Общество: в бегах

– Ну? Сколько человек пришло? – мама так широко улыбалась, что розовая помада потрескалась на ее полных губах, она не могла сдержать нетерпение, ведь хорошо считать я стала только недавно. – Сколько тарелок принести? – Пятнадцать, – произнесла я так громко, как только могла. – И ты пятнадцатая? – вмешался папа с той же широкой улыбкой. – Конечно же нет! Я – первая, папа, – ответила я, закатив глаза. Взрослые рассмеялась за моей спиной, но причина их веселья тогда осталась мне непонятной. Мне многое было непонятно, если говорить совсем откровенно... Особенно цифры. Родители долго еще переживали обо мне, боялись, что с головой не все в порядке, и мозги мои заполнил туман. Ясно было только одно: что я все равно счастлива. Счастлива до самого края стакана. Так любила говорить моя мама – Роза. Что настроение наше – как огромный стакан, и оно наполняется постепенно, капля за каплей. Счастье, веселье, грусть или тревога – коктейль, взбиваемый нами каждый новый день. Я точно знала, что настоящей грусти в моей жизни не было ни единого дня, и сегодняшний станет первым. Но все еще впереди, верно? Еще многое ждало всех нас. Мама принялась греметь тарелками, и соседка помогла ей отнести еще два салата на наш задний двор. Отец выставил огромный стол у бассейна, край которого снова закрыли забором. Боятся за малышей! Обо мне-то можно и не беспокоиться. Мне уже шесть… Гриль медленно разогревался совсем рядом, а говяжьи и куриные котлеты ждали в тарелке. Бургеры нравились мне больше салатов. Малыши… Их будет только двое, и обе – мои сестры. Дейзи, Маргарет и Лилиан. Три сестры, три дочери нашей общей мамы – Розы. Папа любит шутить о том, что живёт в цветнике, и мне эта шутка тоже нравится. Маргарет уже исполнилось три года, а Лилиан только пару месяцев. Тогда я еще надеялась, что хотя бы младшая из сестер не будет трогать моих кукол. Встреча, впрочем, была организована как раз из-за Маргарет, средней, она не так давно научилась плавать, и попросила устроить ей маленький праздник по этому поводу. Пришли наши соседи, а среди них – Миранда, моя самая лучшая подруга на свете, и ее брат – Тимоти. Мама Миранды к тому моменту была беременна, и живот ее был уже почти такой же большой, каким был живот моей мамы в последний день перед рождением Лилиан. Я как раз рассматривала его, когда папа прошел мимо и потрепал меня по волосам. На его белой рубашке снова кто-то наставил пятен. Наверное, это была я... Или все же Маргарет! Утром мы все вместе рисовали. Бабочки и цветы, отпечатки рук и даже подошвы наших ботинок. Папа снова рисовал только гусениц, пытавшихся съесть мой урожай, и я пыталась раздавить их своей кистью. Бам-бам-бам! Мама это запрещает. Она говорит, что это учит плохому, но папа всегда шепчет мне на ухо: «Ты должна уметь постоять за себя. Даже перед гусеницей». Если честно, то Маргарет и Лилиан он такого не говорил... Или я никогда не слышала? Или они были ещё слишком маленькими, чтобы уметь стоять за себя? – Дейзи! – я вздрогнула, вновь услышав этот писклявый голос. – Достань мне капкейк, пожалуйста, – попросила меня Маргарет. – Я не дотягиваюсь. – Мама же еще не подала основное блюдо… Она подвела меня к столику и показала, что ее слова – чистая правда. Маргарет привстала, и ее темно-голубые туфли заскрипели от напора этих крепких ног. Должна признать: бегала она очень быстро. Маргарет поправила темно-каштановые волосы и взглянула на меня, слегка нахмурив брови. «Видишь? Я не достаю», – говорила ее нетерпеливая поза. Сестра не любила ждать, но любила меня, потому не позволила себе сразу начать истерику. С папой она вела себя по-другому. Я оглянулась через плечо, проверила, не видят ли нас взрослые. Со стороны мы казались точными копиями родителей: я – нашей мамы, а Маргарет – папы. Роберта. Я даже завидовала ей из-за этого, хотела такие же темные волосы, ту же кожу, к которой липнет хоть какой-то загар. С папой веселее, чем с мамой. – Тебе с лимоном? – спросила я, увидев наверху три вида капкейков: красные, жёлтые и синие. – Фу, ну уж нет! Мама обещала приготовить