Отражения

Специалисты из Штаба съехались за пятнадцать минут. В суете Антон не заметил, как из дома вывели Алину, как комнату, устланную коврами и с засохшими растениями по углам заполонили люди в форме. Фотографировали, делали записи, опрашивали их с Матвеем и несли какой-то бред. — Какая еще неделя? Я его два дня назад видел, он живой был. — Тох, это предварительное заключение, — вздохнул Стас, стягивая грязные перчатки, — но ты же сам видишь. Батареи тут слабо греют, за окном не май месяц. Неделя — минимум. А то и больше. Я пришлю подробный отчет позже, пока ставлю на инфаркт. В ушах звенело от подступающей мигрени. Антон сжал пальцами переносицу и дрожаще выдохнул. Паззл, который они все это время пытались сложить, сгорал на глазах, и что с этим всем делать дальше, он не представлял. Не могли они вдвоем видеть призрака — Пашкевич был совершенно живым, такое не спутать ни с чем. Но и в кресле, накрытый простыней, точно был он. Их с Матвеем отпустили часа через полтора и даже милостиво довезли до офиса, спрятанного в здании завода вычислительной техники на Притыцкого. Их кабинет находился на пятом этаже, окруженный складскими помещениями и бывшими цехами. Антон сидел за дубовым столом, Матвей сгорбился на стуле напротив и вертел в руках подаренную Алиной куклу-мотанку. На стене висела карта города с отмеченными цветными булавками точками аномалий, Антон пялился в экран ноутбука и крутил колесико мышки, читая найденную статью про Федора Ивановича. Ничего нового там не было, ни одного несовпадения с историей Алины и Стешки. Антон откинулся на спинку стула и сильно надавил пальцами на закрытые веки, разгоняя в стороны цветные мушки. В кармане завибрировал телефон. Пашка. — Я на девяносто девять процентов уверен, что это оно. — взбудоражено объявил их главный архивариус. Зашелестела бумага и послышался какой-то скрип, прежде чем тот наконец объявил: — Зеркало Лейтиса. Название ни о чем Антону не говорило. Он включил громкую связь, чтоб Матвей тоже мог слышать, и Пашка продолжил. — Впервые упоминается в первой половине одиннадцатого века — древняя штука, а? Честно говоря, я сомневаюсь, что у него мог быть постоянный владелец. По крайней мере, не слишком долго, иначе высок риск угодить в свою же ловушку. Поэтому мне сложно сказать наверняка, когда и кем именно оно было создано. Некоторые исследователи считают, что оно было выполнено алхимиком Рачимиром Лейтисом по заказу Всеслава Брячиславича, того, что Чародеем был, знаешь же? Но про это я нашел только три упоминания, тогда как более поздние ученые ссылались на летописи… — Давай ближе к делу, — перебил Антон. — А, да. В общем, так или иначе, большинство исследователей сходятся во мнении, что зеркало было заколдовано определенным образом, чтобы под его влиянием характер владельца сильно менялся в худшую сторону: мог грубить, вступать в драки, начинать конфликты на ровном месте. Кто-то просто сходил с ума и вскоре исчезал. Многие думают, что они что-то с собой делали, но это противоречит заявлениям тех, кто видел владельца спустя какое-то время. Так было с неким Яном Банишевским — он переругался с родней прямо перед дележкой наследства почившего дядюшки и пропал, как сквозь землю провалился. Его признали мертвым, думали, напился и в реке утонул, а потом кто-то вдруг заявил, что видел его в другом городе спустя три месяца, совершенно живого и здорового. Если бы не эта деталь, вышел бы идеальный тихий убийца: подарил зеркало своему недругу во время вежливого визита, а тот взял да отбросил