Снег тает только весной

Мысль о побеге пришла не сразу. Сначала было просто выживание. День за днём, укол за уколом, тест за тестом. Я существовал в режиме «проснулся — вытерпел — вернулся — уснул». Мысли о будущем казались роскошью, которую я не мог себе позволить. Но чем больше времени я проводил в человеческой форме, чем лучше меня кормили, чем сильнее становилось тело — тем чаще в голову приходило одно и то же слово. Свобода. Она снилась мне по ночам. Сны были странными — перемешанными из прошлой жизни и этой. Я видел маму, которая гладила меня по голове, и вдруг её руки превращались в лапы в перчатках. Я видел Коляна, который смеялся над шуткой, и вдруг его глаза становились разноцветными, как у Танаки. Я видел небо — настоящее, синее, с облаками, — и просыпался в клетке, глядя на белый потолок. После таких снов я долго лежал, глядя в одну точку, и слушал, как дышит Рыжик. Он спал рядом, тёплый, доверчивый, и его присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы завыть в голос. Надо бежать. Мысль приходила и уходила, как волна. То накатывала с такой силой, что перехватывало дыхание, то отступала, оставляя после себя липкое чувство безнадёжности. Куда бежать? Как? Что будет с Рыжиком? Вопросов было больше, чем ответов. Но однажды ночью я понял: если не начну думать об этом сейчас, не начну никогда. Если не буду планировать, так и умру здесь — белым подопытным по имени Юки, который когда-то был человеком Глебом. Я сел в темноте, прижавшись спиной к решётке. Рыжик спал, свернувшись клубком на лежанке. За стенами гудели лампы и капала вода — вечные звуки этого места. Ладно, — подумал я. — Надо думать. Первое: что я знаю о лаборатории. Я начал вспоминать всё, что видел, слышал, замечал за эти месяцы. Мелочи, на которые раньше не обращал внимания, теперь складывались в картину. Лаборатория занимала как минимум два этажа. На нашем, где стояли клетки, были только животные и лаборанты. Наверху, куда меня водили на исследования, находились кабинеты, операционные, смотровые. Туда же уходили люди в дорогих костюмах — проверяющие, начальство, гости вроде Танаки. Выход был на первом этаже. Я видел его однажды, когда меня вели на какой-то особый тест — тяжёлую металлическую дверь с красной табличкой и турникетом перед ней. Возле двери всегда сидел охранник. Не один — я слышал, как переговаривались двое. Окна? Я ни разу не видел окон. Наверное, лаборатория была подземной или специально спроектированной без них. Это плохо. Запасные выходы? Должны быть по правилам пожарной безопасности. Но где — я не знал. Нужна информация. Второе: режим. Я принялся анализировать распорядок дня. Утром, около восьми, приходили лаборанты. Они открывали клетки, кормили животных, проверяли воду. В это время было шумно, много людей, много суеты. В девять начинались осмотры. Тех, кто в списке, забирали на исследования. Меня забирали почти каждый день, иногда на весь день. В час дня — обед. Для меня это был перерыв, когда я сидел в комнате отдыха под присмотром охранника и ел. После обеда — снова тесты до вечера. В шесть вечера меня возвращали в клетку. Кормили, проверяли, оставляли до утра. Ночью, с одиннадцати до шести, лаборатория затихала. Оставалась только дежурная смена — два-три человека на всё здание. Охрана у входа, maybe кто-то в лаборатории, но редко. Лучшее время для побега — ночь. Третье: что мне нужно. Я мысленно составил список. 1. Информация о расположении. Где выходы, где лестницы, где охрана. Нужно увидеть план здания или хотя бы запомнить маршруты, когда меня водят на тесты. 