Образ из воспоминаний

Фан Добин помнил его очень смутно, больше как неясный силуэт с красивой, стройной осанкой, и немного смешливые глаза. Портрет в памяти, и тот был куда чётче. А еще он помнил пристрастие к сладостям. Все слишком мимолетное, эфемерное, зыбкое. Одна встреча, одно обещание и много лет бережно хранимая привязанность, которой Добин никогда не позволял ослабнуть. Она была исцеляющей в самом прямом смысле, давала силы и храбрость болезненному, слабому ребенку. Она давала цель и желание жить. А когда ребенок стал сильным и талантливым юношей, его путеводная звезда исчезла с небосвода безвозвратно. Так думал Фан Добин много лет, не знал, где искать ответы, но никогда, как и прежде, не изменял своей цели. Никогда не предавал свои идеалы. И этому тоже была лишь одна причина — Ли Сянъи. Не ради одобрения, не для признания, а чтобы быть достойным. Чтобы хотя бы в своих мыслях иметь право называться его учеником. А потом в жизни Добина появился Ли Ляньхуа — несносный, хитрый, коварный обманщик. Он был полной противоположностью Ли Сянъи. Он был необъяснимо дорог сердцу Добина и бесил его со страшной силой. Как в одном человеке умещалось столько противоречий, оставалось загадкой, которую пытливый ум никак не мог обойти стороной. В один день казалось, что они понимают друг друга с полуслова, полувзгляда, а в другой Добин обнаруживал себя валяющимся на обочине дороги, одиноким и брошенным. И будто этого было мало, что-то внутри болезненно ныло от мысли, что и этого человека он рискует потерять навсегда. Фан Добин устал от потерь, он устал отпускать дорогих сердцу людей, пусть таких было в его жизни не слишком много — каждый оставлял глубокий шрам. А потом мир перевернулся с ног на голову и две истории сошлись в одной точке. Ли Сянъи — Ли Ляньхуа. Принять это было сложно, больно осознавать свою недалекость, наивное доверие, разбитое в клочья. Он и правда неисправимо глуп, только этот человек уже проник под кожу, пустил корни в душе, и вырвать его оттуда так же легко, как выпустить собственную кровь всю до капли. Фан Добин знал, что сдастся рано или поздно, знал, что никогда не сможет от него отказаться. И больше никогда не позволит исчезнуть. Вопреки всему, и даже здравому смыслу, его упрямство оказалось самым весомым оружием в том числе против смерти. — Ты просто не способен не пытаться от меня сбежать, верно? — выговаривал он Ляньхуа, когда спустя бесцельно потраченный год жизни снова смог посмотреть ему в глаза. Живые, насмешливо-озорные, родные до невозможности. — Прости, Сяобао. Прости, что подвел тебя снова, — и этот голос был важнее всего на свете. Он стирал всю боль, всю тоску и наполнял существованием смыслом. Фан Добину было плевать, каким именем называть этого человека, кем он является, героем или простым бродягой; ему было абсолютно безразлично, смогут ли они вместе свершать великие подвиги или будут бесцельно колесить по дорогам Цзянху. Главное, что они будут вместе, остальное потеряло краски и значимость. Единственное, о чем Фан Добин сожалел, что упустил столько лет рядом с ним, не разделил столько тревог, печалей, радостей, открытий. Не видел, как он менялся, становясь тем, кого Добин повстречал уже взрослым. Но эти мысли не становились навязчивой идеей, он просто восполнял пробелы расспросами. Ли Ляньхуа делился охотно. Будто плотину в один момент прорвало, и прошлое перестало причинять боль. Наверное, потому что настоящее оказалось куда приятнее, а будущее просто обещало случиться. Он рассказывал и рассказывал: о том, каким был в юности, какими горел мечтами и желаниями, как они сменялись с возрастом и сколько ошибок было совершено. Долгими, уютными вечерами эти истории открывали Фан Добину дорогу в чужую-родную жизнь, какой она была до него. А Ляньхуа замечал в его глазах призрак тихой печали, которая тут же растворялась в нежности и благодарности, что его допустили к самым сокровенным мыслям. Ляньхуа всегда был внимательным и проницательным, а уж Фан Добина практически постоянно читал как открытую книгу. Хотя последнее даже не требовало с его стороны усилий, ведь очевиднее было бы только написать о своих чувствах на лбу. И желание хоть как-то утешить его глупого Сяобао иногда ныло под рёбрами невозможностью исправить прошлое, вернуться, переиграть. Никогда не оставлять его одного. Но кое-что Ляньхуа было всё же под силу. Весна стояла ранняя, теплая, пахнущая цветущими деревьями в соседней роще и молодой, зелёной травой. Сама жизнь, казалось, насыщалась легким, будоражащим предвкушением. Фан Добин, как обычно, поднялся на рассвете и всё утро посвятил тренировке, потому что его тело и разум не привыкли к бездействию, а Ли Ляньхуа наблюдал за ним со скрытым восторгом. Ему нравилось просто смотреть, улавливать мельчайшие детали движений, точно искусного танца под неслышимую музыку. Но что-то беспокоило его разум тем сильнее, чем больше он обдумывал возможность из наблюдателя стать участником этого захватывающего зрелища. Старая одежда хранилась уже столько лет, что Ляньхуа не чаял