Смерть

Пустынь на склоне горы Юйцзюнь, окрестности Юньнань. Серебряная луна омывала бамбуковую рощу мертвенно-бледным сиянием, высекая из ночной тьмы причудливые тени, что переплетались на замшелых камнях. В этом безмолвии, Хуа Чэн склонился над куском темного металла. Его тонкие, аристократичные пальцы едва касались холодной поверхности. Между его ладонями, сотканное из чистейшей духовной энергии, зарождалось сияние — ослепительное, но глубокое, переливающееся всеми оттенками киновари. Это свечение струилось из кончиков его пальцев тончайшими нитями, вплетаясь в структуру металла, проникая в самую его суть. Он вливал свою волю в неподатливую материю, заставляя ее гнуться, тянуться, сворачиваться в замысловатую спираль. В его руках рождалось украшение-талисман, хранящий в себе отголосок чего-то смутно знакомого, но ускользающего от его собственной памяти. Он сам не мог бы объяснить природу этого зова, что преследовал его в ночной тиши, заставляя вновь и вновь возвращаться к этой осязаемой спирали. Рядом, на столе, заваленном свитками, кистями и странными принадлежностями, лежала раскрытой старая книга в потрепанном переплете. Ее страницы были испещрены заметками, сделанными почерком, который он знал лучше своего собственного. Внезапно тишину горной обители нарушил звук. Хуа Чэн на мгновение замер, прислушиваясь. Это был тонкий, почти неслышный, передаваемый через духовный талисман сигнал. Талисман, висящий на шее он взял в руки. На полированной поверхности проявились два иероглифа: «Се Лянь». Пальцы Хуа Чэна, только что столь уверенные, на мгновение дрогнули. Он ответил на сигнал. — Саньлан? — В тишине он показался оглушительным. — Ты слышал, что случилось в городе у подножия? — Гэгэ? Ты говоришь о той девушке-лекаре? — Как это могло произойти? — в голосе Се Ляня слышалась непривычная растерянность. Хуа Чэн отложил незаконченное спиралевидное кольцо в сторону: — Ну... люди вообще довольно легко умирают, — его голос звучал ровно, без тени сочувствия. — От всего. Даже от простого кашля. — В этот раз была какая-то хворь. В Юньнане это вечная беда; люди мрут, как мухи, от лихорадок и поветрий, — вздохнул Се Лянь. — Она... она лечила больных в последнюю вспышку. — Гэгэ, это проблема последних десятилетий, — Хуа Чэн откинулся на спинку стула. Его губы тронула легкая, почти незаметная усмешка. — Подумаешь. Ей будет очень хорошо в небытии. На зеркальной поверхности повисло молчание. Хуа Чэн даже на секунду подумал, что связь прервалась. Затем раздался голос, в котором звучало неприкрытое удивление: — О наших знакомых так не говорят. — Гэгэ, ночь на дворе. — Боюсь, тебе нужно выглянуть во двор, Саньлан, — голос Се Ляня стал серьезным. — Поговорим в доме. Последняя его реплика была просьбой захватить книгу, которую наследный принц боялся оставить без присмотра вне их обителя. Связь прервалась. Хуа Чэн посмотрел на кольцо, потом перевел взгляд на гору свитков. Вздохнув, он поднялся и легким движением руки накинул на плечи длинный красный ханьфу, скрывающий его истинную, призрачную суть. Он отодвинул тяжелую шелковую занавесь, отделявшую его рабочую комнату от внутреннего дворика. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с ароматом цветений и сырой земли. Луна заливала своим светом небольшой дворик, вымощенный каменными плитами, поросшими мхом. В центре журчал небольшой природный фонтан, окруженный бамбуком. За невысокой стеной виднелась крыша соседского дома, а оттуда доносился едва слышный звон цитры. «Эта ночь поистине самая необычная», — мысленно усмехнулся Хуа Чэн. Он вышел за калитку и замер. В тени старого кедра стоял Се Лянь, одетый в простые, но опрятные одежды странствующего даоса. В одной руке он держал небольшой узелок. Хуа Чэн