2. Одежда. В больничной робе далеко не убежишь. Нужна нормальная одежда, желательно тёмная, чтобы сливаться с темнотой. 3. Еда и вода. На первое время. Неизвестно, сколько придётся прятаться. 4. Документы? Вряд ли. Но хоть что-то, что поможет в мире. 5. Рыжик. Я не оставлю его. Ни за что. Рыжик. Это был самый сложный пункт. Бежать с котом — значит быть медленнее, заметнее, уязвимее. Но бежать без него — значит перестать быть собой. — Я не брошу тебя, — шептал я, глядя на него в темноте. — Слышишь? Не брошу. Он дёрнул ухом во сне и замурчал. На следующее утро я начал собирать информацию. Всё просто: когда меня вели на тесты, я перестал смотреть в пол. Я смотрел по сторонам. Запоминал повороты, двери, таблички, лица. Вот коридор, где мы проходим каждый день. Налево — в смотровую, направо — к лестнице наверх. Я видел эту лестницу мельком, когда дверь открывалась. Ступени вверх, бетонные, с металлическими перилами. Туда ведут. Вот дверь с табличкой «Только для персонала». За ней, кажется, склад. Я слышал, как лаборанты обсуждали, что там хранят мыло и перчатки. Вот ещё одна дверь, с кодовым замком. Туда заходили только важные люди. Наверное, там кабинеты начальства и серверная. Я запоминал. Складывал в голове карту. — Ты сегодня какой-то внимательный, — заметил Дима однажды, когда вёл меня обратно в клетку. Я дёрнулся. Слишком явно пялился? — Просто смотрю, — сказал я нейтрально. — Разнообразия мало. Он хмыкнул. — Понимаю. Сидеть взаперти — тоска. Он не заподозрил. Хорошо. Неделя ушла на карту. К концу недели я мог закрыть глаза и пройти по коридорам лаборатории мысленно. Знал, где какие двери, где охрана, где камеры — я заметил несколько, но не везде, в некоторых местах были слепые зоны. Я знал, что на первом этаже, прямо у выхода, всегда сидит минимум один охранник. Иногда двое. У них есть оружие — я видел кобуры. Я знал, что запасной выход есть в конце коридора, где склад. Туда почти никто не ходит. Если верить табличке, там лестница ведёт наверх, к чёрному ходу. Я знал, что вентиляция — слишком узкая для человека, даже для ребёнка. Не подойдёт. Я знал, что в лаборатории есть окна только в кабинетах начальства, на втором этаже. Но они, скорее всего, заперты и, возможно, на них решётки. Шанс есть. Маленький, но есть. Второе: одежда. Это оказалось проще, чем я думал. Однажды, когда меня вели на тест, я увидел открытую дверь в комнату, где висели халаты и куртки персонала. Видимо, раздевалка. Я запомнил. Потом, когда меня возвращали вечером, дверь была уже закрыта. Но я знал, где она. В другой раз на скамейке в коридоре лежала чья-то толстовка. Тёмно-синяя, почти чёрная. Я посмотрел на неё, прошёл мимо, но запомнил. — Твоя? — спросил охранник у кого-то. — А, забыл, — ответил голос. — Потом заберу. Толстовка осталась лежать. Я начал планировать, как её украсть. Это рискованно, но без одежды на улице я замёрзну. Или привлеку внимание. Третье: еда. На обедах я начал понемногу прятать еду. Сначала просто кусочки рыбы, завёрнутые в салфетку. Потом рис, спрессованный в лепёшку. Потом сухие крекеры, которые давали к чаю. Я прятал всё это в карманы больничных штанов, а вечером, в клетке, перекладывал в тайник — под лежанку, в угол, куда лаборанты никогда не заглядывали. Рыжик сначала удивлялся, потом привык. Иногда я давал ему кусочек, и он с удовольствием ел. — Мы готовимся, — сказал я, глядя на него. — Скоро мы уйдём отсюда. Он смотрел на меня жёлтыми глазами и мурчал. Он верил мне. Всегда. Четвёртое: наблюдение за людьми. Я начал изучать тех, кто меня окружал. Их привычки, слабости, режим. Дима — Тихий. Он