коней через недельку-другую. Тебя-то уже и след простыл, а дело сделано. Ну прекрасно! Антон его восторга не разделял, да и Матвей смотрел перед собой с глазами по рублю. Это ему Пашка еще про секреты столичной подземки не рассказывал… — Последнее упоминание этого зеркала я пока нашел в начале девятнадцатого века, когда оно попало в руки литовского алхимика. Вот, послушай, что пишет: «Отражение в черном стекле не покоряется воле человеческой, ибо навечно движимо оно страстями да пороками смотрящего». Уж не знаю, что он имел в виду, но драмы прилично нагнал. После этого оно считалось утерянным. В голове закрутились шестеренки. Это все еще не объясняло, как они с Матвеем могли видеть давно умершего человека, но в целом описание совпадало. От упоминания его последнего местонахождения смутно веяло чем-то знакомым. Осталось выяснить главное: — Как его расколдовать-то, Пашка? У меня тут подопечный сейчас пальцы себе откусит. Матвей, который в этот самый момент раздирал кутилу, уставился на него как на предателя. — Скажи Матвею, чтоб не нервничал, — хмыкнул Пашка, — Пока не выяснил, но занимаюсь этим. Уберите зеркало в защищенный павильон, не трогайте его. Я отзвонюсь сразу, как что-то узнаю. Пашка завершил вызов, в кабинете на мгновение повисла тишина, но Матвей вдруг вскочил на ноги и объявил: — Да это же как в сюжете Снежной королевы! — Чего? — Антон Валерьич, ну вы чего? Это же классика! — Матвей, я с классикой попрощался, когда школу закончил. Тот закатил глаза, и Антону показалось, что на мгновение они будто ролями поменялись. — Вы должны такое знать! Смотрите, значит, было зеркало, которое искажало хорошие, красивые вещи и показывало их в отвратительном виде. Потом зеркало разбилось, его осколки попали людям в глаза, и те начали замечать в мире только плохое. А главному герою, Каю, осколок попал в сердце, заморозил его, и сам он стал из-за этого пубертатной язвой. Ну, вспоминаете? — Ну, что-то помню, может, — вздохнул Антон. — Дальше-то что? Как нам это поможет? — Помните, у Кая подруга была — Герда? Вот она ему помогла от осколка избавиться. — Как? Заклинанием? — Любовью, — заключил Матвей. Антон уставился на него со сложным лицом. — Любовью, — повторил он после паузы. — Прекрасно. Это непременно поможет в нашем деле. — Ну, знаете, я хоть что-то предложил! — Это сказка, Матвей! Детская сказка! Хочешь отдать все на откуп судьбы — валяй. Я продолжу искать реальный способ все исправить. Он забрал рюкзак Матвея, в котором тот весь день таскал проклятое зеркало, и понес его в соседнее хранилище, запертое не магической печатью, а обычным ключом. Но большего здесь и не требовалось: каждый угол помещения держали древние защитные руны, потому ни один окаянный бес из комнаты не вышел бы, даже если бы очень того захотел. Сюда они сносили все найденные артефакты, которые не могли уничтожить или те, чье уничтожение грозило гибелью всего человечества. Таких, к счастью, было мало. Антон водрузил зеркало на стол, убедился, что пучеглазая сущность все такая же пучеглазая и бесформенная за стеклом, брезгливо вытер руки об штаны и вышел из хранилища. Матвей даже головы не поднял, когда он вернулся. Извиниться перед ним, что ли? Нет. Если мама не научила не брать всякую гадость из рук незнакомцев, сейчас-то в его головушке точно что-то щелкнет, нельзя мешать процессу. Экран телефона снова загорелся входящим вызовом. Так быстро? Антон поднес трубку к уху и первым, что он услышал, было то, чего он хотел бы не слышать вообще: — Антох, прости, я ошибся. Плохое