банановые, – рассказала она, обиженно выпятив губу. – Так может он и есть банановый? – подоспела Миранда, заговорщически нам улыбнувшись. – Он же желтый! Выглядит очень бананово. – Или лимонно! Кто-то должен его попробовать, – кивнула я, достав один из жёлтых. – Но если он будет лимонным... – девочки испуганно молчали, – Придется доесть. – Фу, – произнесли они в унисон. – Звучит, как моя работа! Тимоти появился словно из ниоткуда. Он улыбнулся виновнице торжества, и что-то странное тут же заворочалось в моей душе. Что-то неприятное, совсем не похожее на счастье. Тимоти, брат Миранды, как и его сестра был черноволосым и голубоглазым. Он редко играл вместе с нами, потому что Тиму уже исполнилось четырнадцать, и возня с малышами его мало интересовала. Высокий и крепкий, он выгодно выделялся на фоне остальных мальчишек уже в те года. Я отвернулась, когда взгляды наши едва не встретились. Тимоти взял капкейк из моих рук и тут же откусил от него почти половину. Он сдвинул брови с видом профессора, проводящего пробу воды в нашем озере. Клянусь, две недели назад так и было! Мужчины в белых халатах хмурились, собирая материал. – Экспертиза проведена. Банановый, – произнес он медленно и вытер полоску жёлтого крема над своей верхней губой. – С шоколадом внутри. – Дай мне! Дай, дай, дай! – не выдержала Маргарет, она тут же запрыгала рядом со мной. – Дай мне банановый! Дай мне! – Помолчи, ты же нас сейчас выдашь! – гаркнула на нее Миранда, и розовый бантик подпрыгнул вместе с хвостом ее густых черных волос. – И никто из нас не получит капкейк, дура! – Дай мне! Дай мне! – не унималась Маргарет, она затоптала ногами, точно пытаясь подчеркнуть, что не собирается затыкаться, пока не получит желаемого. Если бы только мы были с ней вдвоем, если бы не было рядом никаких ненужных свидетелей... О, я стукнула бы ее по ноге. Маргарет продолжала топать, и Тим сунул ей под нос целых два капкейка, прежде, чем я успела сделать хоть что-то. Словно дикий зверёк, она вырвала угощение из его рук, и убежала, крича что-то о том, что это мы – дураки, и никто нас не сможет исправить. Тимоти закатил глаза, но не произнес ни слова. Как я и думала: его мало интересовала эта возня. Он поправил красную бейсболку, едва заметно кивнул сестре и ушел в сторону бассейна. Пока шезлонги свободны, можно было занять хоть один и насладиться приближением вечера. – Боже! Какой же ужасный ребенок… Пронесло, что никто не услышал, – Миранда чуть привстала на мысочках, она была ниже меня, хотя и того же возраста. – А чем это они там так заняты? – Да опять своей взрослой чепухой. Вчера папы обсуждали налоги, я подслушала на кухне. – Они с мамой любят говорить про деньги, – закивала Миранда с пониманием дела. Наши родители хорошо общались между собой... Семьи наши были похожими. Тим – первый сын отца, мама говорила, что он не от матери Миранды, а от какой-то «беты», с которой отец его развелся десять лет назад. Сейчас же женой мистера Делакруа была омега. Омега и альфа – самое правильное сочетание из всех возможных. Так нам в школе и говорили. В школе, в детском саду, по телевизору. Даже на детских каналах… Об этом я слышала везде и всюду. Миранда тоже, к тому моменту мы ведь всю жизнь провели рядом. Она даже не была знакома с матерью Тима, да и он о ней никогда не говорил. Когда-то давно мы обсуждали эту часть ее жизни, и Миранда сказала, что папа о ней не вспоминает. Интересно, что об этом думает Тим? Если бы мою маму вот так вычеркнули из моей жизни... Мне бы это не понравилось. Совсем не понравилось. Даже если папу я любила немного больше. Взглядом я нашла их обоих на кухне. Несмотря на все старания Маргарет, ни родители, ни гости не обратили внимания на возню возле столика с десертами. Взрослые смотрели в одну точку. Словно где-то на горизонте прогремел смертоносный взрыв, а мы, в силу детской беспечности, пропустили весь ужас произошедшего. Мы с Мирандой переглянулись, и только сейчас я заметила, что в руках она держит своего любимого голубого единорога – Грегори. Нам приходилось включать его во все наши игры, и это начинало