Снег тает только весной

Октябрь. Россия. Город, в котором всегда пахнет сыростью и выхлопными газами. Я открыл глаза в полной темноте и сразу понял: утро будет тяжёлым. За окном ещё ни рассвета, ни проблеска — только тусклый свет фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах и рисующий на потолке бледную полосу. Где-то за стеной бубнит телевизор у соседей, этажом выше лает собака, а в батарее привычно ухает и шипит, будто там поселилось маленькое раздражённое существо. Я полежал ещё минуту, глядя в потолок и пытаясь уговорить себя встать. Глеб. Тебе на ленты. Через час. Организм сопротивлялся. Одеяло держало мёртвой хваткой, подушка будто специально приняла форму головы за ночь, и покидать это тёплое гнездо не хотелось категорически. Но долг звал. Вернее, не долг, а банальное «если я не пойду, меня отчислят, а мама убьёт». Я сел. Холод сразу же вцепился в спину — обогреватель в этой комнате работал через раз, а на хорошее утепление у хозяина квартиры, судя по всему, денег не было. Я поёжился и нашарил ногами тапки. Комната была маленькой, метров двенадцать, и заставлена так, что пройти можно было только боком. Узкая кровать у стены, старый письменный стол, заваленный тетрадями и конспектами, платяной шкаф с вечно перекошенной дверцей. На подоконнике — чашка с остатками вчерашнего чая и пепельница, хотя я бросил курить полгода назад. Напоминание о слабости. Я встал, потянулся. Позвоночник хрустнул с таким звуком, будто я раздавил пачку чипсов. Двадцать лет, а чувствую себя на все пятьдесят после ночи за конспектами. В коридоре было темно. Тусклая лампочка моргала, когда я дёргал выключатель, но потом загоралась ровным жёлтым светом. Ванная встретила запахом сырости и старого шампуня. Я умылся ледяной водой — горячая сегодня опять не доходила, вечная история — и посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел обычный парень. Русые волосы, слегка взлохмаченные после сна, серо-голубые глаза с кругами от недосыпа, щетина, которую давно пора сбрить, но руки не доходят. Я вздохнул. Красавец. Прям обложка журнала. На кухне было чуть теплее — газовая плита давала хоть какое-то отопление, если включить духовку. Я поставил чайник, достал из холодильника вчерашнюю яичницу, оставшуюся в сковородке, и принялся жевать прямо так, стоя у окна. За окном просыпался город. Серый, промозглый, с моросящим дождём, который начался ещё ночью и, судя по всему, не собирался заканчиваться. Люди спешили по своим делам, машины стояли в пробках, где-то сигналили, где-то ругались. Обычное утро в обычном городе. Я смотрел на всё это и думал: и зачем я вообще учусь? Чтобы потом работать в поликлинике за копейки и слушать, как бабушки жалуются на давление? В голове мелькнула мысль: А может, всё изменить? Уехать куда-нибудь, начать с нуля? Но я тут же отогнал её. Мечтать — не вредно, вредно — ничего не делать. Чайник закипел. Я налил себе кружку, бросил два куска сахара и сделал глоток. Обжигающе горячо, но именно так я любил. Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Коляна, друга с потока: «Глеб, ты сегодня на парах? Если да, то после учёбы заходи, МГА новую серию погоним. Там такой замес!» Я усмехнулся. Колян был фанатом аниме до мозга костей, вечно тащил меня смотреть что-то новое. Я не особо шарил, но пару раз залипал с ним под пивко. Помню, там какие-то герои, академия, один пацан зелёный, другой — белобрысый со шрамом... Вроде даже интересно было, но не настолько, чтобы вникать. «Ладно, после учёбы отпишусь», — набрал я в ответ и отложил телефон. Допив чай, я побрёл одеваться. Джинсы, свитер с вытянутыми локтями, старая куртка, которую пора бы выкинуть, но денег на новую нет. Рюкзак с тетрадями, ключи, телефон, наушники. Перед выходом я задержался у двери и окинул взглядом комнату. Странное чувство. Будто я что-то забыл. Или будто вижу это в последний раз. Я мотнул головой, прогоняя наваждение. С недосыпа всякая чушь в голову лезет. Дверь захлопнулась. Я вышел из подъезда, и утро встретило меня пощёчиной сырого ветра. Воздух был таким плотным, что его можно было жевать — смесь выхлопных газов, прелой листвы