начало. — Уточни, — потребовал он. — Оно не просто меняет личность владельца, — напряжённо сообщил Пашка. — Оно его клонирует — создает точную копию, только озлобленную и жестокую. Я не уверен пока, насколько это быстрый процесс, но со всеми фактами на руках, думаю, у нас осталось не так много времени. Антон медленно втянул воздух носом. Над этим вариантом он даже не думал, но, видит Бог, верилось в него легко: теперь-то понятно, как почивший Федор Иванович мог передать зеркало Матвею. Он просто никогда не был настоящим. Оставался последний вопрос, самый страшный, и Антону потребовалось два вдоха, прежде чем он решился его озвучить: — Сколько? — Не знаю, Антох, это все догадки. День, два. Может, часы. Лицо Матвея побелело как простыня. Видимо, что-то такое промелькнуло на лице Антона, что напугало и его. Господи, да он сам был напуган. Ситуация была намного, гораздо хуже, чем они думали изначально. — Не отпускай никуда Матвея пока, к зеркалу даже не думайте приближаться. Я отправил запрос еще в пару архивов, попытаюсь поторопить их с информацией. Я отзвонюсь, как только разузнаю что-то еще. Антон нашел в себе силы механически поблагодарить Пашку, прежде чем завершить вызов. Пару секунд потерянно разглядывал погасший экран телефона, давая себе время на подумать. Думать. Анализировать. Что-то говорить. Что ему сказать Матвею? Он ведь таращился на него как в ожидании диагноза, а у Антона не было ни одной хорошей новости для него. Черт.

***

Матвей сидел на подоконнике и глядел на мир до того печально, что у Антона невольно сжалось сердце. Вслед за этим подключился, видимо, отцовский инстинкт, иначе было не объяснить, почему он вдруг кинул ему свой любимый шоколадный батончик — последний. Его Матвей проигнорировал. — Что за хандра, Сабуров? — строго спросил Антон. — Расколдуем мы твое зеркало. — Ага, — вяло кивнул Матвей, даже не взглянув на него. Антон вздохнул. — Ладно, выкладывай, что ты там уже надумал себе. — Просто пытаюсь понять, почему он именно меня выбрал. Ему же, наверное, люди слабые нужны, безвольные. Как он узнал, что я — тот самый? У меня где-то на лбу табличка «неудачник»? — Я думаю, он просто оценил твой стиль. Решил, наверное, что дома у тебя зеркала нет. — Ха-ха. — Не ищи во всем смысл, Сабуров. Думай лучше о том, что если бы это был не ты, то цепочка ушла бы уже далеко вперед, и неизвестно, сколько людей из-за этого могли пострадать. Благодаря тебе мы не дадим проклятью распространиться дальше. — Это если поймём, как его снять… — Поймём. — А если я — ну, другой я, — что-то натворить успеет? — Долбану его тогда шокером разок — делов-то. Антон уселся на кресло у окна, уставился на собственные ноги, и совершенно не представлял, о чем говорить. Он тоже терялся в догадках, с чего бы клон Пашкевича стал зеркало именно Матвею отдавать, они ведь и знакомы не были. Не менее важным был и другой вопрос: от кого зеркало получил сам Пашкевич? Сейчас ведь было очевидно, что сам он с ним связываться не стал бы, поэтому вероятных вариантов было два: либо оно попало к нему по ошибке, либо кто-то очень захотел убрать его с дороги. Был у него уже один кандидат на примете… — Мне с детства говорили, что я тот еще балбес, — пробормотал неожиданно Матвей, так тихо, что Антон его едва расслышал. Подождал пару секунд, решая, надо ли ему что-то на это ответить, но Матвей продолжил сам: — Я думаю, никто в семье всерьез никогда не думал, что из меня что-то получится, а я очень хотел доказать обратное. Но в этом никогда не было смысла, потому