Граница Света

День выдался великолепный. Осторожное весеннее солнце просачивалось сквозь неплотные облака и мягко опускалось рассеянными лучами на небольшой садик. Хотя, садиком это место пока назвать было сложно — полуголая земля, только-только расчищенная от старого хлама, да пара старых корявых сливовых деревьев. В некоторых местах виднелась пожухлая прошлогодняя трава и остатки сгнивших плодов сливы. Деревья казались бы неживыми, погибшими, если бы причудливо изогнутые ветки не подернулись уже первыми несмелыми почками. Мужчина сидел в большом кресле-качалке, специально вынесенном на воздух. Солнце ласковыми лучами, словно ладошками, гладило безмятежное детское личико. Маленькая девочка, завернутая с ног до головы в теплое одеяло, мирно спала у мужчины на руках. Всего несколько минут назад в решетчатой калитке, ранее не используемой, но недавно очищенной от остатков фанеры и пластика так, чтобы из садика открывался вид на улицу снаружи, промелькнула знакомая фигурка. Женщина остановилась у металлической решетки, улыбнулась и помахала рукой на прощанье. Мужчина улыбнулся в ответ и кивнул головой, одними губами желая: «Хорошего дня», чтобы не разбудить малышку на руках. Девочка немного приболела, поэтому осталась дома с любимым дедушкой. Убаюканная старой колыбельной песней, она спокойно дремала в крепких, безопасных объятьях. Мужчина, мерно покачиваясь на кресле, осматривал садик. Он прожил в этом доме много лет, но об этом зажатом между домами клочке земли даже не подозревал. Высокий забор отгораживал закуток от улицы, а через калитку, наглухо заколоченную ранее, невозможно было рассмотреть, что внутри. Лишь верхушки плодовых деревьев давали понять, что за забором что-то есть. Но создавалось впечатление, что земля примыкает к соседнему дому. Что здесь было ранее? Чей-то приватный садик? Или закуток для прислуги с отдельным входом? Сложно сказать. Старые дома Лондона, не единожды перестроенные-перекроенные, скрывали немало тайн. Когда мужчина впервые пришел осмотреть небольшую темную квартиру на первом этаже, дверь которой размещалась почти под лестницей, словно это не жилище, а подвал, он не поверил своим глазам. Еле протиснувшись через нагромождения хлама, он увидел высокие стеклянные двери, ведущие из помещения, отдаленно напоминавшего гостиную, в этот закуток. И квартирка, и садик, погрязшие в куче барахла – старая мебель, стопки полусгнивших книг и газет, тюки с тряпьем – выглядели весьма плачевно. Настолько, что ни один потенциальный покупатель за последние три года с момента, как квартиру выставили на продажу, ни разу не прошел дальше тесной темной прихожей. Мужчина не помнил, чтобы здесь вообще кто-то жил. Кто и как давно складировал сюда весь этот хлам, он не знал, хотя прожил в этом дома добрый десяток лет. Его большая просторная квартира располагалась на третьем этаже. Две спальни, отдельный кабинет, гостиная с камином, просторная и светлая кухня-столовая – все это ему было уже не нужно. Поэтому он легко решился на переезд. Когда квартирку и садик на первом этаже полностью расчистили от хлама и отремонтировали, обнаружилось, что это жилье может быть уютным и комфортным. Отдельная спальня, небольшая кухонька, довольно просторная гостиная с большими окнами, выходящими в сад – это было именно то, что и требовалось мужчине. Отдельным удобством было то, что его сын с семьей были совсем рядом – в его прошлой квартире, которую он без сомнений уступил молодой семье. И хотя его сын был против такого варианта, настаивая, чтобы престарелый отец остался в привычном для себя месте, мужчина без раздумий собрал необходимые вещи, а остальные упаковал и отправил на хранение, расчистив тем самым место для новой семьи. Сидя сейчас в своем садике, он видел не голую землю. Он ясно представлял себе кусты роз, высаженные вдоль забора, небольшие цветники между деревьями и даже ротанговую мебель, примостившуюся на площадке, мощенной старыми плитами там, где широкие стеклянные двери открывали проход в садик. Как раз перед тем, как малышка уснула, они обсуждали, какие цветы они приобретут, чтобы высадить здесь. Мистер Эдвард Хобс уже несколько месяцев как вернулся. Откуда? Даже и не объяснить. Он побывал по ту сторону жизни – это ощущалось именно так. И это путешествие что-то изменило в его сознании, в его мировоззрении. Заставило