Глава 2. Человек с планеты, заросшей баобабами
25 апреля 2026 г., 12:17
Следующим утром рассвет снова застал Септиму за решением непростой задачи. На сей раз, впрочем, она была связана не с нумерологией, а с выбором платья.
Септима знала свою красоту и в собственном внешнем виде никогда не сомневалась. От матери она унаследовала не только оливковую кожу и выразительные карие глаза, но и утончённый вкус, не позволявший выглядеть иначе, чем великолепно. Вкус же диктовал Септиме потребность всегда выглядеть уместно, сообразно ситуации. Именно этот аспект затруднял теперь выбор.
Так чем же всё-таки была их с Рафаэлем встреча? Дружеским кофе, приправленным обсуждением формул? Кофе, но не совсем дружеским? И чего конкретно потребует от неё та помощь, что он упомянул?..
Септима вновь осмотрела свой гардероб. Все её платья для свиданий были слишком легкомысленными для обсуждения сложных нумерологических выкладок; все рабочие платья и мантии — слишком строгими для кофе в выходной; повседневные наряды — слишком простыми, а те, что для поездок и хобби, — однозначно не городскими. Единственным подходящим под понятие «золотой середины» было зелёное платье с расклешённой юбкой и отложным воротничком, отделанным кружевом, но в настоящем контексте оно было слишком… очевидным. Словно Септима наряжалась специально для Гринграсса.
Позволить себе быть очевидной Септима не могла.
За вдохновением она отправилась в мамину спальню. За то время, что Септима сюда не заходила, плёнка пыли обтянула мебель и предметы, будто серый чехол, а воздух загустел — чихнув, Септима взмахом палочки распахнула окна, впуская в комнату ветер. Он раздул лёгкие занавески, как паруса корабля, прокатился по коврам, едва не смахнул с письменного стола букет засохших роз в высокой вазе. Поправив цветы, Септима буднично прошлась по комнате чистящими чарами и раскрыла платяной шкаф, украшенный ажурной резьбой. Внутри него всё ещё пахло жасминовыми духами: детством Септимы.
Запретив себе ностальгию, она стала перебирать наряды. К сожалению, в этой коллекции не сохранилось ничего довоенного: Септиме нравился знакомый по колдографиям из маминой юности стиль, где смелые фасоны мантий сочетались со сложными геометрическими узорами. Когда Гриндевальд начал своё завоевание, магическая мода изменилась в сторону функциональности.
— Как бы я ни ценила каблуки и пышные юбки, сражаться в них откровенно неудобно, — любила шутить мама. В её гардеробе было полно брюк, и Септима позаимствовала одни: широкие, поддерживаемые на талии кожаным ремнём. Из маминых же закромов она выудила и откровенно мужскую рубашку, в которой, надев, немедленно утонула — любопытно, с какого гиганта мама её сняла? В детстве и юности Септима не догадывалась задавать подобные вопросы, а теперь болезненно ощущала пробелы в знаниях о любимом человеке.
«Мама, что ты искала, раздевая мужчин? Физическое удовольствие? Глубокую связь? Загадку, требующую решения?.. — затянув потуже ремень, Септима рассмотрела себя в высоком зеркале. — И что ты нашла в таком пустозвоне, как мой отец?»
Увы, теперь ей этого никогда не узнать.