отыскать её в сундуке, но попалась под руку неожиданно быстро. Белое ханьфу с красной каймой, плотные наручи и пояс с подвесками. Они будто образ из прошлой жизни, такой далекой и почти забытой. А забранные в высокий хвост волосы неожиданно скрадывают прожитые года, возвращая какую-то беспечную лёгкость. Ляньхуа выходит на порог терема, крепко сжимая скрытый в ножнах меч. Уже не тот, что был его верным спутником, но тоже весьма хороший — подарок Сяобао. Лицо Добина в момент, когда он останавливает на нём взгляд, стоит того, чтобы ненадолго окунуться в прошлое. В широко распахнутых глазах удивление, недоумение, восторг. И совершенно ничем неприкрытое обожание. — Я подумал, что тебе может быть скучно всё утро тренироваться одному и решил размяться за компанию. Фан Добин следит за каждым его шагом с жадным вниманием. Скользит взглядом с головы до ног и обратно. Возможно он чего-то не запомнил с раннего детства или в ту пору не всё умел оценить. Например, идеальные линии тонкой талии и плавные, наполненные силой движения. А еще нефритово-белая кожа на открытой шее. Она почему-то особенно притягивает взгляд и мешает собраться с мыслями. — Так и что, мой самопровозглашённый ученик покажет, чему научился, или так и будет хлопать ресницами? Привычно-насмешливый голос тоже слегка изменился. Словно утратил степенную размеренность, обретя взамен звонкость и решительность. Это тоже сбивает с толку, потому что Добину кажется... Кажется... Смутные детские воспоминания и деревянный меч — всё, что ему осталось в память о Ли Сянъи. Но этот голос будто выкрутил память на максимум, расписав бледное полотно яркими красками. Вставший в горле ком всё никак не удавалось проглотить и, кажется, это стало слишком очевидно. — Сяобао? — сквозь пелену наваждения прорезался отголосок реальности, мягкий и тёплый, как бережные объятия. Фан Добин несмело улыбнулся, даже не стараясь спрятать неестественный блеск в глазах, и Ляньхуа — Ли Сянъи — понимающе кивнул. А потом отбросил ножны, разрешая мечу петь свою стальную мелодию. Шаг за шагов, выпад за выпадом, наступая и блокируя удары друг друга, поднимая в воздух облака невесомых лепестков. Теперь это был танец для двоих, стремительный и уверенный, будто они оттачивали его годами. Будто знали друг друга настолько полно, чтобы движение одного продолжалось другим. Клинки сталкивались, высекая искры, дробно стучал пульс в висках, а на лицах играли совершенно ребяческие улыбки. На целую вечность длиною в сражение прошлого и будущего не существовало для двоих. Этот момент стал искуплением одного неисполненного обещания. Наградой одному упрямому ребенку. Подарком одному разочаровавшемуся в жизни юноше. И заверением, что никто из них больше не потеряет того, кем так сильно дорожит. Когда лепестки осели на землю, а сбитое дыхание немного выровнялось, Ли Ляньхуа со смешком поинтересовался: — И как, гожусь я ещё в наставники, а, Сяобао? У Фан Добина горели щёки и уши тоже, и, кажется, шея. Он весь стал каким-то неожиданно пунцовым, будто в киноварь окунулся. — Что за глупости? Ты вдруг решил принять меня в ученики? — А ты против? Передумал уже, — голос Ляньхуа снова звучал привычно, обволакивающие, но эта открытая шея... — Ничего я не передумал, что тебе взбрело в голову? — Я тут вспомнил, что задолжал тебе обещание. Ведь так и не исполнил. Взгляд Добина вдруг изменился, плохо скрываемое смущение уступило место щемящей нежности. — Ты же знаешь, что мне всё равно, как ты себя называешь и какую носишь одежду? Это не имеет значения, пока ты это ты. — Знаю, — спокойно ответил Ляньхуа, — а ещё я помню, как ты смотрел на тот портрет Ли Сянъи. Он так и не вернулся за тобою, но я всё ещё могу говорить от его имени. Фан Сяобао, я рад, что когда-то дал то обещание. Оно спасло меня самого спустя много лет. И... Я вовсе не против, чтобы вместо портрета ты посмотрел на меня так же. Ли Ляньхуа не думал, что можно покраснеть ещё гуще, но Фан Добин как-то с этим справился. Впору было проверить, не поднялся ли у него жар. — Можно подумать, я не смотрю, — пробормотал он, не зная, куда спрятать глаза. — Точно смотришь? — Ляньхуа подался ближе, склонил голову набок, чтобы поймать убегающий взгляд, и расхохотался, когда Добин отпрянул испуганно и споткнулся о собственные ноги. Пришлось ловить горе-ученика и удерживать от падения. Он и правда весь пылал. Скорее всего, разгоряченный тренировкой, конечно. Но уткнувшийся в плечо лоб, казалось, обжигает сквозь ткань. — Спасибо, — выдохом осело на коже. — Нет, Сяобао, тебе спасибо. Спасибо, что помнишь меня таким; спасибо, что принимаешь нынешним; из всех людей в мире, спасибо, что я нужен тебе любым. Не стоит больше грустить о том, что мы упустили, ладно? Для нас ещё не поздно. На талии сомкнулись крепкие объятия и незримо нависающая на душе тяжесть истаяла без следа. Ли Ляньхуа презирал Ли Сянъи за многие глупости и промахи, но сегодня он простил его за один самый важный подарок в своей жизни. Этот подарок он держал в руках и больше никогда не собирался отпускать.