В знак благодарности

Ставни хлопнули, и в покои вторгся порыв штормового ветра. Дунк, вздрогнув, продрал глаза. Серость за окном стала лишь немного темнее — минуло не больше получаса, но тело успело забыть охватившую его лихорадку. Он начинал замерзать. — Ух, пизда проклятая… — Лионель под ним закряхтел. Видимо, тоже проснулся. На миг Дунка окатила ледяная тревога: Это он мне? Я ему что-нибудь отдавил? — но когда он перекатился на бок и снялся с распластанного под ним тела, лорд сердечно дотронулся до его плеча. — Прости, прости. Я бы с тобой лежал, пока дождь не иссякнет. Как Дунк потом понял, жители Штормовых так говорили, когда имели в виду: “до скончания веков”. Сонно моргая, он смотрел, как Лионель подвинулся к краю и сел, спустив ноги на пол. Ещё разморенный, лорд утомленно сутулился, как сгорбившаяся от тепла свеча — оттого кожа на животе собралась в складки; между лопаток вздыбились позвонки. Захотелось их целовать. Один за другим. Для того они будто и созданы — отмеряли расстояние между касаниями губ. По правде, без Лионеля стало гораздо противнее. Склеившая их тела сырость напиталась прохладцей и схватила кожу неприятной плёнкой. Штаны, которые Дунк так и не снял, пропотели и прилипли как вторая кожа. Лежал он по-прежнему со всем своим хозяйством напоказ. Дунк прибрал мягкий член и завязал пояс, но положение это не спасло. Вот бы ванну сейчас. — Спи у меня сколько вздумается. — Зевнув, Лионель выпрямил спину и развёл плечи. В них что-то приятно хрустнуло; меж лопаток двинулись крепкие мышцы. — А мне, увы, надо возвращаться к делам. — К делам? — Дунк тоже присел в кровати. Снизу по-прежнему доносился шум. Музыканты перешли к бойкой джиге; слышались крики и хохот, десятки ног топтали каменные плиты. — Ты ведь закатил пир. Заодно вспомнилось, что именно послужило поводом. Дунк невольно сжал в кулак подранную волчицей руку. Накатил стыд. Он сегодня лишил жизни невинное существо — вряд ли он заслуживал наслаждаться своей. Может, не всегда, но... — Так устроена жизнь лорда: даже радости рано или поздно превращаются в дела. — Пропустив секунду, Лионель вдруг оглянулся, будто ляпнул лишнее. — Кроме тебя, разумеется! Он опёрся на кулак и быстро качнулся к Дунку. Клюнул в губы — это был самый короткий поцелуй из всех, которыми они обменялись за эти сутки. — Ты мне всегда в радость, — с предельной серьёзностью сказал Лионель. — Даже когда упрямишься как последняя задница. — Спа… — Или это не комплимент? Дунк посмотрел настороженно. Да нет, вроде он. — Спасибо. От него словно ждали, что он обидится, а он и ухом не повел. Зря, может? Дунк сморгнул остатки сна; в голове смешались серый мех и ветвистые рога. Скорбь забирала себе слишком много внимания. Сир Арлан сказал бы: как ревнивая любовница. Лионель вдруг изменился в лице. — О. Потекло. — Дунк даже не понял, о чём он, а лорд уже осклабился и схватил его щеку: — Ты осеменил меня, жеребец. Теперь мне придётся вынашивать твоих детей. И раз ты такой здоровяк, они тоже будут огромные — молись, чтоб меня пополам не порвало при родах. — …Чего? — оторопел Дунк. Рявкнув довольным смешком, Лионель хлопнул его по лицу и соскочил с кровати. Откуда в нём столько энергии? Он же вдвое старше моего. — Ничего, меня так просто не обрюхатить! Пока ты спишь, я избавлюсь от всех доказательств нашей связи. А мейстер накачает меня лунным чаем. Свистящий звук вырвался из груди. Дунк засмеялся, и даже не потому что это было забавно, а оттого что за все свои — сколько, двадцать? — лет он не слышал ничего абсурднее. — Ты сумасшедший, — сказал он, безбожно очарованный этой дурниной. — Представить не можешь, насколько. — Босой и голый, Лионель поймал створки окон и налёг всем телом. Ветер взвыл, отказываясь покоряться, но лорд всё-таки одержал вверх: захлопнул ставни. Задвижка наверху щёлкнула. В комнате стало тише. Правда, сон к тому моменту ушёл. Дунк сам сполз к краю постели и опустил ноги вниз. Он был до сих пор в сапогах, а штаны испачкал вином и маслом. Опять стирать. Иола меня возненавидит. — Я буду ночевать с Эггом, — сказал он. — Попрошу, чтоб ему сделали спальное место рядом с моим. Лионель вздохнул. — Ну, что с тобой сделаешь. — Он остановился