что то, чего я хотел добиться для себя, никогда не было чем-то значимым для них. Я в Университет Культуры поступал, вы знали? Знал, конечно. Антон справки о нем в первый же день навел. Говорили, слух у него шедевральный, мог бы следующим Моцартом стать, но это они уже никогда не узнают, потому что точно так же, как Антон всяких тварей хорошо видел, Матвей их в первую очередь слышал. Руки-загребуки хапуг из Штаба дотянулись и до него, Антон только не знал, было ли это до того, как Матвей академический отпуск взял или уже после. Да какая уже разница, вообще-то? — Мой отец — дядька серьезный, — продолжил тем временем Матвей, — всю жизнь в силовых структурах, до генерала дослужился. Он мне вас иногда чем-то напоминает, Антон Валерьич. Без обид только. Он не понимает искусства, не понимает, как это красиво. Для него работа в театре — это даже не профессия, баловство бесполезное, — подражая отцовскому тону, скривился Матвей. — А я живу этим. Мне выступать важнее, чем дышать, понимаете? Я не вижу своей жизни без танцев, без пения, без ролей — мне серо, мне тускло, мне тошно так быть. — Я думаю, все он понимает, — пробормотал Антон, — но знает, что тех, кто не поймет, намного больше. Он волнуется за тебя, просто сказать этого не может или не умеет. Чем объясниться, проще запретить — это неправильно, конечно, но он сперва человек, а потом уже родитель. А люди ошибаются часто. — Я знаю. Мне просто, наверное, хотелось бы, чтобы он верил в меня больше, чем я сам. Антон Валерьич, у вас же есть ребенок? — Дочь. — Вы ей никогда не говорите, что у нее что-то не получится. Потому что когда-нибудь получится, а вот забыть эти слова — нет. После таких слов окнам в кабинете впору было покрыться инеем. Антон не знал, как воспитывать сына, у него-то самого примера перед глазами никогда не было, но почему-то подсознательно всегда казалось, что с дочкой было проще: то ли с Анькой ему повезло, то ли она просто не доросла еще до положенного возраста детско-родительских недопониманий, он никогда не чувствовал пустоты в их связи. Если только сам дома не отсутствовал, как сегодня. — А он, кстати, прав оказался, — в ухмылке Матвея ни капли веселья. — Я так ничего и не добился. Зря только время тратил. — Шкет, тебе двадцать лет. Много людей чего-то добиваются к этому возрасту? Некоторым и жизни не хватает. Думаю, если бы твой отец знал, чем ты сейчас занимаешься, у него бы язык не повернулся назвать твою работу бесполезной. И, знаешь, мы хоть и связаны договором о неразглашении, это не мешает тебе рассказать отцу, каким ты видишь свой путь и объяснить, почему тебе надо идти именно так, а не как он или кто-то другой. Поймет или нет — это другой вопрос, но ты и не узнаешь, пока не попробуешь. Что он будет с этим дальше делать — вопрос его совести, а не твоей. Поговори с ним. — Сейчас? — с сомнением переспросил Матвей. Антон пожал плечами. — Почему бы и нет? Ночью все смелее обычно. Матвей пожевал губу, посмотрел на него, на собственные согнутые колени. Но все-таки выудил из кармана телефон и что-то коротко наклацал. Спустя минуту тот пиликнул ответным уведомлением. — Отец в командировке до следующих выходных, — доложил Матвей, глянув на экран. Показалось, что голос дрогнул, но лицо его никак не изменилось, кроме промелькнувшей во взгляде странной, обжигающей эмоции. — Я попробую еще раз. Когда он вернётся. Антон кивнул. Матвей вдруг улыбнулся: — А вы пообещайте, что сходите в театр на Снежную королеву. Возьмите дочку с собой обязательно, ей понравится. — Идёт.

