Снег тает только весной

Я не помнил, как оказался в машине. Сознание возвращалось обрывками — как куски мозаики, которые никак не складывались в целую картинку. Вот тёплые руки, которые держат меня осторожно, будто я сделан из стекла. Вот гул мотора, равномерный, убаюкивающий, такой непохожий на тишину леса или вой сирены в лаборатории. Вот запахи — кожа, пластик, кофе, чьи-то духи с резкими цветочными нотами. Вот голоса — мужской, спокойный, и женский, резкий, и детский, требовательный, который перекрывает всех остальных. Я лежал на мягкой ткани — на коленях мужчины. Тот самый, спокойный, в очках. Он сидел рядом с ребёнком на заднем сиденье. Женщина была за рулём, её голос доносился откуда-то спереди, резкий и командный. Я чувствовал под собой тепло его ног, слышал ровное дыхание. Он не сжимал меня, не тискал — просто держал, давая чувствовать себя в безопасности. Или почти в безопасности. — Мам, смотри, он глаза открыл! — ребёнок — тот самый, с красными глазами и взлохмаченными волосами — навис надо мной, едва не касаясь носом. Его голос был громким, резким, почти болезненным для моих обострённых кошачьих ушей. — Не ори, Кацуки, я за рулём, — ответила женщина с переднего сиденья. Я понял не все слова, но интонация была знакомой — раздражённая, уставшая, но не злая. — Но он смотрит на меня! — не унимался ребёнок. — Мам, он смотрит! — Он просто кот. Не отвлекай. — Он не просто кот! Он мой кот! Он красивый! И глаза у него голубые! Мам, ты видела? — Видела, Кацуки. Успокойся. Я не понимал всего. Слова пролетали мимо, как птицы, и я ловил только те, что были знакомы — «смотри», «кот», «мой», «красивый», «глаза». Остальное угадывал по интонации. Ребёнок был возбуждён, почти истеричен — его голос то взлетал до визга, то падала до требовательного шёпота. Женщина — устала и раздражена, её голос был резким, как удар хлыста. Мужчина, на чьих коленях я лежал, — спокоен, как скала. Он почти не говорил, только иногда вставлял короткие фразы, которые я не разбирал, но по тону догадывался — он пытался утихомирить и жену, и сына. Я попытался встать, но тело не слушалось. Лапы дрожали, мышцы отказывались работать. Мужчина что-то сказал — тихо, мягко, и придержал меня рукой. Я не понял слов, но жест был понятен: «лежи, не двигайся, отдохни». — Оставь его, — сказал мужчина. Голос был спокойным, даже ласковым. — Он слабый. Пусть отдыхает. — А если он сдохнет по дороге? — спросила женщина с переднего сиденья. Слово «сдохнет» я не знал, но его интонация была резкой. Сложно было не понять о чем речь. — Не думаю. — Мужчина погладил меня по голове. Пальцы были тёплыми, сухими, без перчаток. — Упрямый. «Упрямый» — это слово я знал. Лаборанты иногда называли меня так, когда я не хотел есть или отказывался выходить из клетки. Упрямый. Да. Я был упрямым. Иначе не выжил бы. Ребёнок снова наклонился ко мне, его красные глаза горели любопытством. — Сора, — сказал он, и я не понял этого слова. Оно было незнакомым. Но почему-то отозвалось где-то глубоко внутри, будто я уже слышал его раньше. Будто оно всегда было моим. — Ты теперь мой кот, понял? Я смотрел на него и не мог пошевелиться. Сора. Что это значит? Почему это звучит так... правильно? Машина ехала. За окном мелькали деревья, дома, столбы, рекламные щиты с улыбающимися людьми. Я смотрел на них и не верил, что это реально. Лес, в котором я потерял Рыжика, остался где-то далеко позади. Вместе с ним осталась и часть меня. Та часть, которая ещё могла надеяться, верить, чувствовать что-то, кроме боли и пустоты. Теперь внутри была только пустота. И страх. Я не помнил, как мы приехали. Сознание снова отключилось, оставляя только обрывки: вот мужчина выходит из машины, держа меня одной рукой, прижимая к груди. Вот женщина открывает дверь дома, и я чувствую запахи — дерево, еда, чистота, жизнь. Вот ребёнок бежит вперёд, кричит, требует что-то показать. — Сора, смотри! Это наш дом! Здесь ты будешь жить! Я не понимал слов, но интонация была такой восторженной, что даже сквозь пелену