над чаном с водой. Без одежды и без венца ничего в нём не выдавало лорда, и всё же только дурак спутал бы его с простолюдином. Но что кричало о титуле? Гордая, прямая спина? Или то, как уверенно он двигался в пространстве — будто каждый камень в полу был создан, чтобы служить ему? — Говоришь, твой пацан не спал прошлую ночь? Дай ему вина — вот увидишь, заснёт как миленький. Проверенное средство. Дунк промычал что-то среднее между сомнением и согласием, чтобы не развивать. Ему стало категорически необходимо, чтоб Лионель направил свою болтливость в другое русло. — Слушай, — спросил он, пока Лионель намывал в чане руки, — что ты будешь делать с волчицей? Взгляд лорда задумчиво скользнул по стене. Не отрываясь от дела, он пожал плечом. — Повелю поставить сюда чучело. Или повесить череп. — Склонившись, он плеснул на лицо; шумно фыркнул, мокрой рукой зачесал кудри. — Хочу запомнить этот день. И все его трофеи. Он широко ухмыльнулся, глянув на Дунка. Но шутка обошла стороной: тот лишь сейчас увидел, что всё это время на них с каждой стены пялились головы — медведи, олени, кабаны. Стенки жаровни по центру были оплетены решёткой из молодых рогов — как те подвесные канделябры в павильоне, только здесь рога меньше и тоньше. Прежде Дунк не задумывался, сколько оленей должно было пасть ради всей этой роскоши. — Могу сшить тебе накидку из волчьей шерсти, — сказал Лионель, видно, почуяв неладное. — На межах тоже бывает холодно. — …Боги, не надо! — вылетело быстрее, чем Дунк успел сообразить. Забыв про умывание, Лионель упёрся ладонями в края чана. Вода капала с бороды. — Что бы ты тогда сделал? — Я бы… — Дунк секунду подумал. — Похоронил. По тому, как взлетели брови Лионеля, он понял, что сказал лишнего. Но лорд хрипло рассмеялся и, качая головой, взял со стола полотенце: — Удивительное ты создание, сир Дункан Высокий. — Зачерпнув тряпкой воду, он принялся оттирать свой живот. Вместе со смущением вспыхнула злость. — Она ведь никого не трогала, — стал оправдываться Дунк. — Это был её лес. И охотилась она там по праву. А мы… — Я и не спорю. Напротив. — Лионель окинул его нечитаемым взглядом. — Тогда возьми её и закопай, коль считаешь правильным. Это ведь твоя добыча. И мальчугана своего позови — сомневаюсь, что он раньше видел, как кого-то хоронят в земле. Дунк посмотрел за окно. Серость там ещё больше приблизилась к чёрным оттенкам. Нагрянул нешуточный шторм; лило плотно, будто кто-то снова и снова набрасывал на стекло полог из шёлка. В такую погоду даже плохой хозяин дворнягу из дома не выгонит. — Опасно по вечеру возвращаться в лес, — проговорил он, задумавшись. — И тропы размокли… — Зачем в лес? Ступай в богорощу. Достойное, древнее место — самое то для таких чудовищ. Здесь есть богороща? Дунк поёжился: в богах он не смыслил, ни в старых, ни в новых, и предпочитал держаться от них подальше. Да и волчица будет лежать далеко от дома. Но это единственный шанс захоронить её сегодня. — А ты? — спросил Дунк. Лионель, задрав руку, потёр тряпицей волосатую подмышку. — А мне нужно показаться вассалам, пока они меня не хватились. Хотя я, будь уверен, сбежал бы от них при первой возможности. Ничегошеньки приятного в их компании нет. Вассалам? После такого? В голове не укладывалось. Дунк начинал понимать, почему люди обычно кувыркались на ночь. Тогда всё, что они творили, оставалось в прошлом. Начинался новый день, и было как-то проще отвлечься. А то сейчас он вообще ни с кем видеться не хотел. — Но когда ты закончишь — приходи на пир, — добавил Лионель. Взгляд его чёрных глаз окатил Дунка ровным теплом, как от прогоревших углей. — Мы с тобой выпьем и помолчим. Дунк чуть улыбнулся. Он мог бы и дальше себя обманывать: мол, это всё сквозняк — стоило ему исчезнуть, тело тут же согрелось. Но здесь даже последнему дураку было ясно, из-за кого его щёки так часто горели, а по венам гулял жар. — Я бы очень хотел, — честно сказал он. — Но мне ещё нужно помыться. Лионель посмотрел как на идиота и указал на чан с водой: — Мои покои в твоём распоряжении. Целиком, позволю себе уточнить. — Нет, не в корыте. — Хотя освежиться не помешает. — Мне бы ванну… — Опять? — Лионель захохотал. — Вот же ты чистоплюй!