работал посменно, чаще в утренние часы. Иногда приносил мне лишнюю еду, иногда просто задерживался у клетки, чтобы поговорить. Он был моим единственным союзником — или тем, кто мог им стать. Но я не решался довериться. Слишком рискованно. Усталость — женщина-лаборант. Она работала много, часто задерживалась допоздна. По ночам, если оставалась дежурить, спала прямо в лаборатории, в комнатке за складом. Я слышал, как она храпит. Холод — главный. Он появлялся редко, обычно когда приезжало начальство. Его я боялся больше всех после Танаки. Он холоден и недоверчив. Охранники — двое постоянных, плюс сменные. Один, молодой, часто сидел в телефоне и не смотрел по сторонам. Второй, постарше, был внимательнее, но любил кофе и отлучался к автомату каждые два часа. Смена караула в одиннадцать вечера. Потом ночной дежурный идёт на обход в час ночи. Это даёт мне окно. Я записывал всё в голове. Каждую мелочь. Однажды ночью. Я сидел в темноте, перебирая в уме план. Рыжик спал рядом. — Знаешь, — сказал я, глядя на него. — Если всё получится, мы увидим небо. Настоящее небо, не этот белый потолок. И траву. И деревья. Ты когда-нибудь видел деревья? Он спал. — Я видел. В прошлой жизни. Мы с мамой ездили в лес за грибами. Там пахло соснами и мхом. И было так тихо, что слышно, как дышит земля. Я замолчал. В горле встал комок. — Я хочу, чтобы ты это увидел, Рыжик. Хочу, чтобы ты знал, что мир не состоит из клеток и белых стен. Я погладил его по голове. Он замурчал во сне. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Я закрыл глаза. Но план не мог быть идеальным. Я понимал это. Слишком много переменных, слишком много риска. Охрана, камеры, двери с кодами, Рыжик, который может испугаться и выдать нас. Но другой возможности могло не быть. Я ждал подходящего момента. И однажды он настал. Вечер. Меня вернули в клетку раньше обычного. Дима, который вёл меня, выглядел взволнованным. — Что-то случилось? — спросил я. Он оглянулся, понизил голос. — Завтра приезжает большая комиссия. Из Токио. Будут смотреть главные проекты. Ты — в списке. Я замер. — И что это значит? — Не знаю точно. Но Танака серьёзен чем раньше. В это время лучше быть подальше от него. Он ушёл. Я сел в клетке, обдумывая услышанное. Завтра. Комиссия. Меня будут показывать как главный проект. Это мог быть шанс. Или ловушка. Я посмотрел на Рыжика. Он спал, не подозревая о том, что происходит. — Завтра, — прошептал я. — Завтра мы бежим. Та ночь была самой длинной в моей жизни. Я не спал. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове план снова и снова. Вот я выхожу из клетки. Вот пробираюсь к раздевалке, беру одежду. Вот иду к складу, где запасной выход. Вот открываю дверь... А если она заперта? Если код? Если сигнализация? Я отгонял эти мысли. Паника — враг. Нужно быть спокойным. Рядом сопел Рыжик. Тёплый, доверчивый, беззащитный. Мы справимся, — думал я. Ты и я. Мы справимся. Под утро я задремал. Утро началось как обычно. Лязг клетки, шаги лаборантов, запах еды. Но сегодня всё было по-другому. Воздух дрожал от напряжения. Лаборанты переговаривались тише обычного, бегали быстрее, суетились. За мной пришли рано. — Пошли, — сказал незнакомый лаборант. — Главная комиссия будет через час. Тебя надо подготовить. Я вышел из клетки. Рыжик дёрнулся за мной, жалобно мяукнул. — Всё хорошо, — сказал я ему. — Я вернусь. Лаборант хмыкнул. — Разговаривает с котом. Чокнутый. Я не ответил. Меня вели по коридору. Я смотрел по сторонам, запоминая каждую мелочь. Вдруг сегодня — последний шанс. Дверь раздевалки была приоткрыта. Я заметил краем глаза — внутри