***

В семь утра телефон разбудил настойчивой вибрацией. Антон размял затекшую от сна в кресле шею и принял вызов. — Пашка, ну что там? — спросил он хриплым от сна голосом. Пашка не стал бы звонить в такое время, не будь у него новостей. У Антона не было времени помолиться, чтоб они оказались хорошими. — Клянусь, эту штуку мог создать только полный псих, — сходу объявил тот без намека на веселье в голосе. — Нельзя управлять той копией, что оно создает, она вообще никому не подчиняется. Я думаю, это из-за него пошла примета, что зеркала нельзя дарить. Антон протолкнул в горло вязкую слюну, окончательно теряя остатки сна. — В твоих книгах есть хоть какой-то намек, как снять проклятье? Как от него избавиться насовсем? — Нет известного способа уничтожить зеркало, можно лишь остановить вспышку, пока заклятие не распространилось дальше. Оно — вирус, паразит. Чтобы от него избавиться, надо убить носителя до того, как отражение обретет полную форму и автономию. Убить носителя. Убить. Слова прогремели в голове, дрожью отозвавшись где-то за ребрами. Сбросить вызов получилось раза со второго, пальцы не слушались. Он провел ладонью по лицу. И только тогда понял. Матвея в кабинете не было. На столе остался лежать шоколадный батончик и кукла-мотанка. Шокера, как и ключа от хранилища, в кармане тоже не было. Антон схватил оберег и выскочил в длинный, слабо освещенный коридор, посмотрел по сторонам, прислушался. Сердце так громко колотилось в ушах, что он не сразу уловил какой-то звук сбоку. Он пошел на голоса, почти побежал, когда сообразил, что слышал Матвея. Схватился за ручку хранилища, но дверь, закрытая изнутри, не поддавалась. Антон приложил к ней ухо и с ужасом понял: говорящих было двое. И оба говорили голосом Матвея. — Сабуров, открывай, черт бы тебя побрал! — Антон саданул ладонью по двери, и голоса стихли лишь затем, чтобы через мгновение один из них иронично рассмеялся и продолжил говорить тягучим голосом. — Ты всю жизнь играешь роли, которые тебе не подходят. Скажи, Матвей, ты не устал? Из тебя не выходит, просто не получается хороший сын, студент, работник. Долго ты будешь убеждать себя в обратном? Ответом ему была тишина. Антон колотил дверь руками и ногами, кидался на нее всем телом, но тщетно. Он согнулся в коленях, пытаясь отдышаться, и только потому, наверное, смог расслышать тихий ответ уже, сказанный тем же голосом, но совсем другим человеком. — Ты не знаешь обо мне ничего. Я сильнее, чем ты когда-нибудь будешь, понял? За дверью послышалась какая-то возня, стук чего-то тяжелого об пол, удар и вскрик. Это придало сил, и уже со следующего удара аккурат возле замка, дверь удалось вскрыть. Антон ворвался внутрь, сосчитал до двух Матвеев: одного, того, что был бледнее больничного потолка, держал за шею тот, в чьих глазах не было ни искры, ни жизни — две бездонные холодные дыры. Зеркало лежало на столе, пучеглазая сущность исчезла, и Антон с ужасом понял: нет, не исчезла. Просто поменяла форму и выбралась наружу. Господи. — Антон Валерьич, вы мешаете процессу, — губы клона растянулись в зловещей улыбке. Он перевел взгляд на свой перепуганный оригинал и объявил: — Слишком просто. Он сорвал с его горла янтарный кулон — и правда светился, — и швырнул его об пол, разбивая на осколки. Матвей судорожно вздохнул и в последний раз встретился с Антоном глазами, в горле у него что-то булькнуло и затем треснуло. Это шея его была. С глухим ударом обездвиженное тело рухнуло им под ноги как тряпичная кукла. Матвей не говорил, не смотрел, не дышал. Антон, кажется, тоже. — Бедный, бедный вы человек, — живая копия с лицом Матвея поцокала и подхватила с пола черную коробочку. Выпрямилась, подошла ближе. — Вы правда думали, что можете