* * *

Эгг нашелся на кухне — он уплетал ветчину с хлебом и болтал с кудрявой бастардкой, пока та помогала со стряпней. Дунк бестолково замер в проходе, как только её увидел. Про дочку Иолы он успел позабыть. Чужие дети ни разу не вызывали в нём столько противоречий. Даже Эгг, когда в Эшфорде вскрылся его обман, — Дунку не хватило духу на него долго злиться. Девчонке по виду было около десяти. Десять лет — это долгий срок: человек за него успевает прожить целую жизнь. Может и измениться, сделав выводы. Юность многих толкает на глупости — взять хоть самого Дунка. Но декаду назад Лионелю было уже за тридцать. Тридцать — не время для скоропалительных поступков. Разве стал бы он обрекать ребёнка на клеймо бастарда? У него есть ещё младший брат, вспомнил Дунк. Его зовут Гоуэн Баратеон. Это может быть его дочь. Точно: по возрасту он подходил больше. Накатило недостойное облегчение. — Эгг, — позвал он, прерывая разговор. Тот обернулся. — Попроси у хозяюшек две лопаты и встреть меня у ворот. — Зачем, сир? — Волчицу похороним. Лорд Лионель разрешил в богороще. — Богороща! — оживился Эгг. Потом несколько съежился: — Но там ведь такой ливень… — Нам не привыкать. Давай, без возражений. Одна из кухарок вытерла руки о передник и юркнула в амбар. А вышла с двумя плащами — одним большим и одним маленьким. Они были простые, рабочие, но из промасленной парусины, что не пропускала воду. Дунк поблагодарил её от души. Ему, может, и не мешало помыться, но уж точно не под дождём.

* * *

У ворот их встретил одноногий, плешивый слуга — тоже в плаще. Вторая нога у него была деревянная. Перед собой он катил тележку, прикрытую холщевиной, — тележку размером с тело. В такую тоскливую погоду стало ещё тоскливее. — Этот дед совсем как пират, — шёпотом сказал Эгг. Он сгрузил в телегу с плеча две лопаты, каждая больше него размером, и теперь они с Дунком плелись за слугой. — Он и есть пират, — ответил Дунк. — Лорд Лионель много ходил под парусом, он любит об этом рассказывать. В юности даже защищал Ступени от набегов. Эгг, одержимый кораблями со всей страстью десятилетки, тоскливо вздохнул. — Какой же он интересный, сир. Дунк чуть покраснел. — Ага. Быстро выяснилось: плащи не спасали от дождя, а лишь помогали мокнуть медленнее. Штаны ниже колена скоро набрали воду, а сапоги стали хлюпать. Вода попадала в отверстия капюшонов и забиралась за воротник. К счастью, прохлада летнего дождя благополучно выстудила из тела память о горячих руках и ласковой, жадной узости, и Дунк вновь ощутил себя собой. В превозмогании вернулось к нему что-то родное. Дребезжащая на всех кочках телега остановилась у невысокой стены: внутри крепости оказалась ещё одна, но поменьше. Слуга отпер ключиком дверцу — за ней открылся участок нетронутого леса. Тяжёлые капли барабанили по листочкам, и Эгг поспешил нырнуть под деревья: высокие кроны защищали от ливня, хотя и не настолько, чтоб внутри было совсем сухо. — Подержите мне дверцу, сир. — Слуга взялся за телегу. Дунк ринулся к калитке и больно чиркнул макушкой о каменный свод. Телега протарахтела мимо. Холщевина в одном месте сползла — показалась крупная лапа, безвольно подпрыгивающая на каждой ветке. Лес здесь ничем не отличался от лордовских угодий. Но вскоре они вышли к опушке — в самом её центре стояло огромное чардрево; другие деревья будто его сторонились. Красные листья вздрагивали от капель. Вырезанный в коре лик сочился кровью. Дунк испуганно моргнул: Нет, просто смола. — Лорд пожаловал место здесь, — скрипнул провожатый и показал длинным ногтем вниз. Участок держался на почтительном расстоянии от деревьев. Но за тысячи лет они, верно, переплели здесь всю землю, да так, что Твердыня Дюррана стояла не на костях обрушенных крепостей, а на вековых корнях. Дунк взял из телеги лопату и проткнул почву в паре мест, проверяя, как скоро наткнется на