***
Септима поняла, что не прогадала с нарядом, в тот самый момент, когда открыла Рафаэлю дверь своей квартиры. Замерев на пороге, он смерил Септиму долгим взглядом и даже забыл поздороваться. — Доброе утро, — сдержав смешок, Септима нарочито-расслабленно прислонилась плечом к дверному косяку, спрятав руки в глубоких карманах брюк. — Вчера ты так и не сказал, какая именно помощь тебе нужна. Так что я решила быть готовой ко всему. Рафаэль на это хмыкнул. Сам он в то утро выглядел в точности как обычно: безукоризненно опрятно и скучно; самой эксцентричной частью его облика оставались зелёные очки. «Что бы ни задумал, выходящим за рамки будней он это не считает», — отметила про себя Септима, стирая с мысленной доски часть предположений о том, чем являлась их встреча. Вместе с этим отнялась необходимость кокетничать, поэтому Септима прямо спросила: — Итак, куда мы идём? Вместо ответа Рафаэль легко оскалился и прищурился: заговорщицки, почти даже с вызовом. Словно проверял, достаточно ли в Септиме авантюризма, чтобы пойти с ним, не спрашивая деталей. Улыбнувшись, она позволила Рафаэлю вести. Сперва, впрочем, они позавтракали в небольшом кафе с видом на Сену — одном из тех очаровательных заведений, чьи гости никуда не торопились, проводя субботнее утро за газетой или беседами. Так как кафе принадлежало волшебнику, пожилому бургундцу с жёлтыми от табака усами, газетой был «Парижский оракул», а разговоры велись об очередных выдумках Министерства магии, гороскопах и том, как подорожали школьные вещи в преддверии нового учебного года в Шармбатоне. Заняв удачно освободившийся столик у окна, Септима и Рафаэль заказали кофе и сладкий завтрак. Септима ограничилась круассаном, а вот у Рафаэля был особый взгляд на вещи, требовавший сопровождать эспрессо как минимум тремя эклерами или хотя бы большим куском торта. Британец возводил парижскую одержимость сладким в абсолют. В ожидании заказа они молчали, изучая обстановку кафе, бредущих за окном по тротуару маглов, плывущую по Сене баржу с углём. Септима хотела поговорить о багдадской формуле, но не собиралась заводить тему сама. Накануне Рафаэль пригласил Септиму на кофе вроде как именно из-за интереса к её работе. «Вот и проверим!» — решила Септима, бездумно сминая под столом край льняной скатерти. Рафаэль стрельнул в неё глазами поверх букета свежих цветов. — Так что с той формулой? Септима выпустила край скатерти из пальцев. — Тебе всё-таки интересно? Хмыкнув, Рафаэль отодвинул вазу с букетом, и Септима достала из рукава и раскатала свиток с заметками — он занял полстолика, едва оставив место для кофе и сладостей. Впрочем, Септима и так о них почти забыла. Она могла говорить о нумерологии часами, а Рафаэль понимал достаточно, чтобы не просто слушать, но принимать в беседе пусть немногословное, от этого не менее активное участие. Объясняя свой ход рассуждений, Септима украдкой наблюдала за ним и удивлялась азарту, с которым Рафаэль погружался в лабиринты вычислений. — Я и не подозревала, что тебя настолько сильно увлекает нумерология, — заметила Септима, но Рафаэль мотнул головой. — Нумерология — инструмент. Это, — он постучал пальцем по формуле, — Тёмные искусства, использованные для трансмутации. — Спорно, — возразила Септима. Грузная женщина за соседним столиком зыркнула в их сторону, но быстро вернула внимание газете. — Здесь речь идёт о применении потусторонней энергии… — Некромагию причисляют к Тёмным искусствам. — Я знаю общепринятую классификацию, но не согласна с ней. По крайней мере, когда речь идёт не о классической некромагии, а о подобном колдовстве, — Септима обвела обратной стороной ложечки громоздкое вычисление, над которым нынче работала. — В данном случае энергия для чар берётся непосредственно с Той стороны. Однако нам не известно доподлинно, существует ли она Там вне предметов и организмов или же является продуктом разрушения. Следовательно, мы не можем однозначно классифицировать эти чары ни как Светлую магию, ни как Тёмную. Как, к слову, и процесс трансмутации — так по крайней мере считает мсье Фламель. Рафаэль промолчал, вперив в неё внимательный взгляд. Истолковав это как интерес, Септима приготовилась