кого-нибудь спасти? Вы себя спасти не смогли. Удар пришелся ровно в солнечное сплетение. Ударил его Матвей — не Матвей, Господи, — разрядом его собственного шокера. Мышцы скрутило спазмом, Антон сцепил зубы и стек на пол, содрогаясь от жалящих импульсов в конечностях. Двойник, нависший над ними, улыбался почти сочувственно, но черные глаза смотрели колюче. — Ну что, Антон Валерьич, не так-то просто осколки из сердца доставать, а? — рот двойника надломился в жестокой усмешке. — Тяжелее выходят, чем пули, как думаете? Под ребрами ныло от давления и старой раны. Но к боли Антон привык, она ему как родная стала. Он процедил пересохшими губами: — Исправить можно все, кроме смерти. — С этим я могу помочь. Холодные пальцы сжались на горле. Антон, все еще прилично оглушенный, слабо засучил ногами по полу, но сбросить клона никак не удавалось. Правой рукой обшарил пол, карманы, пока не наткнулся в куртке на мягкую фигурку — куклу-мотанку, оставшуюся от Матвея. Антон сжал ее изо всех сил, будто хоть капля ее магии могла перетечь по венам, но ни сил, ни обещанной удачи от нее он так и не почувствовал. Умирать во второй раз было даже страшнее, чем в первый. Антон хрипел и отчаянно дёргался под весом чужого тела, двойник скалился сумасшедшей улыбкой, выплевывал отвратительные вещи, половину из которых Антон уже не слышал из-за стучащих барабанов в ушах. По удару за каждую секунду до полной остановки, за очередной хрип вместо вдоха, за ускользающее время. Ладонь кольнуло чем-то острым. Мозг сфокусировался на этом ощущении, выныривая из вязкого тумана. Антон схватил прохладный осколок — то, что осталось от оберега, — и изо всех сил обрушил его на двойника. Давление с груди пропало, в легкие проник кислород, и Антон закашлялся. На лицо и шею закапала черная кровь. Двойник схватился за лоб, страшно закричал и попятился назад, пока не врезался спиной в шкаф. В его левом глазу торчал осколок. Прежде, чем Антон успел подняться на ноги, чудовищная волна энергии отшвырнула его к стене, и мир вокруг исчез.

***

— Тох, ради Бога, иди домой. Я позвоню, если что-то изменится. Пашка похлопал его по плечу, когда не дождался ответа. У Антона дернулся глаз, он и вовсе зажмурился на долгие пять секунд, чтобы сморгнуть оцепенение. Под веками тут же вспыхнула другая картинка — двухнедельной давности. Он пришел в себя, когда за окном уже светлело. Зеркала на столе не было, как и не было нигде в поле зрения двойника. Была натекшая лужа черной крови и остывший Матвей. Якова задержали в ту же ночь. Он клялся, что ничего не знал об истинном назначении зеркала, и лишь одного хотел: чтоб Пашкевич растерял клиентов, а Яков не переживал из-за конкурента. Это все Антон узнал уже со слов коллег, самого его на допрос не пустили, потому что знали — он бы его там и придушил. Никакой полезной информации он не дал, и расследование быстро застопорилось без новых данных. Патрули ежедневно дежурили у рынка, дома и бывшего университета Матвея, разъезжали по городу, но ни зеркала, ни его самого найти не удавалось, хотя Пашка уверял, что клон скорее всего будет обитать в значимых для прошлого владельца местах. Антон растер лицо, пульсирующие виски. Посмотрел на Пашку, который выглядел так же устало, как сам Антон себя чувствовал, и все-таки кивнул. Да, наверное, надо домой. Надо бы еще часов шесть назад, когда Марина засыпала его сообщениями и ждала, что он явится на спектакль, билеты на который сам же и купил. Он же обещал. Он шел по тротуару под шум проезжающих машин, подставив лицо моросящей крошке. Когда его жизнь стала такой? Сейчас? Две недели назад? Пять лет назад? Он когда-нибудь вообще знал по-настоящему, куда он идет? В груди теплилась надежда, что домашние уже