и той особенной октябрьской промозглости, которая пробирает до костей быстрее, чем любой мороз. Я втянул голову в плечи и натянул капюшон так глубоко, что из него торчал только нос. Двор был обычным до тошноты. Пять панельных девятиэтажек, выстроенных квадратом, будто специально, чтобы ветер гулял здесь как по коридору. Ржавые качели, на которых уже никто не качался. Лавочка у подъезда, где вечно сидели бабки, но сейчас, в такую рань, только сизари топтались возле мусорки, выискивая поживу. Я перешагнул через лужу, которая за ночь разлилась на полтротуара, и вышел из арки. Улица встретила шумом. Город просыпался тяжело, как человек с похмелья — со скрежетом, гудками и матом. По дороге ползли машины, водители сигналили друг другу без особой надежды быть услышанными. На остановке толпился народ — замёрзшие, хмурые, с одинаковыми выражениями лиц "только бы не проспать и доехать". Я достал наушники, воткнул их в уши и включил музыку. Что-то тяжёлое, с басами, чтобы заглушить этот серый шум. Ритм вдавил в череп, и мир стал чуть сноснее. Я шёл по тротуару, лавируя между прохожими. Старушка с сумками на колёсиках — их называют «кравчучками» — тащилась медленно, и я обогнул её по газону, наступив прямо в грязь. Мать с ребёнком за руку, пацан лет пяти орал, потому что хотел игрушку, а мать орала в ответ, потому что устала. Рядом пробежал мужик в спортивном костюме с лицом человека, который поспорил, что пробежит, и теперь жалеет об этом. Я смотрел на всё это и думал: какого хрена я вообще здесь делаю? Не в первый раз этот вопрос всплывал в голове. Двадцать лет, учёба на медика, перспектива работать в районной поликлинике за гроши, снимать эту конуру до старости, если повезёт — а если нет, то ипотека на тридцать лет. И ради чего? Чтобы в сорок лет стоять в такой же очереди, только уже по другую сторону? — Глеб! Глеб, твою мать, стой! Я обернулся и чуть не споткнулся о бордюр. Сзади, тяжело дыша и размахивая руками, бежал Колян. Куртка нараспашку, шарф размотался и болтался на шее как удавка, шапка съехала набок. Вид у него был такой, будто за ним гнались. Я вытащил один наушник. — Ты чего? — Догнать хотел, — выдохнул Колян, останавливаясь рядом и хватаясь за бок. — Я из дома вышел, а ты уже вон где. — Потому что не надо спать до последнего, — усмехнулся я. — Иди ты. — Колян выпрямился, поправил шапку и заулыбался. — Слушай, ты после пар точно ко мне? У меня сегодня Женька уйдёт, хата свободна, поиграем в приставку, потом МГА посмотрим. Там новая серия, говорят, просто бомба. — МГА? — я наморщил лоб. — Это где герои? — Ну! «Моя геройская академия». Я ж тебе показывал. Помнишь, зелёный такой, Изуку или Деку, и белобрысый, Тодороки? И Бакуго, который орёт вечно. — А, этот, — я кивнул, хотя помнил смутно. — Который взрывает всё? — Да! Он там в последних сериях такое вытворяет! — Колян аж подпрыгнул на месте. — Короче, ты обязан посмотреть. — Посмотрим, — я пожал плечами. — Если на парах не убьют. — Не убьют! — Колян хлопнул меня по плечу и пристроился рядом. — Пошли, а то опоздаем. У нас же первая — анатомия, а этот препод... как его... — Михаил Степаныч, — вздохнул я. — Во! Он если опоздаешь — сразу отработку пишет. Зверь. Мы пошли дальше вместе, лавируя в потоке людей. Колян что-то рассказывал про новую игру, про девушку, которая его бесит, про то, что опять денег нет до зарплаты. Я слушал вполуха, кивал и смотрел по сторонам. Город жил своей жизнью. Машины, люди, вывески, лужи, голуби. Всё как всегда. Мы свернули к остановке, где уже толпился народ. Подошёл автобус — старый, дребезжащий, с надписью "Социальный" на лобовом стекле. Народ ломанулся внутрь, будто это последний автобус в жизни. Колян рванул первым, я за ним, втиснулись в середину, прижатые со всех сторон телами, сумками и чужими локтями. Двери закрылись, автобус дёрнулся и поехал. Я стоял у окна, смотрел, как проплывают мимо серые девятиэтажки, и вдруг поймал себя на странной мысли: а что, если это всё не зря? Что, если я здесь для чего-то большего? Тут же мысль показалась глупой. Я усмехнулся про себя. Большего. Конечно. Для великих дел я родился, да. Лечить