усталости я почувствовал её. Он был счастлив. Он был рад, что я здесь. Я не понимал почему. Мужчина поставил меня на пол в прихожей. Пол был деревянным, тёплым, гладким — не холодный бетон лаборатории, не скользкий кафель. Стены — светлыми, с какими-то рисунками и фотографиями, с плакатами героев в ярких костюмах. Пахло едой, деревом, чистыми вещами, чем-то сладким — может быть, выпечкой, может быть, духами. Так пахнет дом. Я забыл этот запах. В лаборатории пахло антисептиком, металлом, страхом и смертью. Здесь — рисом, рыбой, чем-то сладким и теплом. Здесь пахло жизнью. Я стоял и дрожал. Лапы подкашивались, хвост нервно дёргался, уши прижимались к голове. Слишком много всего — запахов, звуков, света. Слишком много. Голова кружилась, в глазах темнело. Ребёнок — Кацуки — прыгал рядом, хлопал в ладоши, что-то кричал. Я понимал отдельные слова: «мой», «кот», «комната», «игрушки». Остальное сливалось в шум — громкий, резкий, почти болезненный. Он был таким же громким, как сирена в лаборатории. Но сирена предупреждала об опасности. А этот ребёнок… этот ребёнок просто радовался. — Кацуки, отойди, — сказала женщина. Я понял слово «отойди» по её тону — командному, не терпящему возражений. — Дай ему осмотреться. — Но он мой! — Он ничего не понимает. Отойди. Кацуки надулся, но отошёл на шаг. Его красные глаза сверлили меня, как будто он ждал, что я сейчас сделаю что-то невероятное — заговорю, превращусь в человека, начну летать. Я не сделал ничего. Я просто стоял и дрожал, чувствуя, как мир рушится вокруг меня. А потом я увидел её — дверь в маленькую комнату под лестницей. Там было темно и тихо. Идеальное место, чтобы спрятаться. Я рванул. Лапы скользили по гладкому полу, но я бежал. Быстрее, быстрее, пока не добежал до двери, не протиснулся в щель и не забился в самый дальний угол. Там пахло пылью и старыми вещами — картонными коробками, забытыми игрушками, чем-то деревянным и тёплым. Там не было людей. Там я мог быть один. — Сора! — заорал ребёнок за дверью. — Сора, выходи! Я не вышел. Я забился глубже, в самую даль, за какую-то коробку, свернулся клубком и зажмурился. Сора. Я не знал, что это значит. Я никогда не слышал этого слова раньше. Но оно звучало... правильно. Оно звучало так, будто всегда было моим. Будто я ждал его всю жизнь. Почему? — Оставь его, — сказал мужчина. Я узнал его голос — спокойный, мягкий, примирительный. — Он испуган. Привыкнет. — Но я хочу с ним играть! — Голос ребёнка был полон обиды и нетерпения. — Он устал. Дай ему время. Ребёнок засопел, но спорить не стал. Я слышал, как его шаги удаляются, как хлопает дверь, как тишина заполняет дом. Я остался один. Я лежал в темноте и не мог пошевелиться. Тело болело. Каждый мускул, каждая кость, каждая клетка — всё кричало от усталости. Регенерация работала, но медленно — я слишком долго не ел, слишком долго не спал, слишком долго был на грани. Лапы саднили, на подушечках были глубокие царапины от лесных корней и камней. На боку, там, где я зацепился за ветку, когда бежал от собак, запеклась кровь, смешанная с грязью. Голод сводил живот. Я не ел уже… сколько? Третий день? Четвёртый? В лесу были только ягоды, от которых тошнило, и сырые яйца, которые не насыщали. Желудок урчал так громко, что, казалось, его слышно по всему дому. Но я не мог выйти. Не мог. Там, за дверью, были люди. А люди — это опасность. Люди — это лаборатория. Люди — это белые халаты, резиновые перчатки, иглы, скальпели, клетки. Люди — это те, кто забрал Рыжика. Рыжик. Я зажмурился. Перед глазами снова встали его жёлтые глаза. Доверчивые. Любящие. Прощающие. Как он тёрся об меня по ночам. Как мурчал, когда я гладил его. Как смотрел, будто я был центром его вселенной. Ты бросил его. Я не спал. Не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его — как его засовывают в клетку, как он мечется, как ищет меня взглядом. Я слышал его скулёж. Я чувствовал его страх. Прости. Прости, малыш. Я не хотел. Но слова ничего не меняли. Рыжика не было. А я был здесь — в чужом доме, в чужой