вездесущие корешки. Размокшая земля отяжелела — Дунку было под силу её тягать, а вот Эггу придётся туго. — Здесь так здесь. — Выбирать не приходилось. Хотя ему совсем не нравилось, как окровавленный лик смотрел им в спину. Дунк всадил лопату под углом, надавил ногой и перевернул первую кучку грунта. Раненая рука вспыхнула. Ну, придётся ей потерпеть. — Бери лопату, Эгг. Начинай копать. Под ливнем они взялись за своё нелегкое дело. Боль из острой превратилась в ноющую: не стихала, но и не мешала. Лопаты отскакивали от корней, почва жирно чавкала, вода пузырилась. Яма росла, но стремительно наполнялась дождём. — Сир! — Перевернув горку с лопаты, Эгг вдруг выпрямился и козырьком приставил руку к лицу. — Смотрите! Там веночек. Дунк обернулся. В отдалении, поближе к чардреву, высился холм — уже притоптанный, небольшой. К белоснежной коре был приколочен венок — цветы в нём сгнили, но остался кружок из шипастых веток. — Здесь кто-то захоронен? — спросил Дунк у провожатого и ещё раз загнал лопату. Тот неприятно, каркающе хохотнул — будто они спросили нечто всем очевидное. — Леди Мира Баратеон, сир. Матушка нашего лорда. Дунк замер с землёй на лопате. Ему доселе не приходило в голову, что Лионель не возник из воздуха, притом уже взрослый и посеребренный сединой, а был зачат, выношен, рожден и даже кем-то воспитан. Дунк покосился на оруженосца. Когда-то Лионель был размером с Эгга, и лет ему было столько же. — Какой она была? — спросил Эгг. Его пронзительный детский голос перебивал шуршание листвы. — У-у, строгой!.. — Слуга опять каркнул. — Весь Предел у неё ходил по струнке, и сыновья особливо. Да и мужем она воротила, вечная ему память. Человеком он был мягким, то-то они и притянулись. Такие разные, а всё ж любили друг друга… — Ты, Фронс, небылиц не рассказывай. Друг дружку они терпеть не могли: спали на разных этажах. Дунк подскочил на месте, взмахнув лопатой так, будто она могла бы его спасти. В этом лесу и в такую непогоду меньше всего хотелось, чтоб к нему подходили сзади. — Лионель! — воскликнул он; Эгг от его испуга радостно фыркнул. — Честное слово, хоть предупреждай о себе. Лионель усмехнулся из-под капюшона. Его дождевой плащ был сделан куда добротнее, да и выкрашен в чёрный. — Я говорил, что приду. С Эстермонтом так душно — любому захочется подышать. — Сняв бурдюк у себя с пояса и откупорив, лорд сделал глоток. — Ванну принимаем, сир Дункан? Вы с оруженосцем мокрые, как выдры. Дунк, смутившись, отвёл взгляд и что-то буркнул. — Здесь правда захоронена ваша мать? — Эгг приставил ногу на воткнутую лопату. Отлынивал, небось. — Примите соболезнования, милорд. — А, это дело былое. Год назад за ней последовал и отец. Я уезжал на турнир ещё сиром, а на пути домой стал лордом. — Лионель скривил рот и завинтил бурдюк. — Отец болел много лет. С тех пор, как удар хватил, правил лишь из постели. А поскольку и слова сказать не мог, правление его сводилось к печатям и подписям. Под конец никто уже не мог различить, его это закорючка иль крыса хвостом прошлась. Дунку стало неуютно. Он молча копал. Лопату вонзил, ногой надавил, руками нажал. Поднял, перенёс. Легкотня. Про смерть старого лорда он ничего не знал. И как же не догадался, дурак? Год — это малый срок. Потерю так быстро не пережить. Принц Бейлор до сих пор приходил к нему в горячке, а иногда и во снах. Дунк, наверное, стал в этот период отчаяннее. Бросался на тени. Приплелся в Штормовые земли за одним лишь обещанием тепла. Возникло неприятное чувство, будто он чем-то воспользовался, хотя сам об этом не подозревал. Вот же!.. Надо было в ту первую ночь, когда они встретились в тронном зале, сразу же расспросить Лионеля обо всём. Тогда он бы сказал про отца. Они бы всю ночь говорили о важном. Дунк поддержал бы его, а не стал… отвлекать ерундой. — Отца держали на льду до моего приезда. Чтоб