развить мысль, опираясь на свои разговоры со знаменитым алхимиком, когда Рафаэль вдруг спросил: — Могут ли Тёмные искусства созидать? — Это научный вопрос или философский? — Это ужасная мысль! — встряла женщина из-за соседнего столика, всё-таки гревшая уши. У дамочки к выходной мантии была приколота кокарда патриотичной сине-бело-красной расцветки, сразу давая понять, кем данная особа является и что о себе думает. — Тёмная магия находится под запретом. Как вы смеете обсуждать её в публичном месте?! Под её напором Септима растерялась. — Простите, мадам. — Простит вас мать, а я пожалуюсь в Бюро юстиции! Как ваши име?.. Дамочка задохнулась на полуслове и закашлялась. Приспустив на нос очки, Рафаэль препарировал её изумрудным взглядом. — Мсье! — возмутился из-за прилавка хозяин кафе. На них стали оборачиваться другие гости, шепчась. Септима открыла рот в надежде как-то уладить дело, но Рафаэль раньше поднялся: залпом допив кофе, оставил деньги и вышел на улицу. Спохватившись, Септима извинилась перед всеми и выбежала следом за ним. — Ну вот! — воскликнула она в расстроенных чувствах. — Я провела с тобой всего два часа, а уже попала на плохой счёт к Министерству! — Ещё нет, — бросил Гринграсс, схватил её за локоть и трансгрессировал. Едва перемещение завершилось, Септима отпрянула от него, чуть не споткнувшись о камни побитой временем мостовой. По обеим сторонам её высились не дома — величественные мавзолеи из светлого мрамора, сиявшего на солнце, тускло-серого в тенях; именно в тенях заметней становилась мелкая рябь защитных чар. На фронтонах склепов значились фамилии, в равной мере известные как студентам волшебной истории, так и светским хроникёрам. Пусть день был солнечный и тёплый, по спине пробежали мурашки. — Почему мы на Пер-Лашез? Рафаэль молча указал на мавзолей по левую руку. Не самый большой, но самый мрачный, давящий, он был увенчан каменным вороном. Ещё две птицы сторожили чугунную решётку входа. Их глаза — сверкающие обсидианы — казалось, следили за пришедшими. — Склеп Лестрейнджей, — прошептала Септима, в собственном голосе слыша вопрос и тревогу. — Но ты же сказал, что Рабастан выжил!.. — Он жив, — отрезал Рафаэль и достал из кармана книжицу в кожаной обложке. Это оказался зачарованный ежедневник, связанный со вторым из пары: пока Рафаэль листал, Септима заметила два разных почерка на страницах. Стандартный заколдованного пера, как она знала по переписке, принадлежал Рафаэлю, предпочитавшему не касаться бумаги; его перемежал прямой, разборчивый почерк с минимумом изяществ и излишеств. Дойдя до определённой страницы, Рафаэль повернул ежедневник к Септиме, указывая на цепочку не-своих записей. Пусть были они на английском, знаний Септимы хватило, чтобы понять: «Я только что был в Мунго у Рабастана: его жизни ничего не угрожает, но полное выздоровление займёт время. Ты знаешь, что с ним произошло?» «Я знаю, что случилось с Рабастаном». «Не считаешь, что стоит объясниться?» «Рафаэль, ответь мне!» Септима сглотнула: она как будто слышала этот отчаянный крик. Теперь она была уверена: второй почерк принадлежит Брайану Поттеру — человеку, которого Рафаэль называет своим моральным компасом; его лучшему другу. — Я должен Рабастану, — отчеканил Рафаэль. Пролистав пару страниц, исписанных не-его почерком, он снова упёр палец в лист. Септима прочла: «На всякий случай: свадьба 27-го, служба начинается в два пополудни, после перебираемся в ресторан (координаты ниже). Орсон будет рад, если ты придёшь. Нам тебя не хватает». «Значит, даже после всего случившегося друзья не отвернулись от него», — подумала Септима с ноткой тепла. Рафаэль закрыл и убрал ежедневник. Проделал это он медленно, будто собирался с мыслями. — На этой свадьбе я передам Рабастану Вызов. От веса слова Септима поёжилась. Магические Вызовы были магией старой, насквозь пропитанной духом обетов и дуэлей за честь, — неудивительно, что Министерство их запретило ещё в прошлом веке! Впрочем, это не беспокоило Септиму так, как ответственность, ложащаяся на всех причастных. А Рафаэль меж тем оправдал её худшее опасение, промолвив: — Стань хранителем клятвы. — Нет, — отрезала Септима, пряча