Снег тает только весной

Мои внутренние терзания вскоре закончились. Хотя нет, не закончились, просто сменились на что-то менее поглощающее. В тот день Кацуки уехал с Мицуки к каким-то родственникам — я слышал, как они собирались, как кричали друг на друга из-за дурацкой рубашки, которую Кацуки отказывался надевать, как хлопали дверцами машины и как взревел мотор, удаляясь по улице. Дом опустел, погрузившись в непривычную, почти звенящую тишину. Остались только я и Масару, который, как обычно, работал в своём кабинете на втором этаже. Тишина в доме Бакуго — явление редкое, почти противоестественное. За те недели, что я прожил здесь, мои уши привыкли к постоянному шуму: крикам, топоту, звону посуды, громким голосам, включённому на полную громкость телевизору. Когда всё это исчезло, тишина показалась оглушительной, почти давящей на барабанные перепонки. Она заставляла прислушиваться к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, к каждому вздоху ветра за окном, к далёкому гулу проезжающих машин, к пению птиц в саду — звукам, которые раньше тонули в общем гаме. Но вместе с тем в этой тишине было что-то освобождающее. Пространство для мыслей. Возможность побыть наедине с собой, не вздрагивая от внезапных криков и не ожидая, что из-за угла выскочит маленький ураган по имени Кацуки и сгребёт в охапку. Я лежал в гостиной на ковре, греясь в косых лучах заходящего солнца, которые падали из окна длинными золотыми полосами, и думал. Вернее, пытался не думать — потому что каждая мысль неизбежно возвращалась к одному и тому же. Рыжик. Лаборатория. Выбор, который я не мог сделать. Вина, которая разъедала изнутри медленно, как кислота, не оставляя ни одного нетронутого уголка души. Мысли ходили по кругу, словно звери в клетке. Вернуться — но каким образом? Остаться — но как жить с этим грузом? Вернуться — но я не представлял дороги. Остаться — но каждый кусок еды, каждая минута тепла отзывались уколом совести. Вернуться — но Кацуки... Кацуки становился перед глазами всякий раз, когда я думал о побеге. Его лицо, полное восторга при виде меня. Его пальцы, липкие от конфет, гладящие мою шерсть. Его красные, опухшие от слёз глаза в тот день, когда я впервые сам подошёл к нему. Его голос, громкий и требовательный, но такой искренний: «Ты теперь мой кот, понял?» Причинять ему боль не хотелось. Совсем не хотелось, чтобы он ждал меня у чулана, сидел на полу, положив подбородок на колени, и не дожидался. Чтобы думал, будто я его бросил — так же, как бросил Рыжика. Но Рыжик... Рыжик ждал тоже. Там, в аду, из которого я сбежал, оставив его одного. Обещание, данное не словами, а каждым действием, каждой ночью, проведённой бок о бок в тесной клетке, каждым прикосновением, каждым вылизыванием его рыжих ушей — это обещание всё ещё висело на мне тяжёлым грузом. Я поклялся, что мы будем вместе. И нарушил клятву. Две эти мысли — Кацуки и Рыжик — боролись во мне непрерывно, не давая спать по ночам, отравляя вкус еды, делая горьким каждый луч солнца. Выбрать кого-то одного означало предать другого. Остаться — предать Рыжика. Уйти — предать Кацуки. Третьего пути не существовало, и это сводило с ума. Вечером Масару спустился в гостиную с кружкой кофе и стопкой бумаг. Он сел на диван, разложил документы на журнальном столике и погрузился в работу. Я лежал в своём углу, у кадки с каким-то раскидистым растением, и наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки. Масару был единственным человеком в этом доме, рядом с которым удавалось чувствовать себя по-настоящему спокойно. Не то чтобы остальные были плохи — Мицуки, при всей своей громкости, оказалась заботливой и справедливой, а Кацуки... Кацуки был Кацуки, и этим всё сказано. Но Масару обладал редким даром — его присутствие не давило, не требовало ничего, не ждало никакой реакции. Он просто существовал рядом, тихий и надёжный, как скала посреди шторма, и этого хватало, чтобы внутренняя буря немного утихала. Через некоторое время он поднялся, потянулся, собрал бумаги и направился наверх, в свой кабинет. Обычно я не ходил за ним — предпочитал оставаться в гостиной или возвращаться в чулан. Но в тот вечер что-то потянуло следом. Возможно, интуиция. Возможно, обычное кошачье любопытство, которое всё чаще просыпалось во мне вместе с телом. Возможно, сама судьба вела меня туда, где ждал ответ. Кабинет Масару оказался небольшим, но уютным. Письменный стол у окна, заваленный бумагами, книгами и какими-то папками. Полки вдоль