сохранился, — внезапно сказал Лионель, и его рот застыл в кривой линии. — Лёд ему не помог, конечно. Лодочку пришлось делать закрытой. Ха!.. Покосившись, Дунк неожиданно осознал: за этот час Лионель успел неплохо накидаться. Пришёл излить душу на могиле родителя? Но ведь они расходились в замечательном настроении — одевались, шутили, и Лионель помогал Дунку влезть в рубаху. — Лорды Штормового Предела хоронят покойников в море, — заметил Эгг, учуяв шанс прихвастнуть знаниями. — Кладут на лодки и отпускают с берега. А затем расстреливают горящими стрелами. Обычай со времён Дюррандонов. Лионель ему на это поаплодировал, хотя так саркастично, что мальчишка смутился. Дунк взял паузу, чтоб вытереть мокрое лицо рукавом. Швы полыхнули болью. Зараза. — …Соболезную вам, м’лорд, — сказал он. — Потеря всегда ужасна. Лионель поглядел на него через поляну, будто бы что-то вспомнил. — Ты упоминал, что хоронил своего наставника? — Верно. — Свою прошлую могилу Дунк рыл для него. — Сир Арлан мне был как отец. Но его забрала простуда. А кроме сира Арлана у меня никого не было. — Ну, волчица — не сир Арлан. Ей так глубоко копать не надо. — Лионель поторопил их рукой. — Хороните. Или скорее топите, у вас там воды по щиколотку. И давайте быстрее, не то в следующий раз простуда вернётся уже за вами. Мокнуть им было, конечно же, не впервой, но Лионеля бы это не убедило. Тело заложили в могилу. Дунк сам поднял волчицу на руки и спустился с ней в яму. Ноздри заполнил запах мокрого меха. Тряпичная голова булькнула под воду, и он ринулся ее поддержать, но… Лионель был прав: копали они слишком долго — яма стремительно превращалась в рукотворный пруд, только очень маленький. Надо было раньше подумать… Ай, да мне много чего “надо было”. А я не сделал. Эгг помог засыпать могилу. Над ней быстро выросла горочка грунта. Дунк лопатой огладил холмик, чтоб бока у него были ровные. Влажная земля легко комковалась и держала форму. Дунк вонзил лезвие в землю, и Эгг за ним повторил. — Вы скажете речь, сир? — спросил он. Лионель сбоку хмыкнул, но на косой взгляд лишь пожал плечами: мол, ты сир, ты и решай. Дунк вновь посмотрел на холмик. Может, хотя бы этим смогу расплатиться за то, что тебе там мокро. — Что ж, видимо, скажу… Это была не его первая речь за сегодня. Зато слушало её гораздо меньше людей. Дунк кашлянул и закинул руки на черенок лопаты, будто это был двуручный клинок. Помялся на месте. Для похоронных речей надо бы звать септона. Но волчица ж не верила в Семерых. Вряд ли ей вообще хватало ума подозревать, что существуют боги. Во всех несчастьях зверью остаётся винить только нас, людей. — Она была бесстрашной, — начал Дунк. — И свирепой. И… Боги. Какой ещё? Серой? — И хорошей матерью, — подсказал Лионель. Дунк кивнул. — Её волчата точно не голодали. Она меня не жалела: боролась до последнего, чтобы вернуться к ним. Думаю, она заслуживала умереть от старости — мирно, во сне. На сей раз Лионель не помог. Просто смотрел в одну точку с выражением, которое не поддавалось прочтению. — Ну, теперь всё стало как-то печально, — сказал он. — Ага. — Эгг вздохнул. Помощи от вас никакой. Дунк сжал зубы и, держась за лопату, опустился на колено. Положил руку на холм. — Мне жаль, что я свернул тебе шею. Я не хотел. Но тут уже ничего не исправить. Поджав губы, Дунк прихлопнул землю. Когда поднимался, то почувствовал все натруженные мышцы. Не стоило ему так забываться в спальне лорда. Можно сколько угодно преследовать удовольствие, а от своих поступков не убежишь. — Сир, — позвал Эгг. — Я сейчас понял, что не так уж сильно люблю охоту. — Я тоже, Эгг. — Вы двое — скука ходячая, — проворчал Лионель. — Бросьте уже. Пойдёмте, блядь, веселиться — для кого этот пир? — Я как раз снова проголодался, — сказал Эгг. Дунк не удержал смешок: — И я. — Хотя сколько он себя помнил — всю жизнь не переставал голодать.