кисти в карманах брюк. Рафаэль насупился. — Я не знаю тебя и Рабастана достаточно, чтобы ввязываться в подобное. Мне не нужна чужая кровь на руках. — Только отцовская? — огрызнулся Рафаэль. Септиму передёрнуло. — Я не желаю отцу смерти! — Но рада тому, что я его проклял. — Это к делу не относится. — Я помог тебе. — Хочешь сказать, что, проклиная моего отца, держал в уме мои интересы? — Докажи обратное. — Намерения недоказуемы, — возразила Септима, и Рафаэль подхватил с кривой ухмылкой: — В них можно только верить. Глубоко вздохнув, Септима стиснула в карманах кулаки. Он предлагал именно то, чего она по жизни сторонилась: принять решение без основы на расчёт, полагаясь только на веру. Что она знала о нём, чтобы верить? Ах нет, не так… Что она чувствовала, чтобы поверить? Любопытство. Ей было чертовски интересно понаблюдать за подобным колдовством. Азарт. Проникновение в склеп — одно из тех приключений, о которых маленькая Септима мечтала, слушая маму. Сочувствие. Именно оно побудило Септиму в ту самую ночь, когда Рафаэль объявился в Париже в поисках наказания за свои поступки, вместо осуждения предложить ему ночлег. Он рассказал ей в деталях, что сделал; как не смог просчитать чужую игру и повёлся на провокацию; как политики замели ситуацию под ковёр. Рафаэль верил, что заслужил наказание за то, что напал на студентов и чуть не убил своего протеже, вставшего на их защиту. Если он и был монстром, то весьма человечным. — Как всё это связано с проникновением в склеп? — Удобное место для встречи. Септима приподняла бровь: его логика была неочевидна. Самой Септиме бы в голову не пришло делать мавзолей точкой Вызова. Вручив его Рабастану, Рафаэль даст юноше возможность потребовать с собой встречи, от которой нельзя отказаться. Рабастан же будет решать, что на сей встрече произойдёт — и он вполне мог потребовать дуэли. Сражаться в склепе откровенно неумно. Вот только к чему вообще все эти сложности? — Разве не удобнее встретиться в Британии? Скривившись, Рафаэль отмахнулся — вышло грубо, по мнению Септимы. Она сложила руки на груди, глядя на него прямо и серьёзно. Не сразу, но его проняло. — Прости, — буркнул Рафаэль, отводя глаза. Он боролся с собой: Септима видела дрожь его бледных ресниц. Когда Рафаэль вновь заговорил, его голос подрагивал от избытка контроля: — Отец ищет мои слабости. Использует их, чтобы заставить меня служить его цели. Он узнал о Брайане — и забрал его. Он не должен знать о Рабастане. Его слова замерли в тишине старого кладбища. Ветер молчал, как и птицы, — Септиме казалось, что стук её сердца сделался оглушительным. Она медленно вдохнула и выдохнула несколько раз, стараясь справиться с нахлынувшей тревогой и болью. — А я думала, что мой отец — чудовище… Рафаэль невесело усмехнулся. Подавшись вперёд, Септима коснулась его руки. — Я помогу тебе. Только, прошу, пообещай… — Септима запнулась, понимая, как глупо требовать от Гринграсса обещаний: сглазит ведь. — Забудь. Скажи, что мне делать? Несколько долгих мгновений он молча рассматривал её руку; после негромко, хрипло потребовал: — Не двигайся. Мамин хризолит на шее окатил волной тепла, но Септима проигнорировала предупреждение. А ещё вдруг отметила, как близко к Рафаэлю стоит — не по случайному касанию рукавов отследила, а по тому, каким тяжёлым, насыщенным казался воздух вокруг него: в точности как перед майской грозой. Септима затаила дыхание. Запустив пальцы под воротник рубашки, Рафаэль извлёк длинный шнур из чёрного шёлка и накинул на неё. Хризолит тут же ошпарил кожу — Септима с охом вывернулась. Присмотрелась: на чёрном шнуре болталась маленькая кость, скорее всего птичья, отполированная до гладкости и заключённая в оправу из тусклого серебра. На первый взгляд — случайная вещица, носимая из сентиментальности… Вот только собственный амулет Септимы среагировал на неё, как на мощный артефакт. — Амулет сокрытия? — вслух предположила Септима. Рафаэль кивнул; приглашающе приподнял шнур. Решившись, Септима расстегнула цепочку и убрала мамин амулет в карман. Когда чёрный шнур вместо него лёг на шею, Септима ощутила замогильный холод. — О, Мелюзина… — выдохнула она, в полной мере осознавая, что