молча смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается давно знакомое, но оттого не менее острое тепло. Се Лянь поднял на него глаза, и в их глубине читалась та же усталость, что и в голосе. — Ваше Высочество, — единственное что мог в данный момент произнести Хуа Чэн. Они вошли в дом. Он жестом пригласил Се Ляня в главную комнату, где стоял низкий столик с двумя чайными чашками. Пока Хуа Чэн разжигал жаровню, чтобы согреть чайник, Се Лянь бесцельно бродил по комнате, его пальцы касались корешков книг, разложенных на полках. — Твоя книга, — Хуа Чэн протянул ему потрепанный томик в кожаном переплете, который достал из-за пачки свитков на рабочем столе. — Всегда лежит на одном месте. Се Лянь взял книгу, рассеянно пролистнул несколько страниц и отложил в сторону. Он присел на край тахты, застеленной шелковым покрывалом. Хуа Чэн поставил перед ним чашку с дымящимся чаем. Наследный принц взял ее в ладони, согревая замерзшие пальцы, но его взгляд был устремлен куда-то в пустоту. — Я тебя заждался, — нарушил молчание Хуа Чэн. — Ты почему не заходил? Се Лянь поднял на него глаза. — Я был в городе. Ходил к лекарю... попрощаться. И заодно посмотреть, что там происходит. Говорят, это был не просто мор. — Небеса вечно ищут, на кого бы свалить вину. А сами... — он махнул рукой, не желая развивать тему. — Ты сам-то как? Выглядишь так, будто неделю не спал. — Спасибо за заботу, Саньлан, — Се Лянь слабо улыбнулся. — Я в порядке. Просто... устал. — Тогда спи, — Хуа Чэн кивнул на тахту. — Не хочу спать. Боюсь, опять приснится... всякое. — Приснится — я рядом, — просто сказал Хуа Чэн. — Разгоню любые кошмары. Се Лянь посмотрел на него, и в его взгяде читалась целая гамма чувств: благодарность, усталость, и та самая глубокая, невыразимая словами связь, что была между ними вот уже несколько столетий. — Знаешь, Саньлан, — тихо начал он, глядя в свою чашку. — Ты ведь не просто так спрашиваешь меня о прошлом. И я знаю, что ты ищешь ответы на свои вопросы. О смерти, о Небесах, о том, почему все так... несправедливо. Хуа Чэн молчал, ожидая продолжения. — Я тоже их искал, — продолжил Се Лянь. — Всю свою жизнь. И знаешь, что понял? Что ответов нет. Есть только путь. Он допил чай одним глотком и поставил чашку на столик. — Спи, — мягко, но настойчиво повторил Хуа Чэн. Се Лянь кивнул и, не раздеваясь, прилег на тахту, подложив под голову свой узелок. Хуа Чэн укрыл его тонким шелковым одеялом и сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене. В одной руке он сжимал свое незаконченное спиралевидное кольцо, а другой легонько касался рукава халата Се Ляня. Вскоре дыхание Его Высочества стало ровным и глубоким. Он уснул. А Хуа Чэн оставался сидеть, охраняя его сон, и в его собственных глазах, читалась застарелая боль. Неожиданно тишину ночи снова нарушил звук. На этот раз засветился другой талисман, лежащий на столе рядом с нефритовым зеркальцем. Хуа Чэн нахмурился. Он осторожно, стараясь не потревожить спящего Се Ляня, поднялся и подошел к столу. Он активировал талисман. В его голове раздался голос. Это была Линвэнь из Небесной канцелярии, с которой он с Се Лянем иногда имели дело. — Господин Хуа? — голос звучал взволнованно. — Есть работа. Для... Его Высочества. Плата хорошая. Хуа Чэн бросил быстрый взгляд на спящего Се Ляня, потом снова на талисман. — Говори, — коротко ответил он.

***

Рассвет окрасил небо над горой Юйцзюнь в нежные розовые тона, когда Хуа Чэн, так и не сомкнувший глаз, все еще сидел у стены. Он размышлял о словах Линвэнь и ее странной просьбе перевести древний манускрипт, связанный с какими-то забытыми ритуалами. За окном запели первые птицы. Солнце медленно поднималось над бамбуковой рощей, разгоняя ночной туман. Жизнь продолжалась.