стен, уставленные литературой — в основном по дизайну и архитектуре, насколько я мог судить по обложкам. Комнатное растение в углу, похожее на фикус. Мягкое кресло для посетителей. И — самое главное — карта. Огромная, подробная карта города и пригородов, закреплённая прямо на поверхности стола под прозрачным пластиковым покрытием. Не та, которую можно свернуть и убрать в портфель, а стационарная, приколоченная к столешнице, ставшая частью рабочего места. Масару использовал её постоянно — я видел, как он водит пальцем по улицам, сверяясь с какими-то документами, делает пометки на полях стикерами, обводит маршруты маркером. Карта всегда была здесь, в постоянном доступе. Днём и ночью. Ждала меня. Задрожало где-то глубоко внутри, когда я запрыгнул на стол в первый раз. Масару как раз вышел в туалет, оставив дверь приоткрытой, и у меня появилось несколько минут. Карта легла перед глазами — огромная, детальная, расчерченная цветными линиями, усыпанная значками и надписями на японском, которые я не мог прочитать, но мог понять по контексту. Зелёные пятна — парки и лесные массивы. Голубые извилистые линии — реки и ручьи. Серые прямоугольники — жилые и промышленные здания. Красные и жёлтые полосы — дороги, основные и второстепенные. Вот здесь — наш район. Маленькие квадратики домов, утопающие в зелени дворов, изгиб реки, который я видел из окна гостиной, парк в двух кварталах отсюда. Вот здесь — центр города, с большими зданиями, широкими проспектами, площадями, обозначенными особо ярко. Вот здесь — промзона на окраине, скопление серых прямоугольников без единого зелёного пятнышка. А вот здесь... Дыхание перехватило. На северо-востоке, за границей города, раскинулось огромное зелёное пятно. Лес. Тот самый лес, через который я бежал, спотыкаясь о корни, увязая в мокрой листве, теряя последние силы. Тот самый лес, где меня настигли собаки, где Рыжик упал без сил, где его схватили и унесли, а я... я убежал. Где-то там, на границе леса и серой промзоны, спряталась лаборатория. На карте она не обозначена — никаких специальных значков, никаких надписей, ничего, что указывало бы на секретный исследовательский комплекс. Но я знал, что она там. Чувствовал каждой клеткой своего тела, каждой шерстинкой, вставшей дыбом при одном воспоминании о белых стенах и запахе антисептика. Масару вернулся, и я спрыгнул со стола, сделав вид, что просто изучал новую территорию из праздного любопытства. Он погладил меня по голове, пробормотал что-то ласковое и сел работать. А я устроился в углу кабинета, на маленьком коврике у книжного шкафа, и продолжил наблюдать. Смотреть, как его палец скользит по карте, как он хмурится, сверяясь с документами, как обводит какие-то участки маркером. С того дня кабинет Масару стал моей второй территорией. Приходить туда удавалось не всегда — когда он работал дома, дверь часто была закрыта, а просить меня впустить я не умел. Но по вечерам, после ужина, он иногда оставлял дверь приоткрытой, и я проскальзывал внутрь. Устраивался на коврике у шкафа и делал вид, что дремлю, а сам впитывал каждую деталь карты когда предоставлялась возможность. Постепенно, кусочек за кусочком, в голове сложилась целостная картина. Я выучил расположение района, изгибы рек, очертания холмов, сетку дорог. Нашёл на карте ручей, у которого пил воду после побега — тонкая голубая линия, пересекающая зелёный массив леса. Нашёл примерное место, где меня нашли Бакуго — поляна у старого дуба, на границе леса и жилых районов. Отметил про себя ориентиры, которые помнил по смутным, обрывочным воспоминаниям о том отчаянном бегстве. Лаборатория не была обозначена, но методом исключения я сузил область поиска. Промзона на северо-востоке, вплотную примыкающая к лесу. Несколько серых прямоугольников без опознавательных знаков. Глухая территория, вдали от жилых кварталов, от дорог, от любопытных глаз. Идеальное место для того, чтобы спрятать то, что не должно быть увидено. Сомнений не оставалось — лаборатория там. Теперь передо мной встал следующий вопрос: что с этой информацией делать? Вернуться. Это слово больше не звучало как вопрос. Оно звучало как приговор, как неизбежность, как единственно возможный путь. Вернуться, найти Рыжика, вытащить его оттуда — или погибнуть, пытаясь. Других вариантов не существовало. Но между решением и действием лежала пропасть. Огромная, пугающая, полная неизвестных. Как добраться туда? Лес огромен, а я — всего лишь кот, пусть и с человеческим разумом. Как найти