за артефакт перед ней. — Во Франции это — тюремный срок. Рафаэль сузил глаза. — Интересно? — Ещё как! — Септима нашла его взгляд. — Откуда у тебя некромагический артефакт? Рафаэль не ответил, но и зрительный контакт не разорвал. В его молчании Септима читала подначку — поэтому ответила собственной, повторяя его вчерашнюю фразу: — Обсудим за кофе? — За бокалом вина, — ответил он и чуть-чуть улыбнулся. Пряча собственную улыбку, Септима отвернулась к чугунным воротам мавзолея, сотканным из переплётшихся лоз. Рафаэль предложил руку, и Септима взяла его под локоть: так удобнее вместе шагать, когда на шеях один амулет. Он сработал великолепно: на приближение Рафаэля и Септимы вороны-стражи входа не обратили ни малейшего внимания — будто бы никто и не ступал на порог, не касался ворот, не отворял их уверенной рукой. Наблюдая, Септима заключила, что амулет не скрывал их в привычном смысле: не маскировал присутствие отвлекающим щитом, а буквально растворял магический след в потустороннем Ничём. — Великолепная магия, — прошептала Септима, вместе с Рафаэлем вступая в мавзолей без толики сопротивления со стороны его защиты. Ах, а ведь понимание зачарования этого амулета очень помогло бы ей с багдадской формулой!.. Остановившись посреди помещения, Рафаэль достал палочку и зажёг в лампадах синий огонь. Его отсветы заплясали на высоких стенах из светлого мрамора, на вставленных в них гробах. А ведь в одном из них мог лежать Рабастан… Септима вздрогнула и покосилась на Рафаэля. Он не смотрел на гробы, но это не ощущалось как отсутствие интереса — скорее как решение, принятое заблаговременно, чтобы в неподходящий момент эмоции не захлестнули и не отвлекли от дела. Поправив очки, Рафаэль стянул с правой руки перчатку, обнажая длиннопалую кисть, которой солнцу не позволялось касаться годами. Когда Рафаэль повернул её ладонью вверх, Септима увидела расчертившие кожу белёсые полосы. С убийственным хладнокровием Рафаэль полоснул поверх старых шрамов. Выступившая кровь — тяжёлая, густая — окропила плиты пола. — Призываю предков мне во свидетели, — произнёс Рафаэль на латыни, из его уст звучавшей, как скрежет ножа по броне. — Я, Рафаэль Гринграсс, имею долг чести перед Рабастаном Лестрейнджем и посему дарую ему право Вызова. Слитным движением палочки он соткал прямоугольник плотной бумаги и сжал его в раненой ладони. Раздалось шипение, словно на раскалённые уголья плеснули водой. В затхлом воздухе склепа разлились острые запахи железа и обожжённой плоти. Рафаэль поморщился, но не позволил боли исказить голос, когда он отчеканил: — Твой зов не останется без отклика. Стоило прозвучать ритуальной фразе, потоки магии завибрировали — забились в ритме хаоса, обретавшего структуру. Рафаэль раскрыл ладонь; карточка на ней напиталась кровью, сложившейся в вырезанные, как по живому, слова: «Vocem tuam non relinquam inexauditam». По короткому взгляду в свою сторону Септима поняла: её черёд. На миг она оробела, засомневалась — но отступать было поздно, и она коснулась бумаги кончиком палочки. — Да будет так. Я, Септима Вектор, выступаю свидетелем и хранителем клятвы. Её магия опутала карточку чёткими, идеально прямыми нитями, стежок за стежком ткавшими контур. Когда они замкнулись в едином узле, Септима надрезала ладонь и скрепила плетение собственной кровью. В синем пламени лампад их кровь казалась чёрной. Карточка вспыхнула, вбирая в себя колдовство, и тут же погасла.***
Септима почти не помнила, как они выбрались из мавзолея и с кладбища. Её потряхивало. Июльский день вдруг показался очень холодным, и Септима пожалела, что не взяла с собой мантию. Рафаэль наблюдал за нею искоса, молча. Порывшись в кармане, протянул Септиме плитку шоколада. — О, благодарю! — Септима искренне обрадовалась: шоколад был именно тем, что нужно после магического истощения. Чуть замедлившись, она извлекла плитку из вощёной обёртки и уже собиралась разделаться с фольгой, когда совесть взяла верх. — Пополам? Рафаэль передёрнул плечами. Септима разломала плитку и вернула половину ему; посомневавшись всего миг, освободила от фольги краешек и впилась в шоколад зубами. Не очень культурно — зато так хорошо! С каждым