стране, в чужом мире. Мир. Я вспомнил. Там, на поляне, когда ребёнок назвал своё имя — Кацуки. Бакуго Кацуки. Я знал это имя. Я слышал его в прошлой жизни. В другой жизни. Колян. Его комната, заваленная вещами. Небольшой телевизор у стены, который явно работал на последнем издыхании. А там постоянно мигали яркие цвета с мультяшной рисовкой. И голос Коли, пьяный, веселый: — Глеба-а, ну смотри, там интересно. Вон тот парень например, это Бакуго. Он там такие выкрутасы будет делать! Бакуго. Семья Бакуго. Это аниме. Мысль была дикой. Абсурдной. Невозможной. Как можно попасть в аниме? Как можно попасть в историю, которую придумал какой-то японский художник? Это бред. Это не может быть правдой. Это какая-то галлюцинация, последствия голода и стресса. Может быть, я всё ещё в лаборатории, под действием препаратов, и мне всё это просто мерещится? Но я смотрел на свои лапы — белые, грязные, исцарапанные. Я чувствовал запахи — пыль, старые вещи, чужой дом, еду из кухни. Я слышал голоса за дверью — резкие, незнакомые, чужие. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, как дрожат мышцы от усталости. Это реально. Это происходит. Я здесь. Я закрыл глаза и попытался представить, что это сон. Что сейчас я проснусь в своей клетке, рядом с Рыжиком, и всё будет как прежде. Что запах антисептика вернётся, и гул ламп, и холод металла. Но я не просыпался. Потому что это был не сон. И я не знал, хочу ли я снова оказаться в той лаборатории. Дом жил своей жизнью. Где-то хлопала дверь. Где-то звенела посуда — тарелки, чашки, что-то металлическое. Где-то работал телевизор — я слышал голоса дикторов, музыку, рекламу. Голоса стихали и снова появлялись. Я слышал ребёнка — он требовал, кричал, спорил, хлопал дверями. Я слышал женщину — она отвечала так же громко, иногда переходя на крик. Я слышал мужчину — он говорил тихо, примирительно, будто пытался погасить конфликт, который разгорался между женой и сыном. Я лежал в темноте, свернувшись клубком, и слушал. — Он так и сидит в чулане? — спросила женщина. Я понял слово «сидит». Остальное догадался по интонации — она была озабочена, может быть, даже встревожена. — Да. — Голос мужчины. — Не выходит. — Может, он болен? — В её голосе появилась тревога. — Не знаю. Но сейчас вряд ли узнаем, пусть освоиться в доме. — Ладно. — Женщина вздохнула. — Оставь ему еду. Может, ночью поест. Я не понял всего, но слово «еда» было знакомо. И слово «ночь» — тоже. И слово «оставь» — я слышал его в лаборатории, когда лаборанты говорили заученное «оставьте его, он не жилец». Дверь приоткрылась. Я вжался в стену, замер, прижал уши к голове так сильно, что они почти исчезли в шерсти. Сквозь щель просунулась рука — мужская, широкая, с короткими пальцами — поставила миску на пол и тут же исчезла. Дверь закрылась. Я остался один. Миска пахла. Рыбой. Рисом. Едой. Настоящей едой, а не химической пастой из лаборатории. Я чувствовал запах рыбы, варёной, с чем-то ещё — может быть, с овощами. Пахло так вкусно, что у меня потекли слюнки. Желудок свело спазмом. Слюна заполнила рот. Я смотрел на миску, пластиковую, явно от контейнера, и не мог двинуться. Еда. Там еда. А если это ловушка? Если они хотят выманить меня? Если они… Я не додумал. Голод был сильнее страха. Я подполз к миске. Осторожно, крадучись, готовый в любой момент отпрянуть, зашипеть, убежать обратно в угол. Подушечки лап бесшумно ступали по деревянному полу, хвост нервно дёргался сзади, уши вращались, ловя каждый звук. Я понюхал. Рыба. Настоящая рыба. Не паста, не химия. Я лизнул. Вкус взорвался на языке — солёный, рыбный, живой, настоящий. Я забыл, какая бывает еда. В лаборатории кормили какой-то серой массой, пахнущей рыбой и химией одновременно. А здесь… Я съел всё. За несколько секунд. Я не жевал, не чувствовал вкуса — я просто глотал, боясь, что еда исчезнет, что это сон, что меня оторвут и унесут, что миска опустеет сама собой. Когда миска опустела, я облизал её до блеска. Потом отполз обратно в угол, за коробку, и свернулся клубком. Желудок