лабораторию в этом бескрайнем зелёном море? Как пробраться внутрь, минуя охрану, камеры, собак? Как отыскать Рыжика в лабиринте коридоров и клеток? Как вытащить его, не попавшись самому? Вопросы множились, ответы не приходили. Но впервые за долгое время у меня появилось нечто большее, чем вина и страх. У меня появилась цель. Чёткая, ясная, пугающая своей дерзостью — но цель. Нужно готовиться. Набираться сил, отъедаться, восстанавливать мышцы после месяцев истощения. Тренировать тело, оттачивать реакции, учиться двигаться быстрее, прыгать выше, прятаться лучше. Изучать карту до тех пор, пока не смогу пройти по ней с закрытыми глазами. Ждать подходящего момента, когда дом опустеет и у меня будет фора в несколько часов. И ещё — решить, что делать с Кацуки. Вот что причиняло самую острую боль. Не страх перед лабораторией, не неуверенность в своих силах, не голод и не холод, которые наверняка ждали в пути. А мысль о том, что придётся оставить его. Что он будет ждать меня у чулана, сидеть на полу, положив подбородок на колени, а я не приду. Что он заплачет, как в тот день, когда поссорился с Изуку, и никто не подойдёт к нему, не ткнётся носом в его мокрую от слёз ладонь. Исчезнуть, не попрощавшись, я не мог. Не имел права. Но и остаться не мог тоже. Рыжик ждал, и каждая минута промедления отдавалась болью в груди, словно там проворачивали нож. Решение пришло не сразу. Оно вызревало постепенно, день за днём, по мере того как я изучал карту, набирался сил и прокручивал в голове детали будущего побега. Я вернусь. Спасу Рыжика. А потом... потом я приведу его сюда. В этот дом. К этим людям. К Кацуки. Конечно, они могут не принять второго кота. Могут решить, что один — уже достаточно, что два — слишком много, что Рыжик им не нужен. Но я почему-то верил: примут. Мицуки, при всей своей резкости, была добра в глубине души — я видел, как она заботится о Кацуки, как переживает, когда он болеет, как украдкой гладит меня, думая, что никто не видит. Масару — тот вообще не умел отказывать в заботе, он и меня-то принял без единого вопроса. А Кацуки... Кацуки будет только рад. Два кота лучше, чем один, разве нет? Эта мысль — что я не ухожу навсегда, что я вернусь и приведу Рыжика с собой, что у нас может быть общий дом, общая семья, общее будущее — спасала мой разум. Она держала на плаву, когда вина становилась невыносимой. Она придавала сил, когда тело ныло от усталости после ночных тренировок. Она освещала путь, который вёл в темноту неизвестности. Подготовка заняла несколько недель. Я ел за троих, пользуясь тем, что Мицуки только смеялась и называла меня «прожорливым», подкладывая добавку. Мышцы наливались силой, рёбра перестали выпирать сквозь шерсть, движения становились увереннее, быстрее, точнее. Кошачье тело, гибкое и сильное от природы, расцветало на хорошем питании и отдыхе, становясь оружием, о котором я раньше не подозревал. По ночам, когда дом затихал, я тренировался. Бесшумно крался по коридорам, отрабатывая шаг, при котором ни одна половица не скрипнет. Прыгал на столы, подоконники, шкафы — запоминая, как высоко могу забраться, как далеко прыгнуть, как приземлиться без звука. Царапал деревянные поверхности, проверяя остроту когтей. Прислушивался к каждому шороху, пытаясь уловить малейшее движение, самый тихий звук, самый слабый запах. Днём, когда Масару работал в саду, я выходил вместе с ним. Сидел на траве, грелся на солнце и делал вид, что наслаждаюсь покоем. На самом деле я изучал территорию. Забор — где ниже, где можно перелезть. Калитка — как открывается, какой звук издаёт. Кусты вдоль забора — где гуще, где можно спрятаться. Соседские собаки — где живут, как лают, насколько агрессивны. Запахи — земли, травы, цветов, выхлопных газов с далёкой дороги, множества других животных, оставляющих свои метки. Всё это могло пригодиться. Я не знал, что именно ждёт меня за пределами этого сада, за пределами этого района, за пределами этого города. Но хотел быть готовым ко всему. Каждый вечер, когда Масару работал в кабинете, я пробирался туда и ложился на коврик у шкафа. Потом, когда он уходил в туалет или на кухню, я запрыгивал на стол. Смотрел на карту, закреплённую на столе, и повторял маршрут снова и снова. Вот наш район — отсюда я начну. Вот дорога, ведущая к окраине. Вот промзона, вот граница леса. Вот ориентиры — изгиб реки, холм с отметкой высоты, заброшенная дорога, старая линия электропередач. Я запоминал каждый поворот, каждый подъём, каждый спуск, пока