внимательнее взглянуть на себя и своих близких. И при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что его подозрения, возникшие еще там, по ту сторону, оказались верны. Новая волна огорчения, но на себя и только на себя, накрыла его, когда он узнал о том, что семья его сына уже какое-то время находится в сложном положении, но никто из них не спешил просить его помощи или совета. Не знал он даже того, что сын два месяца провел на больничном, едва сводя концы с концами. Они и так жили довольно скромно: маленькая Эмилия много болела, поэтому супруга Тома так и не могла выйти на работу. Когда Эдвард Хобс спросил сына об этом, тот лишь ответил: — Ты сам всегда учил меня быть самостоятельным и независимым, как и подобает мужчине. И так оно и было. Но невольно возникло понимание, что этот постулат был хоть и правильным, но несколько односторонним — части картины недоставало. — Прости меня, Том, — ответил он сыну тогда. — Это мое упущение, что я сам не осознавал, поэтому и тебя не смог научить и другой важной истине, что семья — это близкие, которые готов помогать и поддерживать в любой ситуации. Прошу тебя позволить мне быть твоей семьей. Общаться с вами и с Эмилией. Помогать, если ты посчитаешь нужным принять мою помощь. Пожалуйста, подумай об этом. Я приму любое твое решение. Эдвард Хобс сдержал свое слово. Он не стал больше навязывать сыну свое мнение, и Том довольно быстро откликнулся на зов престарелого отца. Мистер Хобс просто освободил свою квартиру и предложил семье переехать — те обдумали и согласились. Он предложил помочь заботиться о малышке Эмилии, чтобы ее мама могла выйти на работу — те снова обдумали и согласились. Рядом с креслом началась возня — старый лохматый пес по кличке Чарли зашевелился на старом одеяле, тихо ворча. Мужчина взглянул на собаку, чью породу сложно было определить — было в нем что-то как от лохматой болонки, так и от ризеншнауцера — и невольно вспомнил, как они познакомились друг с другом. В один из зимних дней Мистер Хобс неспешно прогуливался в сторону дома по старой платановой аллее, что разделяла их район на две равные части. У газетного киоска сидел комок шерсти грязно-серого цвета. Завидев мужчину, комок шерсти поднялся на лапы и замахал хвостом. — Добрый день, — Мистер Хобс приподнял шляпу, здороваясь с Миссис Смит, которая продавала в киоске газеты, а затем обратился к псу: — И вам не хворать. — Миссис Смит, что за спутник у вас сегодня? — обратился он к женщине, расплачиваясь за The Times. — Это Чарли. Пес старика Джонсона. Родные увезли его в пансионат, а собаку оставили, — сетовала женщина. — Вот и сидит тут целыми днями. Что с ним делать, ума не приложу! Станет чуть холоднее и замерзнет… — Чарли? — переспросил Мистер Хобс. Пес, услышав свое имя из уст мужчины, тут же встрепенулся и активнее завилял хвостом. — Ну что ж, Чарли. Давайте знакомиться. Меня зовут Эдвард Хобс. Не желаете составить мне компанию? — заговорил мужчина с собакой. Пес словно понял его. Он с готовностью подошел и последовал за незнакомцем. Когда Эдвард Хобс отмыл его, оказалось, что Чарли вовсе не серого, а белого цвета. Этот дружелюбный комок шерсти стал невольным мостиком между ним и малышкой Эмилией, которая поначалу побаивалась дедушку, ведь видела его до этого лишь изредка. Прошло совсем немного времени, и девочка привыкла и полюбила мужчину всем своим пылким детским сердечком. А Мистер Хобс отвечал ей взаимностью. Он с лихвой восполнял всю ту заботу и любовь, что не додал своему сыну, без стеснения выплескивая ее на крохотную родную малышку. Девочка зашевелилась в одеяле и приоткрыла сонные глазки цвета неба. Он узнал эти глаза сразу, в первую же секунду, как увидел, встретившись с семьей сына после своего возвращения. Он даже не мог подумать, что с ним случится такая неожиданная встреча. Его сердце наполнилось теплом и участием. — Дедушка, Чанни так ворчит, — прощебетала сонно малышка, — ему снится сон? Малышка Эмилия всегда называла старого пса именно так — Чанни. — Уверен, что так, — кивнул Мистер Хобс, — и ты поспи еще немного, мое сокровище. Она закрыла глаза и улыбнулась. — Всё будет хорошо. У тебя всё будет хорошо, — нашептывал Мистер Хобс, мерно покачиваясь в кресле. — Ты со всем справишься. Всё преодолеешь. А я буду рядом. Спи, моя радость. Спи, моя маленькая Миссис Рэд.