утомлять почти так же, как присутствие Маргарет в моей жизни. Миранда кивнула в сторону кухни, и обе мы, словно услышав призрачный зов Крысолова, двинулись ко взрослым. – Они там, что, телевизор свой смотрят? – спросила Миранда, наклонившись ко мне. – А мне нельзя больше тридцати минут в день! – Смотрят новости, – прищурилась я, подойдя поближе к стеклу двери. – Скукота какая-то. Я открыла перегородку, но ни родители, ни соседи не заметили нашего появления. Все смотрели в экран, слушали, что говорит им голова в телевизоре. Высокая немолодая женщина зловеще улыбалась, странно выговаривая слова. Одна сторона ее лица двигалась медленнее, чем другая, и странный блеск превращал глаза в стеклянные. Морщинистая шея выдавала ее возраст. Мне хотелось отобрать у отца пульт и переключить канал, но взрослые слушали так внимательно, что я опасалась тревожить их транс. Мама зажала рот рукой. Я впервые в жизни видела ее такой напуганной, такой несчастной. Лица папы мне не было видно, но я отчего-то знала: он переживает ещё сильнее. – Поразительно, верно? – бровь женщины нервно дернулась вверх, но тут же вернулась на место. – И вы так уверены в своих словах, миссис Таро? – спросила ведущая, не теряя привычной улыбки. – Вы правда думаете, что именно так выглядит наше светлое будущее? – Безусловно, Мэри, – ответила женщина, и голос ее заметно хрипел. – Рождаемость падает во всем мире, и единственный наш шанс поднять ее – дать возможность рожать тем, кто этого хочет, кто это может. В США проживает много омег, и нам нужно лишь поддержать их. – Поддержать вчерашних школьниц? – спросила ведущая, едва сдерживаясь, улыбка застыла на ее лице, словно дешевая пластиковая маска. – Сегодняшних школьниц. Вы ведь предлагаете выбирать омег ещё школьницами. И кому? Богатым старикам? – с губ ведущей сорвался нервный смешок, но странного вида старуха этого словно и не заметила. – Может, будем хотя бы взымать за это плату? В доходы штата, разумеется, – зал нервно хохотнул. – Ну что вы, Мэри, какие старики? Оптимальная разница в возрасте между омегой и альфой – восемь-пятнадцать лет, не больше того. Девочки будут ещё юными, мозги их не будут промыты ненужными идеями и стремлениями, а альфы, – женщина пожала плечами. – К тому времени успеют состояться. Смогут содержать семью, захотят остепениться. Во всяком случае, в программу попадут лишь такие мужчины. – И к чему же это приведет? – К подъему рождаемости, – зал зашептался. – «Общество» уже показало прекрасные результаты, ведь потому закон об образовании пар приняли почти единогласно, – улыбалась женщина. – Уж не потому ли его приняли, что почти все наши сенаторы – альфы? – лукаво улыбнулась ведущая, но зал замолчал. Закон? Мама ахнула, и я обратила внимание на фигуру отца. Что-то словно начало давить на его плечи, решительно быстро прижимать к земле. Обычно прямая спина папы искривилась, одна ладонь его сжалась в кулак, вторая продолжала держать стакан, наполовину заполненный колой. Сердце мое забилось особенно сильно, странное чувство тревоги заняло сознание. Женщина все продолжала говорить, ведущая кивала, не смея и шевельнуться. Еще одно лишнее слово, и ее уволят из вечерних новостей. Прайм-тайм, лучшее время. Мама сдерживалась, как могла, а одна из соседок убежала на второй этаж. В гостевую ванную комнату. Родители Миранды стояли чуть поодаль, такие же бледные, как остальные взрослые гости. – Маленьким омегам не нужны старшие классы. Им нужно выйти замуж и родить как можно больше детей. Десять? Восемь? Все это возможно, – кивала старуха. – Все это – желанно. И ими, и нами. Природа берет свое! Прошлая повестка уходит в прошлое, она знатно промыла мозги нашей молодежи, но на этом ее век и кончится. – Сука, – шепнул кто-то из взрослых. – Вот же старая тварь... Раздался треск. Оглушительный, словно рядом действительно что-то взорвалось. Я пригнулась, мама тихо вскрикнула, и стакан лопнул в руке отца. Он не обратил внимания, и осколки стекла вонзились в его ладонь особенно глубоко. Позже мама будет доставать стекло острым пинцетом. Кровь закапала на