Снег тает только весной

Мы рванули через пустырь. Ноги увязали в мокрой траве, кроссовки — чужие, великоватые — то и дело слетали, и я останавливался, чтобы натянуть их обратно, ругаясь сквозь зубы. Рыжик бежал рядом, мелькая рыжим пятном в темноте. Сирена выла не переставая, и к ней добавлялись голоса — далёкие, но с каждой секундой всё ближе. Где-то за спиной хлопали двери, раздавались команды, лязгал металл. — Быстрее, — шептал я. — Быстрее. Пустырь кончился, начался лес. Настоящий лес — с деревьями, кустами, корнями, о которые я спотыкался каждую секунду. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, цеплялись за толстовку. Я не останавливался. Не мог. Рыжик бежал впереди, ориентируясь лучше меня. Его маленькое тело мелькало между стволами, и я просто старался не отставать, следуя за рыжим пятном в темноте. Сирена затихла где-то сзади. Или это я оторвался? Или они просто сменили тактику? Я не знал. Я просто бежал. Ноги гудели, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть. Лёгкие горели огнём — каждый вдох отдавался болью в груди. Кроссовки давно промокли, на ногах появились мозоли, которые, впрочем, тут же затягивались — спасибо регенерации. Но я бежал. Потому что если остановлюсь — меня найдут. Лес вокруг менялся. Сначала это был густой, тёмный, с высокими соснами, которые уходили в небо и скрывали луну. Потом пошли берёзы — тонкие, белые, с шелестящей листвой. Потом снова сосны. Я не знал, где я. Не знал, куда бегу. Просто вперёд, подальше от этого места, от белых стен, от игл, от запаха антисептика. Рыжик вдруг резко затормозил, прижал уши и зашипел. Я едва не врезался в него. — Ты чего? И тут я услышал. Сзади, совсем близко, лай собак. Собаки. Они пустили собак. У меня похолодело внутри. Я вспомнил, как в лаборатории держали овчарок в дальних клетках — крупные, злые, с красными глазами. Их тренировали на бег, на преследование, на то, чтобы ловить беглецов. Я слышал их лай во время тренировок — злобный, хриплый, обещающий боль. Я забыл про них. Как я мог забыть про этих зверей, про эту важную деталь? Но времени думать не было. — Бежим, — выдохнул я. — Бежим! Мы рванули с новой силой. Но куда бежать в лесу, ночью, без карты, без плана, с котом, который выбивается из сил? Рыжик начал отставать. Я оглянулся — он бежал, спотыкаясь, высунув язык, глаза от усталости почти закрывались. Его рыжая шерсть слиплась от пота, дыхание стало хриплым, лапы подкашивались. — Давай, — крикнул я. — Ещё немного! Он попытался, но силы оставили его. Он просто лёг на землю и заскулил. Я подбежал, схватил его на руки. — Пошли. Я понесу. И побежал дальше, с котом на руках. Это было тяжело. Рыжик весил не так уж много — килограмма три, может, четыре. Но бежать с ним на руках по лесу, ночью, спотыкаясь на каждом шагу, увязая в мокрой листве и корнях — это было испытание, к которому я не был готов. Руки немели, дыхание сбивалось, пот заливал глаза. Рыжик дрожал, прижимался ко мне, чувствуя мою усталость, но не вырывался. Он доверял мне. Всегда доверял. Собаки лаяли всё ближе. Я слышал, как они продираются сквозь кусты, как их дыхание становится всё громче, как они уже почти настигают нас. Я слышал, как ветки трещат под их тяжестью, как их лапы стучат по земле, как они перекликаются короткими, злыми голосами. Я понимал: так мы не убежим. Нас догонят. И тогда — всё. Клетка. Иглы. И больше никогда не будет шанса. Но я не мог бросить Рыжика. Я сжимал его в руках, чувствуя, как бьётся его маленькое сердце, и бежал. Бежал из последних сил, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Собаки заливались лаем где-то совсем рядом. И вдруг я почувствовал знакомое покалывание. Нет. Только не сейчас. Трансформация. Она всегда приходила в самые неподходящие моменты — когда тело не выдерживало, когда адреналин зашкаливал, когда страх переполнял. Я чувствовал, как кости начинают трещать, как