спали, когда он поворачивал ключ в замке. Но стоило перешагнуть порог, как из чернеющего коридора ему в ноги бросилась маленькая тень. — Папочка, папуля пришёл! Щёлкнул выключатель, прихожую затопило теплым светом. Антон устало улыбнулся дочке, одетой в теплую пижаму и без признаков сна в глазах. — Привет, обезьянка. Анечка обхватила его шею руками, когда он взял ее на руки, и коснулась своим лбом его. — Папочка, мы с мамочкой тебя очень ждали. — Прости, моя хорошая. Тебе понравилось представление? Щербатая улыбка уже сказала о многом. Голубые глаза зажглись восторгом, Анечка принялась взахлёб пересказывать сюжет, говорить про понравившихся персонажей и о том, какие красивые были костюмы, как ей понравилась музыка и как мамочка плакала, когда любовь победила, но это большой секрет. Антон, улыбнувшись, застегнул рот на замок. — А еще мне дядя сделал подарок! — Дядя? — переспросил Антон и тут же добавил: — Какой подарок? Он опустил ее на пол, и Анечка метнулась в детскую. Вышла она оттуда через полминуты, что-то весело щебеча, но Антон уже не слышал ни слова, на голову будто ведро тяжёлое надели и колотили по нему молотом. Его повело, пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на колени, и только со стороны он услышал собственный голос, озвучивший мигающую мысль в голове: — Кто тебе это дал? Как ни старался, скрыть ужаса в голосе он не смог. Анечка ничего не заметила, как и не замечала того, что прямо сейчас держала в руках смерть. Смерть Матвея, смерть Фёдора Ивановича, смерть самого Антона, если это проклятое зеркало посмеет посягнуть на его дочь. — Мы с мамочкой вышли из театра, и к нам подошёл какой-то дядя. Он смешно был одет, а еще похож на пирата — у него повязка была на глазу, вот такая! — Анечка приложила ладошку к лицу, закрывая левый глаз, и продолжила рассказывать: — А деревянной ноги не было, у него их две обычные было. А еще вот это зеркальце! Он сказал, что оно волшебное, не такое, как у троллей, а хорошее, потому что оно делает всех сильными и смелыми. И он подарил его мне, чтобы я тоже была сильной и смелой, видишь, папочка? Я скоро буду такой же, как ты! Антон сглотнул стеклянную крошку в горле, попытался собраться — и ни черта у него не вышло. Конечно, ну конечно, он должен был догадаться! Матвей — настоящий Матвей, — сам ему все рассказал, сам про театр говорил, а они все это время искали не там. Антон присел на корточки, покачиваясь, как буй на ветру. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. Он знал, что надо сделать. — Будешь, моя хорошая. Обязательно будешь. Он вытащил из кармана безликую куклу-мотанку, которую носил с собой все эти дни. Наверное, она и правда работала — он только в это сейчас и мог верить, ведь больше было нечему. — Только тебе зеркальце для этого не нужно, — тихо сказал он. — В тебе уже есть своя сила и смелость, даже больше, чем у меня. Видишь, куколку эту? Она называется «кукла-мотанка». Это оберег, очень древний и сильный. — А что такое «оберег»? — Это то, что защищает душу от зла и сомнений. Давай поменяемся: я тебе куколку, а ты мне зеркальце? Анечка сосредоточенно нахмурила светлые брови, раздумывая над предложением. Секунда показалась вечностью, и он, едва дождавшись ее кивка, забрал зеркало из детских ладошек и спрятал во внутренний карман пальто. Анечка же ласково гладила по голове тряпичную куклу, придумывала ей имя и что-то еще про нее спрашивала, но ответы у него закончились. Антон поцеловал кучерявую макушку дочери, медленно выпрямился. — Я все сделаю правильно, обещаю. Как там в сказке было? Любовь победила? Ну, пускай. Не худший конец. Антон смотрел в распахнутые детские глаза, так удивительно похожие на его собственные. Антон верил. Антон падал.