был тёплым. Впервые за много дней. Тёплым и полным. Я закрыл глаза и ночью дом затих. Я не спал. Лежал в темноте, слушал, как тикают часы где-то в коридоре, как скрипят половицы, когда кто-то идёт в туалет, как дышат спящие люди за стенами. Я вслушивался в каждый звук, готовый в любой момент бежать, прятаться, защищаться. Но никто не приходил. Я был один. И в этой тишине мысли вернулись. Как волны, как прилив, как боль, которую нельзя заглушить. Я в аниме. Я попытался представить, что это значит. Аниме — это рисованные истории, которые показывают по телевизору. Там летают люди, стреляют лазерами из глаз, спасают мир от злодеев. Там есть герои и злодеи, есть академии, есть причуды. Причуды. Я вспомнил. В лаборатории учёные говорили о причудах. О том, что у некоторых людей есть особые способности. О том, что они хотят создать животное с такими же способностями. Я думал, это просто наука. Генная инженерия, эксперименты, будущее. А теперь… Это не будущее. Это параллельный мир. Мир, где причуды — это норма. Мир, где люди рождаются с разноцветными глазами и радужными волосами. Мир, где есть герои. Я сжался в комок, зарыл морду в хвост. И я теперь в этом мире. Я кот. И меня только что приютила семья Бакуго. Я не знал, что это значит. Я помнил только обрывки — имя, лицо, взрывной характер. Колян говорил, что Бакуго — один из главных героев. Что он злой, взрывной, но крутой. И ты теперь его кот. Ты теперь Сора. Почему это имя звучит так правильно? Почему оно отзывается внутри, будто я ждал его всю жизнь? Я не знал ответа. Утро началось с крика. — Сора! Где Сора?! Дверь в чулан распахнулась, и ворвался свет. Я зажмурился, вжался в стену, зашипел. Ребёнок — Кацуки — стоял на пороге, взлохмаченный, сонный, но уже громкий. — Сора! Ты здесь! А я думал, ты убежал! Он шагнул внутрь. Я зашипел громче, отпрянул назад, но коробка не пускала. Я был в ловушке. — Кацуки, не пугай его, — сказала женщина из коридора. — Выходи оттуда. — Но он мой! — Он испуган. Выходи. Кацуки надулся, но послушался. Вышел, но дверь не закрыл. Я остался сидеть в темноте, смотреть на полосу света на полу. — Еду ему оставили? — спросила женщина. — Да. Вчера вечером. Всё съел, — ответил мужчина. — Значит, не всё потеряно. — Привыкнет. Дай время. Я сидел и слушал. Понимал не всё, но улавливал суть. Они говорили обо мне. Они не злились. Они не угрожали. Они просто… ждали. Это было странно. Это было непривычно. Это было страшно. Дни тянулись один за другим. Я почти не выходил из чулана. Только ночью, когда дом затихал, я выбирался, чтобы поесть и сходить в лоток, который они поставили в углу прихожей. Остатки человеческой гордости шептали что это унизительно, но другого выхода не было. Днём я сидел в темноте, свернувшись клубком, и слушал. Я слушал, как живёт эта семья. За пару дней даже смог распознать как их полностью зовут, а не вытаскивая обрывки из памяти. Кацуки просыпался рано — всегда с криком. Он требовал завтрак, требовал игрушки, требовал, чтобы мать купила ему нового героя. Он спорил с ней, кричал, топал ногами, хлопал дверями. Иногда она кричала в ответ — громче, злее, и тогда он замолкал, надувался, но не плакал. Он был упрямым. Очень упрямым. Мицуки — мать — была такой же громкой, но внутри, в интонациях, я улавливал что-то ещё. Заботу. Беспокойство. Она переживала, когда Кацуки уходил в садик. Она проверяла, всё ли он взял. Она целовала его в макушку, даже когда он вырывался и кричал, что он уже взрослый. Масару — отец — был тихим. Он почти не кричал, почти не спорил. Он пил кофе по утрам, читал газету, подкладывал мне еды в миску, когда замечал что она пустовала, говоря что-то успокаивающее. Я не понимал слов, но его голос действовал как тёплое одеяло. Они были семьёй. Настоящей семьёй. Я забыл, как это бывает. На третий день я впервые вышел из чулана днём. Дом был пуст. Кацуки ушёл в садик, Мицуки — на работу, Масару — тоже. Я крался по коридору, прижимаясь к стенам, готовый в любой момент бежать обратно. Шерсть стояла дыбом, уши