мышцы сжимаются, как шерсть начинает пробиваться сквозь кожу. — Нет, — закричал я. — Нет, только не сейчас! Но тело не слушалось. Я упал на колени, выронив Рыжика. Он жалобно мяукнул, заметался рядом, не понимая, что происходит. А я корчился на земле, чувствуя, как меня выворачивает наизнанку, как человеческое тело сжимается, перестраивается, превращается в кошачье. Кости трещали, мышцы рвались и срастались заново, кожа покрывалась шерстью. Я хотел закричать, но из горла вырвался только кошачий вопль — громкий, жалобный, полный боли и отчаяния. Одежда — толстовка, штаны, футболка — свалилась с меня кучей на землю. Кроссовки отлетели в сторону. Я лежал на мокрой земле, в кошачьем теле, белый, пушистый, дрожащий. Лапы подкашивались, хвост нервно дёргался. Рыжик подбежал ко мне, обнюхал, лизнул в ухо. Он узнал меня. Он всегда узнавал. Я попытался встать — и смог. На четырёх лапах. Котом. Собаки залаяли совсем близко. Я вскочил, прижал уши, зашипел. — Рыжик! — попытался крикнуть я, но из горла вырвалось только шипение и рык. — Бежим! Он понял. Он всегда понимал. Мы побежали. В кошачьем теле было легче. Четыре лапы несли быстрее, чем две. Я видел в темноте каждую ветку, каждую кочку, каждую нору. Я слышал дыхание собак за спиной и понимал, куда бежать, чтобы уйти. Я чувствовал запахи леса — прелые листья, сырая земля, грибы, смола — и среди них запах погони, запах людей, запах собак. Но Рыжик... Рыжик отставал. Он выдохся ещё в первый раз, а теперь просто не мог бежать с той же скоростью. Его дыхание стало хриплым, лапы заплетались, он спотыкался на каждом шагу. Я оглядывался и видел, как он падает, как встаёт, как снова падает. Его рыжая шерсть уже не горела в темноте — она потускнела, слиплась от пота и грязи. Собаки приближались. Их лай разрывал тишину леса, становился всё громче, всё злее, всё ближе. Я закричал по-кошачьи, всем нутром: — Рыжик! Быстрее! Он попытался. Он правда попытался. Но силы оставили его. Я увидел, как он остановился, лёг на землю и закрыл глаза. Его бока тяжело вздымались, язык вывалился, глаза закатились. Он просто не мог больше. — Нет! — заорал я. — Вставай! Вставай, пожалуйста! Он не двигался. Собаки вылетели из-за деревьев. Я замер. Смотрел, как они окружают его — три огромные овчарки, с красными глазами, с пеной у рта. Как лают, как рычат, как обнюхивают его безжизненное тело. Как подбегают люди с фонариками — в чёрной форме, с оружием на поясах. — Есть! — закричал кто-то по-русски. — Рыжий! Хватайте! — А белый? — Где-то там. Ищите! Рыжика схватили. Я видел, как его засовывают в клетку — маленькую, переносную, из металлической сетки. Видел, как он открыл глаза, когда его подняли, как заметался, забился, заскулил. Видел его жёлтые глаза, которые искали меня в темноте. Они встретились с моими. На секунду. Он посмотрел на меня — и я понял всё. Он не злился. Он не боялся. Он просто прощался. — Рыжик, — прошептал я одними губами. — Прости. Прости меня, маленький. И побежал. Прочь. Подальше. Не оглядываясь. Я бежал, пока могли лапы. Потом шёл. Потом полз. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как раненая птица: я бросил его. Я бросил Рыжика. Я обещал. Я клялся, что не оставлю. Я говорил ему: «Мы вместе, я не брошу тебя». И бросил. Собаки давно отстали. Люди тоже. Лес стал тихим, тёмным, равнодушным. Только ветер шуршал листьями и где-то ухала сова. Я не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Может, уже наступало утро — небо на востоке начало светлеть, становясь серым, потом розовым, потом золотистым. Я вышел на опушку. Впереди виднелись кусты — густые, колючие, тёмно-зелёные. Идеальные для того, чтобы спрятаться. Я дополз до них, забился в самую гущу, под низкие ветки, которые царапали шерсть и кожу. Свернулся клубком, положил голову на лапы и закрыл глаза. Рыжик. Прости. Я не спас тебя. Я бросил. Оставил и струсив, убежал.