пол, и я закричала, пальцем указав на его руку. Казалось, что только в этот момент отец и почувствовал боль. Он обернулся, взглянул на меня испуганно. Так, как не смотрел ни раньше, ни после произошедшего. В глазах его не было слез, только ненависть, разрушительная, как страшный лесной пожар. Я испуганно попятились назад, а отец тихо извинился, и ушел в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Взрослые переглядывались, не решаясь начать беседу. – Мама, что у вас тут произошло? – спросила Миранда свою мать. – О чем говорила эта старуха? – Будущее идёт, – грустно ответила женщина. – И оно никому не нравится, – вздохнула уже Роза, моя мама. – Мам, я ничего не понимаю... Это из-за нас? Мы съели пару пирожных, – забубнила я, увидев слезы в глазах мамы. – Прости, пожалуйста! Маргарет не могла терпеть. – Ешь сколько захочешь, милая, – всхлипнула она. – Это... Это – все взрослые переживания, не думай об этом. Мама села на корточки и оказалась со мной на одном уровне. Глаза в глаза. У нее – голубые, у меня – карие. Единственное наше различие, все, что досталось мне от отца. Мама улыбнулась, убрала за ухо рыжую прядь моих волос. Утром мне не надели ободок, а сама я не справилась. Аккуратно не получилось, а выглядеть пугалом в день, когда в гости приходит Тимоти, мне не хотелось. Мама погладила меня по щеке, тяжело вздохнула и прижала к груди. Лили захныкала в шезлонге, и мама тут же ослабила хватку, но не спешила прерывать объятья. Очевидно, что старшая дочь сейчас была важнее младшей. Важнее всех на свете дочерей. В тот момент я ещё не могла этого осознать. Шестилетний ребенок различает Альф и омег, так уж устроено наше общество. Только я ещё не знала, что обе сестры мои были бетами, что мама больше не могла иметь детей, и что новый закон обязывал меня выйти замуж до восемнадцати. Выбора мне не представлялось, омег предлагали разыгрывать среди лучших из альф. Как в беспроигрышной лотерее. Миранда тоже была омегой, но ее родители не били стаканы, узнав о происходящем. В США находились люди, поддерживающие новый закон, новый порядок. И их становилось все больше и больше. Я поджала губы, когда мама ушла, забрав с собой и тепло собственного тела. Да, я не знала, что именно произошло, но понимала: это – что-то плохое, что-то очень нехорошее. Сухая старуха с экрана превратилась в ведьму из моих ночных кошмаров на долгие годы вперед. Маргарет плакала, когда гости принялись расходиться раньше положенного. Вечер испортила мадам Таро. Бургеры вышли невкусными, наши отцы сожгли котлеты на гриле. Заболтались, не иначе. Матери молча сидели в шезлонгах от полудня до вечера, а мы, их дети, перенимали тягостное молчание, не вполне понимая всю тяжесть случившегося. Обычно мы с Мирандой находили занятие по душе, но в тот вечер игра не задалась, и даже Грегори не спасал ситуацию. Ожидание заставило всех напрячься. Беременная мама Миранды первой попросилась домой, за ней же ушли наши бездетные соседи, мама ушла вместе с Лили наверх. Отец не подходил ко мне до конца вечера. – Разве могут они отобрать у нас право на наших дочерей? Если говорить откровенно, Роберт, то в древние времена только отец мог решать, кто станет ему зятем, – говорил папа Миранды. – Времена меняются, Саймон, – холодно отвечал отец. – Слишком уж быстро все происходит. И времена действительно менялись. Когда Миранда ушла, я спиной прислонилась к стене нашего дома, устремила взгляд к небу и замерла. Слезы сами подкрались к глазам. Боль вдруг пронзила мое сердце, боль и страх, смешанные с тягостным ожиданием чего-то плохого. Горе – самая заразная в мире болезнь, и я подхватила ее именно в тот день. Я как раз вытирала нос о рукав собственного лонгслива, когда Тимоти постучал мне из окна собственного дома. Соседнего, окно его спальни выходило в сторону нашей кухни. Он снял кепку, и его черные волосы растрепались, торчали в разные стороны. Брат Миранды помахал мне и улыбнулся, а я только шмыгнула носом, не в силах придумать внятный ответ. Шмыгнула носом и убежала обратно домой, услышав: – Все будет в порядке, не плачь об этом!