вращались, хвост нервно дёргался. Я исследовал дом. Гостиная была большой, светлой, с мягким диваном и креслами. На стене висели фотографии — Кацуки маленький, Кацуки с родителями, Кацуки с каким-то зелёным мальчиком. Я смотрел на эти фотографии и не мог отвести взгляд. Зелёный мальчик. Я узнал его. Изуку. Мидория Изуку. Друг Кацуки. Главный герой. Тот, кто получит Один За Всех и станет величайшим героем. Они были маленькими. Счастливыми. Они улыбались в камеру, обнявшись. Они ещё друзья, — подумал я. — Они ещё не знают, что будет дальше. Я отвернулся от фотографий и пошёл дальше. Кухня пахла едой. Я залез на стул, потом на стол, потом заглянул в раковину. Там была тарелка с остатками риса. Я съел. Мне было стыдно, но голод был сильнее стыда, даже если меня теперь кормили регулярно. Какой-то инстинкт внутри говорил есть, пока было можно. Потом я залез на подоконник и посмотрел в окно. За окном был сад. Маленький, с кустами, с деревом, с забором. Там было солнце, трава, цветы. Там была свобода. Но я не хотел на улицу. Там, на улице, был лес. А в лесу — собаки. А в лесу — лаборатория. А в лесу — Рыжик, которого я бросил. Я слез с подоконника и ушёл обратно в чулан. На пятый день я впервые увидел Кацуки близко. Он пришёл из садика, бросил сумку в коридоре и сразу побежал к чулану. — Сора! Сора, выходи! Я соскучился! Я сидел в углу и смотрел на него. Он стоял на пороге, красные глаза горели, светлые волосы торчали в разные стороны. Он был маленьким. Шумным. Требовательным. — Ну выходи, — сказал он. — Я не обижу. Я не двинулся. Он вздохнул — так, как вздыхают взрослые, когда устали от капризов. Потом сел на пол в коридоре, прямо напротив двери, и положил подбородок на колени. — Ладно, — сказал он. — Я подожду. Он ждал долго. Минут десять. Потом его позвала мать, и он ушёл. Я снова остался один. Но что-то внутри дрогнуло. Он ждал. Он просто сидел и ждал. Почему? Зачем? Ночью я снова думал. Я в аниме. Я — Сора. Я — кот семьи Бакуго. Я прокручивал в голове всё, что помнил из прошлой жизни. Колян, его комната, экран телевизора. Мелькающие картинки, взрывы, крики. Бакуго. Кацуки Бакуго. Взрывной, злой, но внутри — не монстр. Мидория. Изуку Мидория. Тихий, умный, добрый. Получит силу Всемогущего. Всемогущий. Главный герой здешней Японии. Символ мира. Я помнил так мало. Только обрывки, только самые яркие моменты. Я не знал сюжета, не знал, чем всё кончится. Я знал только имена и лица. И теперь ты здесь. В этом мире. С этими людьми. С этим именем. Сора. Почему оно звучит так правильно? Почему оно отзывается внутри, будто я ждал его всю жизнь? Я не знал ответа. Может быть, потому что это имя дали не в лаборатории. Его дали не учёные в белых халатах, не те, кто видел во мне только эксперимент. Его дала семья. Люди, которые подобрали меня на обочине дороги, грязного, умирающего, и принесли в свой дом. Сора. Небо, как выяснилось из поспешных монологов Кацуки. Может быть, потому что я наконец увидел небо. Я сжался в комок. Что тебе делать? Как жить? Как не сойти с ума? Ответа не было. На седьмой день я вышел из чулана, когда Кацуки был дома. Он сидел в гостиной, смотрел телевизор. Я крался по коридору, прижимаясь к стене, и заглянул в комнату. Он сидел на диване, свесив ноги, и что-то жевал. Заметил меня. — Сора! — заорал он так, что я подпрыгнул. — Ты вышел! Он спрыгнул с дивана, подбежал ко мне. Я зашипел, отпрянул, но он не остановился. Он опустился на колени, протянул руку. — Не бойся, — сказал он. — Я не обижу. Я смотрел на его ладонь. Маленькую, пухлую, с короткими пальцами. Она была пустой. Ни иглы, ни скальпеля, ни перчаток. Я сделал шаг вперёд. Понюхал. От него пахло сладко — чем-то приторным, детским. Может быть, конфетами. Может быть, шампунем. — Ну, — сказал он. — Иди сюда. Я сделал ещё шаг. Он погладил меня по голове. Легко, осторожно, будто я был сделан из стекла. Удивительно для пятилетнего ребёнка. — Хороший, — сказал он. — Хороший кот. Я закрыл глаза. Почему это так больно? Почему мне больно от этой заботы?