бабушек от давления. Автобус трясло. Рядом Колян спорил с каким-то мужиком, который наступил ему на ногу. Я засунул руки в карманы куртки и уставился в окно. За стеклом моросил дождь. Я не знал, что вижу этот город в последний раз. Автобус выплюнул нас на остановке возле техникума за пять минут до звонка. Колян рванул вперёд сразу — его кроссовки мелькали в толпе студентов, спешащих к крыльцу. Я не бежал. Смысла не было — если успеваем, то успеваем, если нет, то Степаныч всё равно вставит, но беготня этого не изменит. Я шёл, лавируя между такими же сонными лицами, и думал о том, что надо было взять второй бутерброд. В животе уже напоминало о себе тянущим чувством — яичница, съеденная наспех, провалилась в желудок и сгинула без следа. Техникум встретил привычным запахом. Смесь хлорки, старых тряпок, которыми моют полы, и чего-то неуловимо столовского — то ли щей, то ли котлет, то ли всего сразу. Коридоры гудели. Где-то смеялись, где-то ругались, где-то просто топали ногами, создавая тот особый шум, который бывает только в учебных заведениях. Я поднялся на второй этаж. Лестница была старой, ступени вытерты до блеска тысячами ног, перила холодные даже сквозь карманы куртки. На площадке курили парни с параллельного потока — они всегда тут курили, хотя директор ругался, а охрана делала вид, что не замечает. — Глеб! — Колян высунулся из дверей аудитории. — Шевели булками, Степаныч уже там! Я ускорил шаг. Вошел в аудиторию под звонок. Михаил Степаныч — сухой, как вобла, мужчина с вечно недовольным лицом — поднял голову от журнала и посмотрел на меня поверх очков. — Анисов. Опять в последнюю секунду. — Здравствуйте, Михаил Степаныч, — сказал я максимально нейтрально и нырнул на свободное место рядом с Коляном. Препод хмыкнул, но отстал. Началась лекция. Анатомия. Мой любимый предмет, как ни странно. Было в этом что-то завораживающее — знать, как устроено тело, что внутри, как работает. Степаныч вел лекцию сухо, но по делу, без воды, и я старался вникать, хотя после бессонной ночи голова соображала туго. Я сидел у окна. За стеклом моросил всё тот же дождь, серый и безнадежный. Капли стекали по стеклу, размывая очертания деревьев за окном. В аудитории было душно — батареи топили как сумасшедшие, и форточка, которую кто-то открыл, спасала слабо. Я записывал. Слушал. Кивал. И вдруг... Толчок. Странное ощущение. Будто кто-то ударил меня изнутри по голове. Резко, коротко, но так, что я на миг перестал слышать голос препода. Я моргнул. В глазах на секунду потемнело, а потом вернулось, но с лёгкой рябью по краям зрения. Что за хрень? Я потряс головой. Колян покосился на меня, но ничего не сказал. — ...артерии головного мозга, — бубнил Степаныч. — Особое внимание уделим виллизиеву кругу... Слова доносились будто через вату. Я попытался сфокусироваться на тетради, но строчки плыли. Голова начала гудеть — не больно, но странно, с каким-то нарастающим давлением. Не выспался, — подумал я. — Просто не выспался. Надо было лечь раньше. Я сжал ручку и попытался писать дальше. Буквы выходили кривые, ломаные, будто их писала не моя рука. — Глеб? — тихо позвал Колян. — Ты чё? Я повернул голову, чтобы ответить, и мир качнулся. Второй удар. На этот раз сильнее. Больно. Не так, как болит голова от усталости, а так, будто что-то лопнуло внутри. Где-то глубоко, в затылке, и разлилось горячей волной. Я открыл рот, но слова не шли. — Глеб? — Колян уже не шептал, он смотрел на меня во все глаза. — Ты белый как мел... Я хотел сказать: всё нормально. Хотел улыбнуться, отмахнуться, сказать, что просто перепил кофе или не выспался. Вместо этого я услышал свой голос — чужой, сиплый, ломаный: — Я... там... — Я смотрел на Коляна, но видел его будто через мутное стекло. — Скажи... маме... — Что? Глеб, ты чего?! — Не... не помню... — прошептал я. Свет вокруг начал гаснуть. Не резко, а краями, как старая лампочка, которая перегорает. Гул в голове стал оглушительным. Я видел лицо Коляна — перекошенное, испуганное, он тряс меня за плечо, что-то кричал. Степаныч вставал из-за стола. Кто-то позади ахнул. А потом была тишина. Такая полная, какой я никогда не слышал.