестественной после их оживлённого присутствия.       Рихард принялся собирать со стола посуду.       — Ну что, поможешь мне, калека? Хоть протрёшь, раз уж мыть не можешь.       Тилль молча взял в свои забинтованные лапы кухонное полотенце. Он смотрел в окно на серое небо, пока вытирал тарелки, которые Рихард мыл и подавал ему, и думал о синеве синяков на хрупкой коже.

***

      Прошло несколько дней после того утра на кухне у парней. Надежда постепенно возвращалась к своему обычному ритму жизни, но что-то внутри неё неуловимо изменилось. Воспоминание о той ночи – о молчаливом присутствии Тилля в кресле, о его забинтованных руках, о чувстве абсолютной безопасности – теперь жило в ней тёплым, тихим уголком. Даже мысль о нём больше не вызывала прежней тревоги, лишь лёгкое, смутное любопытство.       Учёба, как всегда, не оставляла времени на долгие размышления. Целый день прошёл в беготне между лекциями и лабораторными работами. После особенно изматывающего семинара по биохимии, где они разбирали заезженный цикл Кребса до полного умопомрачения, Надя и Роми, как два выброшенных на берег кита, плюхнулись за столик в университетской столовой.       — Если я ещё раз услышу слова «ацетил-КоА» или «оксалоацетат», у меня случится личный метаболический коллапс, — простонала Роми, утыкаясь лбом в прохладную поверхность стола. Её тёмные волосы растрепались и разлетелись по сторонам.       — Согласна, — Тигрез с наслаждением сделала глоток горячего чая из бумажного стаканчика. — Мне кажется, я уже во сне вижу схемы превращения лимонной кислоты. Представляешь, мне сегодня ночью приснилось, что я – молекула цитрата, а ты – молекула изоцитрата, и мы с тобой бегаем по митохондрии от злого фермента аконитазы.       Роми подняла голову, и в её глазах вспыхнул огонёк.       — Боже, это гениально! Надо будет как-нибудь разыграть такую сценку для наших одногруппников. Только я буду аконитазой! Я хочу быть злым ферментом!       — Ты и в жизни злой фермент, — усмехнулась Надя. — Особенно когда не выспалась.       — Это называется «высокая каталитическая активность», невежда, — с достоинством парировала Шиффер. — Кстати, видела новенького на факультете? Того стажёра-ассистента? Довольно милый, пока не открывает рот и не начинает вещать о прелестях хемосинтеза у архей.       — Видела, — Надя скривилась. — Он сегодня на лабе так пристально смотрел на мою колбу с реактивами, будто это не обычный сульфат меди, а эликсир вечной молодости. Я чуть не пролила всё от смущения.       — О, знаю! — Роми оживилась. — Это же тот самый, который на прошлой неделе, проводя семинар, так увлёкся, что запутался в собственном плане и пол-лекции рассказывал про строение клеточной стенки грибов, хотя тема была «Синтез АТФ». А когда ему указали на ошибку, он покраснел, как помидор, и пробормотал: «Ну, вообще-то, это тоже очень важно для общего развития».       Обе девушки залились смехом, привлекая взгляды соседних столиков. Эти минуты простого веселья с подругой были лучшим лекарством от любой усталости.       Позже, ближе к вечеру, они отправились в своё любимое кафе – то самое, где когда-то состоялось первое знакомство Нади с Рихардом. Было приятно сидеть в уютном полумраке, вдали от университетской суеты, и просто болтать ни о чём. Они обсуждали планы на выходные, новую одежду, которую Роми приметила в витрине, и, конечно, снова перемывали косточки всем преподавателям и однокурсникам.       — Представляешь, Габи с нашего потока, — рассказывала Шиффер, размахивая ложкой с тирамису, — вчера на экзамене по органике пыталась списать с собственной руки. Написала шпаргалку прямо на ладони, а потом от нервов та так вспотела, что все чернила расплылись в одно синее пятно. Она смотрела на свою руку с таким ужасом...       Надя фыркнула, чуть не поперхнувшись капучино.       — Бедняга. Хотя, это даже справедливо. Надо было, как мы с тобой, учить, а не надеяться на авось.       В этот момент у Нади зазвонил телефон, на экране горело имя «Рихард». Улыбнувшись, она ответила.       — Привет.       — Привет, красавица! Чем занимаешься? Не хочешь куда-нибудь сходить? Скучаю.       — Мы как раз с Роми в нашем кафе. Сидим, травим байки.       — Отлично! — обрадовался Рихард. — Никуда не уходите! Мы будем где-то через пятнадцать минут.       — «Мы»? — удивилась Тигрез.       — Да, я и Тилль. Мы как раз неподалёку. Места нам хватит?       — Э... да, конечно, — немного растерянно ответила она.       — Отлично! Ждите!       Она положила телефон на стол и посмотрела на Роми с широко раскрытыми глазами.       — Они едут. Рихард и... Тилль.       Роми подняла брови, и на её лице расплылась хитрая улыбка.       — Ну что ж... Интересно. Наш угрюмый Голиаф решил покинуть свою пещеру. Готова поспорить, сейчас произойдёт что-то очень интересное.       — Перестань, — отмахнулась Надежда.       Примерно через пятнадцать минут, как и обещал Рихард, дверь в кафе открылась, и внутрь вошли двое молодых людей. Рихард – улыбающийся, с развевающимися светлыми волосами, в своей неизменной косухе. И за ним – Тилль. Высокий, массивный, в тёмной куртке и чёрных джинсах. Он окинул помещение спокойным взглядом, нашёл их и медленно направился к столику.       — Привет, девчонки! — Рихард бодро поздоровался, поцеловав Надю в щеку и похлопав Роми по плечу.       — Добрый вечер, — кивнул Линдеманн, его низкий голос приятно контрастировал с общим гомоном.       Он снял куртку и повесил её на спинку стула, который смотрелся под ним как-то хрупко и ненадёжно.       — Что, Голиаф, решил посмотреть, как живут простые смертные? — немедленно начала подкалывать его Роми.       Уголки его губ дрогнули.       — Меня выманили под предлогом, что я слишком много времени провожу в четырёх стенах. Угрожали интервенцией.       — И правильно сделали, — парировала Роми. — А то зарастёшь мхом.       Они заказали ещё кофе и десерт. Разговор потёк легко и непринуждённо. Круспе, сияя, рассказывал о своих успехах в группе, о том, как они с Паулем написали новую, просто убийственную партию.       — А Шнайдер сегодня на репетиции, — с ухмылкой добавил Рихард, — так увлёкся, что отбил палочкой какую-то хреновину на установке. Этот звук... это был звук настоящей агонии. А он сидит с каменным лицом и говорит: «Ничего, это придаст перкуссии больше аутентичности».       Все засмеялись. Даже Тилль тихо посмеивался, качая головой.       Потом Надя, воодушевлённая общей атмосферой, рассказала свою утреннюю историю про сон о цикле Кребса. Роми тут же добавила красок, изобразив, как она, в роли злого фермента аконитазы, гоняется за воображаемой Надей-цитратом по столу, угрожающе шевеля пальцами.       — Превращаюсь! Превращаюсь в изоцитрат! — притворно вскрикнула Надя, закрываясь руками.       Рихард хохотал до слёз.       — Боже, вы с ума сошли! Я теперь никогда не смогу слушать об этом вашем цикле Кребса без этой картинки!       И вот, в разгар этого веселья, Тилль, который до сих пор больше отмалчивался, лишь изредка вставляя короткие реплики, негромко произнёс:       — У нас на работе на прошлой неделе тоже был забавный случай.       Все тут же замолчали и уставились на него. Линдеманн, рассказывающий что-то «забавное»? Это было событие.       Он сделал глоток своего кофе, поставил чашку и обвёл всех своим спокойным, зелёным взглядом.       — У нас в отделе есть один парень, очень педантичный, вечно всё просчитывает до мелочей. Зовут его, скажем, Ульрих. Так вот, он приобрёл себе новый, суперсовременный программируемый калькулятор. Гордился им, как ребёнок новой игрушкой.       Тилль говорил медленно, его бархатный бас завораживал, и все слушали, затаив дыхание.       — И в пятницу, под конец дня, он оставил его на столе, а сам ушёл на совещание. А наш стажёр, большой шутник, взял и аккуратно, так, чтобы не испортить, наклеил поверх дисплея кусочек прозрачного скотча, а на скотч – крошечный, почти невидимый кусочек бумажки, который перекрывал всего один сегмент у цифр.       Он сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.       — В понедельник Ульрих приходит, садится за свои расчёты. Включает калькулятор. А там... — Тилль наклонился вперёд, и его лицо оставалось совершенно серьёзным, — все цифры «8» отображаются как цифры «6». Потому что один сегмент был закрыт.       Роми уже слегка покраснела от сдерживаемого смеха.       — И этот бедняга, — продолжал Линдеманн, — два часа перепроверял схемы, искал ошибки в алгоритмах, перезагружал устройство, звонил в техподдержку... Он уже был готов написать гневное письмо производителю о браке в партии. Лицо у него было такое... такое трагическое, будто рухнула последняя опора в его упорядоченном мире.       Рихард, зная эту историю, всё равно давился от смеха.       — А потом, — заключил Тилль, и в его глазах наконец-то заплясали весёлые чертики, — стажёр не выдержал, подошёл и сказал: «Ульрих, а вы не пробовали посмотреть на дисплей под углом?». Тот посмотрел. Увидел скотч. И издал такой звук... нечто среднее между рёвом раненого быка и свистом паровоза. Мы потом весь день ходили и друг другу сообщали: «Эй, осторожнее, у меня все восьмёрки превратились в шестёрки».       Этот момент, этот смех, объединивший их всех, стал неким рубежом. Тилль перестал быть угрюмым призраком на заднем плане, и от этого Наде стало как-то спокойнее.       Проговорив ещё довольно долго и закончив кофе с десертом, компания начала расходиться. Было уже поздно. Рихард, как и положено джентльмену, предложил подвезти девушек до общежития. Они вышли на холодную ночную улицу и устроились в машине Тилля – Рихард и Роми на заднем сиденье, продолжая что-то оживлённо обсуждать, а Надежда – снова спереди на пассажирском.       Но на этот раз не было ни напряжения, ни желания вжаться в дверцу. Она сидела расслабленно, глядя на освещённые улицы ночного Берлина, и чувствовала себя... своей. Аромат кофе и парфюма в салоне был теперь знакомым и уютным. А тихое присутствие водителя рядом – не обременительным, а надёжным.       Когда они подъехали к общежитию, Рихард снова вышел, чтобы попрощаться. Он обнял Надю и прошептал ей на ухо: «Я так рад, что всё так получилось. Ты видела, Тилль сегодня шутил? Это историческое событие».       Тигрез улыбнулась и посмотрела на Линдеманна, который наблюдал за ними через лобовое стекло. Она помахала ему рукой, на что он в ответ медленно кивнул.       Поднимаясь в свою комнату вместе с Роми, Надя чувствовала лёгкое, почти эйфорическое головокружение. И дело было не только в смехе. Дело было в том, что мир, казалось, стал немного шире и гораздо дружелюбнее. И в центре этого нового мира был не только никогда не унывающий Рихард, но и тихая, почти незаметная улыбка его лучшего друга.