* * *

В тронном зале, где гулял пир, Лионель усадил их не за лордовский стол, а ближе всего к очагу. Ему повезло больше: только штаны немного впитали воду, — зато Дунк и Эгг порядком промокли. В руке пульсировала тупая боль. От перехода из сырости в жаркий, натопленный зал Дунка пробило дрожью. Переодеться бы им да просушить ноги, но Лионель разлил подогретого вина с пряностями (себе и Дунку целый кубок, а Эггу на донышке) и пристально зыркнул: — До дна. Эгг покосился на Дунка, и Дунк кивнул: от глотка-то худо не будет. Втроём они выпили за всех, кого потеряли. Сегодня вино кислило; оруженосец заметно старался не покривиться, но уши у него загорелись. — Поешьте. Быстрее согреетесь. — Лионель не стал возвращаться на трон, а опустился здесь же на скамью. Дунк с тоской вспомнил о ванне. Уходить было неловко: из богорощи они пришли в тягостном настроении. Да и Лионель разворошил много непростых вещей — не оставлять же вариться с ними наедине. Дунк тоже сел. Потерев замёрзшие под дождем руки, подвинул к ним с Эггом запечённую курицу и оторвал себе крыло. Мельком глянул на Лионеля — покачивая в руке чашу вина, тот смотрел на Эгга вроде недружелюбно, а с другой стороны — так, будто силился с ним смириться. Дунк ему, разумеется, доверял: Лионель — человек чести; ребёнка бы он не тронул. Но лечь с Эггом спать в одной комнате показалось разумной идеей. — До чего странный день, — пробормотал Лионель и опрокинул кубок. Так уж вышло, что главным виновником всей сегодняшней странности был Дунк. Ссора, охота, прощание в конюшне, его марш позора сквозь тронный зал, ссора и примирение в спальне, да ещё и похороны. А теперь они сидели на виду у вассалов и слуг — и каждый под одеждой носил следы недавней страсти. — Я хотел тебя поблагодарить, — сказал Дунк, побыстрее проглотив полный рот курицы. Лионель лениво перевел взгляд. — За что? Даже если б свидетелей не было, Дунк всё равно не сумел бы облечь в слова всё, что между ними сегодня приключилось. — Ну, за… — Дунк покачнул между ними ладонью. — За всё, если честно. За то, что позволил остаться. И разрешил закопать волка рядом с твоей леди-матерью. Если б я знал, я бы никогда не посмел… Лионель обвел ладонью усы, утирая капли вина: — А, ерунда. Что угодно для моего друга. — Вы расскажете про матушку, милорд? — спросил Эгг, даже не подозревая, что вторым виновником, собственно, был он сам. — Какой она в самом деле была? — Страшной, — ни секунды не раздумывал Лионель. — Печальной. Разговаривала с ветром. Иногда верила ему больше, чем нам с братом. А ветер никогда не приносит хороших новостей. — Почему? — С тех пор, как Дюрран отобрал у него дочь, ветер обозлился на весь род человеческий. — Лионель придвинулся ближе. Дунк почуял: сейчас будет история, а травить байки лорд жутко любил. — Но матушка моя была непроста. В ней по бабкиной линии текла кровь железян, кровь Кеннингов с Харлоу. Не зря же я был отменным моряком? А у Кеннингов на гербе, поди ж ты, нарисована… — Длань Штормового бога, — выдохнул Эгг, впитывая каждое слово. Гляди-ка: его Лионель тоже очаровал. Трудно сказать, почему, но в груди занялось что-то вроде гордости. — Именно! Ужасный Штормовой бог, что топит корабли и карает моряков. — Лионель щёлкнул пальцами. — Казалось бы: зачем слушать этого негодяя? Но моей матушке он много чего нашёптывал. — Вы похоронили ее в богороще, потому что она не верила в Семерых, милорд? Помедлив, Лионель усмехнулся. — Нет. Потому что её смерть немало их оскорбила. Кольнула тревога. Плохо дело. Если Эгг своим интересом выигрывал у Лионеля очки, то сейчас, кажется, всё растратил. — Слушая