никого. — Запомню — сказал я себе. Подготовка заняла два часа. Меня мыли, стригли, одевали в какую-то дурацкую белую одежду — наверное, чтобы я выглядел «презентабельно». Потом водили по кабинетам, показывали приборам, делали снимки. Я терпел. Думал о побеге. В полдень приехала комиссия. Трое мужчин в дорогих костюмах, женщина в очках, ещё кто-то. Они смотрели на меня, как на экспонат. Задавали вопросы, на которые отвечал Танака. — Демонстрирует полное сохранение интеллекта. — Регенерация в шесть раз быстрее человеческой. — Иммунитет к большинству известных токсинов. — Трансформация контролируемая, занимает от трёх до десяти секунд. — Слюна обладает ранозаживляющими свойствами. Я сидел на стуле и смотрел в стену. Играл роль послушного подопытного. Но внутри всё кипело. Смотрите. Любуйтесь. А я тем временем... Я краем глаза следил за дверью. Комиссия ушла только вечером. Меня вернули в клетку. Я рухнул на лежанку, обнял Рыжика, который метался весь день от беспокойства. — Тише, — шептал я, гладя его. — Тише. Всё хорошо. Сегодня ночью мы выберемся. Рыжик замер. Посмотрел на меня. Будто понял. Я ждал. Одиннадцать вечера. Лампы погасли. Лаборатория затихла. Где-то далеко хлопнула дверь — охранник ушёл на обход. Я превратился в человеческую форму. Бесшумно, как учился все эти недели. Подошёл к решётке. Замок был обычным, механическим. Я изучал его много раз. Простая задвижка с пружиной. Если просунуть что-то тонкое и надавить... Я огляделся. В углу клетки валялась игрушечная мышка — пластиковая, с тонкими усиками из проволоки. Я отломил усик. Тонкий, гибкий, почти как отмычка. Просунул сквозь решётку. Нащупал задвижку. Надавил. Щёлк. Замок открылся. У меня перехватило дыхание. Получилось. Я открыл дверцу. Выскользнул наружу. Рыжик бесшумной тенью скользнул за мной. — Иди за мной, — шептал я. — Тихо. Мы двинулись по коридору. Коридор был пуст. Я крался вдоль стены, прижимаясь к ней. Рыжик шёл рядом, прижав уши, ступая бесшумно. Вот раздевалка. Дверь приоткрыта. Я скользнул внутрь. Нашёл толстовку — ту самую, тёмно-синюю. Надел. Штаны оставил свои — больничные, но лучше, чем ничего. Нашёл чьи-то кроссовки, великоватые, но хоть что-то. Рыжик ждал у двери, настороженно поводя ушами. Идём дальше. Склад. Дверь была закрыта, но не заперта. Я толкнул — она поддалась. Внутри пахло мылом, порошком, химией. Стеллажи с коробками, вёдра, швабры. В углу — дверь с табличкой «Запасной выход». Я подошёл. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр. Дверь была заперта на кодовый замок. Четыре цифры. Я замер. Чёрт. Рыжик сел рядом, смотрел на меня. Думай. Ты видел, как кто-то вводил код? Я вспомнил. Однажды Усталость заходила сюда с коробкой. Она набирала код — я видел краем глаза. Два... Четыре... ноль... Девять? Или восемь? Я зажмурился, вспоминая движение пальцев. Два, четыре, ноль, восемь. Набрал. Дверь щёлкнула и открылась. Я выдохнул. Лестница вела вверх. Бетонные ступени, металлические перила, тусклые лампы через каждые десять шагов. Мы поднимались. Рыжик бежал рядом, иногда оглядываясь. Три пролёта. Четыре. Пять. Вверху показалась дверь. Обычная, деревянная, с табличкой «Выход». Я толкнул её. И зажмурился от ударившего в лицо ветра. Ночь. Холодный воздух, пахнущий сыростью и свободой. Чёрное небо над головой, усеянное звёздами. Луна — тонкий серп, освещающий пустырь за дверью. Я вышел наружу и упал на колени. Рыжик тёрся о ноги, мяукал, тоже чувствуя что-то невероятное. Я смотрел на небо и не мог отвести взгляд. Свобода. Мы свободны. Где-то вдалеке завыла сирена. Я вскочил. Надо бежать.