кусочком живительное тепло разливалось по телу, и вскоре Септима перестала ёжиться. Следом вернулся шум города: проносившихся мимо автомобилей и разговоров маглов, в потоке которых Септима и Рафаэль брели по бульвару в тени платанов. В этой части магловского города Септима была впервые, а потому понятия не имела, куда они идут. Не знал этого, казалось, и шагавший рядом Рафаэль: задумчиво грызя шоколад, он глядел только себе под ноги. Ему кровная магия далась куда легче, чем Септиме, — опыт, наверное, сказывался? Или общая предрасположенность? О Гринграссах даже на континенте знали как о прирождённых мастерах проклятий, чьё касание — разрушение, чей взор — отрава. Кровная магия тоже разрушала: через кровь — собственную энергию колдующего, чтобы на её основе сплести чары. — Могут ли Тёмные искусства созидать?.. — Кажется, мы нашли ответ на твой вопрос, — вокруг были маглы, поэтому Септима понизила голос. Рафаэль повернулся к ней, прислушиваясь. — То, что ты… мы сделали, не было Светлым — однако оно создало. — Не было Светлым, — повторил Рафаэль, высматривая что-то на её лице. В рубленой фразе Септима словно наяву услышала: «Ты приняла Тьму того колдовства… Какую ещё готова принять?» — осторожное, с сомнением. Словно речь шла не только о магии. Септима задышала чаще. Шум бульвара растворился в стуке сердца, в бьющемся вместе с пульсом в висках вопросе: «Каковы шансы, что он?..» Позволить себе упустить момент, не проверить Септима не могла — а потому нагнулась к Рафаэлю и вкрадчиво, с лукавой улыбкой произнесла: — Формула, над которой я нынче работаю, тоже не является Светлой. Что делает её для меня лишь более интересной. По тому, какое молчание последовало, она поняла: просчиталась. Рафаэль не просто не ответил: он подался назад, ссутулился, принялся поправлять очки — закрылся столь осязаемо, что даже воздух вокруг него похолодел. В попытке вывернуться из ею же сотворённой скользкой двусмысленности Септима добавила: — Профессия требует от меня определять функцию исследуемого раньше, чем мораль. Я хороша в этом. Именно поэтому директор… — она запнулась. Реакция друзей прошлым вечером отбила всякое желание делиться той новостью. — Хм? — Рафаэль оставил в покое очки и вновь посмотрел на неё. Именно это, возвращённый взгляд, подтолкнуло Септиму продолжить: — Директор де Борегар, мой начальник в Лувре. Он предложил мне командировку на Мальту: стать частью экспедиции, исследующей древние храмы. — Ты согласилась? — Нет, разумеется, — Септима махнула рукой, жалея, что вовсе завела эту тему. — Меня ждёт Хогвартс, помнишь? Тем более, с моей стороны было бы неблагодарностью повернуть назад после того, как ты столь замечательно позаботился о моих интересах! Этого не стоило говорить: выпад был слабый сам по себе, да и Рафаэлем откровенно незаслуженный, — но Септима была слишком раздосадована. «Сама надумала, сама ошиблась, а виноватым выставляю его!» — укорила она себя и сказала: — Прости, пожалуйста. — За что? Септима засмеялась — не могла не засмеяться: настолько явным было непонимание в его тоне. — О, забудь!.. Что ты подаришь на свадьбу друзьям? Рафаэль отрывисто развёл руками, словно бы говоря: «Ещё не решил»; альтернативно его жест можно было трактовать как «Себя». Запретив себе читать между строк, Септима предложила помощь — Рафаэль принял, и следующую пару часов они бродили по торговым местам, магловским и волшебным. Там быстро выявилось, что Рафаэль в магазинах беспомощен, как первокурсник перед расчётом ингредиентов для зелья: то ли ему не доводилось выбирать нормальные вещи, не связанные с полузапретной магией, то ли в деле рутинных покупок у него всегда был помощник. В конце концов Септиме пришлось взять дело в свои руки. Выбирая подарок для пары, о которой знала лишь то, что жениха зовут Орсон и он важен Рафаэлю, Септима спрашивала себя: почему? Зачем это делает, когда могла бы просидеть полдня над багдадской формулой или заявиться в «Кьяроскуро», поболтать и выпить с лучшим другом? Не потому ли, что в Рафаэле Гринграссе её разум нашёл новую сложную задачу: многоярусную, запутанную, восхитительную?.. Задачу, которую требовалось во что бы то ни стало решить.