карта не впечаталась в память намертво, став частью меня. Иногда Масару замечал, как я сижу на столе, с каким вниманием смотрю на стол, и усмехался. — Нравится карта, Сора? — спрашивал он, почесывая меня за ухом. — Яркие линии, цвета. Коты такое любят. Он не понимал. Конечно, не понимал. Видел во мне просто кота, привлечённого яркими линиями на глянцевой поверхности. Ему в голову не могло прийти, что я изучаю карту с той же тщательностью, с какой когда-то штудировал учебники по анатомии, готовясь к экзаменам. И слава богу, что не понимал. Иначе пришлось бы объяснять то, что объяснить невозможно. Время шло. Я чувствовал, как приближается день, когда нужно будет решиться. Тело окрепло, карта выучена наизусть, план — пусть и неполный, пусть и с огромным количеством неизвестных — сложился в голове. Оставалось только выбрать момент. И попрощаться с Кацуки. Это оказалось труднее всего. Каждый вечер он прибегал из садика, бросал сумку в коридоре и мчался ко мне. Гладил, обнимал, рассказывал про свой день — про рисунки, про игры, про то, как поссорился с Изуку и как они помирились. Его голос, громкий и быстрый, заполнял всё пространство, не оставляя места для тишины и грустных мыслей. Его красные глаза горели жизнью, энергией, упрямством, которое не могли сломить никакие неудачи. С каждым днём привязанность к нему становилась всё глубже, всё болезненнее. Я ловил себя на том, что жду его возвращения. Что прислушиваюсь к звуку его шагов, к хлопку входной двери, к его крику: «Сора! Я дома!» Что мне становится теплее, когда его маленькие пальцы гладят мою шерсть, а его дыхание щекочет ухо. И вместе с тем росло осознание: скоро я его покину. Не навсегда — я дал себе слово, что вернусь. Вместе с Рыжиком. Чего бы это ни стоило. Но на какое-то время — на дни, может быть, на недели — меня не будет рядом. Он будет ждать, не понимая, куда я делся. Будет искать по всему дому, заглядывать в чулан, звать по имени. А меня не будет. Однажды ночью, когда дом затих и все спали, я поднялся в его комнату. Дверь, как обычно, была приоткрыта — Кацуки не любил спать в полной темноте и всегда оставлял щель, через которую проникал свет из коридора. Он лежал на кровати, раскинув руки, одеяло сбилось в ногах. Светлые волосы разметались по подушке, рот приоткрыт, слышалось тихое, ровное дыхание. Во сне он выглядел младше своих пяти лет — беззащитным, уязвимым, совсем не похожим на того громкого, требовательного, взрывного ребёнка, которым был днём. Забраться на кровать удалось бесшумно — сказывались недели тренировок. Подошёл ближе, осторожно ступая по одеялу, чтобы не потревожить его сон. Лёг рядом, прижался к тёплому боку, чувствуя, как поднимается и опускается его грудная клетка при дыхании. Кацуки вздохнул во сне, повернулся, его рука легла на мою спину — тяжело, по-хозяйски, будто он даже во сне хотел удержать меня рядом. Пробормотал что-то неразборчивое — я уловил только своё имя, «Сора», произнесённое сонным, мягким голосом. В горле встал комок. Защипало в глазах — кошачьих глазах, которые не умеют плакать, но это не делало внутреннюю боль менее реальной. Я запомню это мгновение. Каждую его деталь, каждый оттенок, каждое ощущение. Тепло его тела, прижавшегося к моему боку. Запах — конфеты, детский шампунь, что-то ещё, неуловимое, родное, чему нет названия. Звук его дыхания — ровный, спокойный, умиротворённый. Тяжесть его руки на моей спине — доверчивая, собственническая, обещающая защиту, которой он сам ещё не умел давать, но уже хотел. Унесу это с собой. В лес, в лабораторию, в неизвестность, полную опасностей. Это станет моим талисманом, моим напоминанием о том, ради чего я должен выжить и вернуться. Не только ради Рыжика. Ради него тоже. Ради этого громкого, взрывного, требовательного мальчика, который назвал меня Сора и сказал, что никому не отдаст. Я не прощаюсь, Кацуки. Обещаю вернуться. С Рыжиком. Мы будем вместе — все трое. Ты, я и он. До самого рассвета пролежал рядом с ним, слушая дыхание, запоминая тепло. А когда за окном начало сереть и первые птицы запели в саду, осторожно высвободился из-под его руки, спрыгнул с кровати и ушёл обратно в чулан. Он не проснулся. Не узнал, что я приходил прощаться. Но я знал. И этого хватало, чтобы продолжать. План был готов. Не полностью, только первая часть. Я не знал, как я буду спасать Рыжика, но мне нужно попытаться, или хотя бы осмотреть путь. Я обязан вернуться. Рыжик, маленький, потерпи еще немного. Я скоро вернусь за тобой.