волю ветра, матушка поднялась на самый высокий этаж этой башни и сбросилась вниз, — процедил лорд. — А Семеро не благоволят убийцам. Даже тем, кто прикончил себя. Нелюбовь к драконам вынимала из него худшее. Или, может, сама тема. Дунк сдвинулся на скамье, чтоб собой прикрыть Эгга, и твёрдо позвал: — Прошу прощения. Мальчик не желал оскорбить. Слишком уж захватывающая история — нетрудно заслушаться и потерять манеры. Лионель посмотрел на него, и его плечи чуть опустились. Грудь дрогнула, затряслась от смеха; он прихлопнул Дунка по плечу, и вмиг накатило колоссальное облегчение. — Ничего, ничего. Меня не так-то просто оскорбить. — Лионель опять пригубил из кубка. Прекращать бы ему с вином, да кого он послушает… — В этом доме за спрос не бьют. Такое у меня правило. Дунк переглянулся с Эггом. Тот идеально подгадал момент, чтоб слинять на кухню. — Переоденься, — напомнил ему Дунк. — Простынешь — лечить не буду. А тот крикнул через плечо: — На печке высушусь! — Любопытный он у тебя, — сказал Лионель, когда они остались вдвоём. Дунк покосился на соседнюю тарелку. Судя по скромной горке скопившихся костей, поел Эгг плохо. Но кухарки это исправят. — Столько вопросов. — Он хороший парень. — Дунк взглянул настойчиво. — И я бы на его месте спросил всё то же самое. — Правда? — Лионель подобрал вилку. — Тоже интересно про матушку? Дунк засомневался, стоит ли, и всё же напомнил: — Ты как-то сказал, что неистовей всех сражаются те, кого матери не любили. Хмыкнув, лорд пронзил маринованный корнишон и аппетитно им захрустел. — Проверено на личном примере. В голове не укладывалось. Разве Лионель не был легендой во всём Вестеросе? Тот орган внутри Дунка, что отвечал за брошенность, всю жизнь питался непреложной уверенностью: если б мама его знала, она бы его любила. Но в сравнении с ним Лионель был гораздо лучше — остроумный, умелый воин, быстрый как молния и красивый как бог. Леди Мира знала его много лет. Разве это возможно — не полюбить такого сына? — Почему? — спросил Дунк, позабыв, что думал не вслух. — Почему что? Почему она меня ненавидела? — Лионель усмехнулся в кубок. — Если б я знал, дорогой. Но мне ветра ничего не шепчут. Знаю лишь, что брата она считала более достойным наследником — и не стеснялась об этом напоминать. Всплыло желание… обнять, что ли. Попросту сжать на минутку-другую в руках. Но они были не одни, и Дунк не привык утешать кого-либо объятиями. Он почувствовал себя лишним. Хорош друг — не знаю, как поддержать… Ладно. Ещё можно взять за руку. Это не привлечёт столько взглядов. Но когда Дунк повернул свою, правую, то увидел бурые пятна. Кровь проступила сквозь повязку и сквозь рукав. — Швы разошлись. — Лионель мигом выпрямился. — Идём. Надо тебя показать мейстеру. — Нет нужды, — торопливо сказал Дунк. Если они опять выскользнут из зала вдвоём, никто уже сомневаться не станет, чем они занимаются наедине. — Я лучше пойду к себе — вымоюсь и повязку сменю. — Один? — поднял брови Лионель. — Левой рукой? Дунк прерывисто выдохнул. В нём до сих пор не было смелости вывалить всё как есть, но то ли пронзительная честность вечера дала о себе знать, то ли открытость, с которой лорд доверил ему свои потери — Дунк всё-таки выпалил: — Я беру от тебя слишком много. — И, когда затянулась пауза, пояснил: — Краду твоё время. Внимание. Сам знаешь. У тебя ведь обязанности — ты вовсе не должен жертвовать ими, чтобы… составлять мне компанию. Что-то вроде догадки сверкнуло в чёрных глазах — секунду Лионель глядел на него, просто смотрел, вот как он умел — вызывая тревожное чувство, будто ты стоишь голый, а сам и не в курсе. Его пальцы, нависнув над поставленным кубком как огромный паук, постукивали по краю. Он обронил: — Ты берёшь недостаточно. Дунк почти разозлился — честное слово, это полная клевета, ему постоянно от Лионеля чего-нибудь нужно, тому пора бы уже утомиться в край — но под столом что-то толкнуло его в бедро. Это оказалось колено. Зал был полон вездесущих глаз, и Лионель всё равно нашел способ к нему притронуться. — Ответь-ка мне, Дунк. Ты в самом деле считаешь себя недостойным? Или сегодня на пиру, это была лишь фигура речи? Дунка тряхнуло, будто из-под ног вышибло землю. Он отдёрнул взгляд. Так и не смог сказать — не потому что не знал ответ, а потому что произносить такие слова было просто нельзя. Никому. Ни одному человеку. Лионель, видимо, понял. Его сухая ладонь вползла на спину Дунка и без предупреждения сжала натруженную шею. Протестующий звук выскочил из груди — с какой бы благодарностью Дунк ни принял то, как пальцы взялись натирать уставшие мышцы, прямо сейчас казалось: им даже трогать друг друга нельзя. Одно касание — и всем всё станет ясно. — Советчик из меня так себе, Дунк, но всё ж допущу бестактность. — Чёрт возьми, как же хорошо Лионель мял ему шею. Кровь так разогналась, что в глазах потемнело; по затылку поднялись мурашки. — Есть скромность — и есть унижение. Ты опасно близок к второму. — Я не… — Дунк не сразу нашёл, что возразить. Лорда, по правде, надо было остановить, пока тот их не выдал. Но это было так хорошо. Возмутительно хорошо. Эти пальцы стали важнее, чем необходимость возразить. — Можешь не напоминать. Я уже понял: ты скромный межевой рыцарь, которому от жизни ничего не надо, кроме старого вяза, солонины и парочки поцелуев. — От низкого голоса на ухо и мерных движений за холкой тянуло закрыть глаза. — Но ты мог бы поменьше терзаться, если жизнь вдруг одаривает тебя бо́льшим? Это ведь ей, жизни, решать. А почему она так решила — не твоё дело. …Справедливо. Мало ли что ему заготовлено. Может, очередные беды, за которые судьба так расплачивалась мимолетным комфортом. А может, бед было уже слишком много, и посреди штормового неба показался просвет. Дунк вздохнул. И тоже двинул ногой под столом, толкнув колено Лионеля своим. — Прости, — сказал он. — Мы говорили о твоей матушке. Я не хотел отвлекать от… — И слава Семерым, что мы про неё позабыли. — Теплая ладонь сползла ниже, оставив в покое шею, и прихлопнула между лопаток. То, как свойски она путешествовала по телу Дунка, навевало мысли о других местах, где он хотел бы её ощутить. — Скажи лучше вот что: вы с Эггом долго планируете у меня оставаться? — Мы не обсуждали. Думаю, пока погода не соблаговолит. — В этом краю она никогда не благоволит, Дункан. Тот улыбнулся. Я и сам успел это заметить. — Тогда — пока Эгг не узнает все тайны твоего замка. Все до последней. — Я могу выделить ему учителя, — предложил Лионель; глаза у него оживились. — Пусть осваивает, как держать меч. Да и тебе не мешает поднатореть — я бы, глядишь, показал пару-тройку приёмов. На сердце посветлело. — Получается, решено. — Дунк кивнул. — Остаёмся, пока тропы не высохнут, а я не выучу твои приёмы. Лионель посмотрел на него так, что щёки погорячели. — Прижать бы тебя вон к той стене, — проговорил он медленно, — и целовать, пока губы не загорятся. Дунк заулыбался. В животе крошечным тёплым драконом свернулось предвкушение. — Может, завтра. — Поднявшись, он обратил против Лионеля один из его трюков: так же, как лорд после речи, мимоходом пригладил его спину широкой рукой, провёл от плеча к плечу. — К слову… ты, честно говоря, прав. Всё же отправь ко мне мейстера.