На углу Люксембургского сада

      С той прогулки Септима вернулась куда более спокойной, чем могла от себя ожидать. Закупив продуктов, она приготовила ужин и, вооружившись початой бутылкой вина, села сортировать моменты дня по ментальным полочкам.       Первое, что она отметила: произошедшее в склепе Лестрейнджей (незаконное проникновение, запрещённая магия, потенциальные проблемы с Министерством!) тревожило её исключительно в интеллектуальном ключе. Своё присутствие при создании Вызова, участие в нём Септима классифицировала как уникальный опыт, который ещё предстоит разобрать на магические составляющие.       Что больше, ей до зуда хотелось разузнать об амулете сокрытия Рафаэля. Вот это точно уникальная возможность! Нынче во Франции таких вещиц днём с огнём не сыщешь: после войны Министерство уничтожило все, до которых смогло дотянуться. Септиму снедал рой вопросов: как был создан этот некромагический артефакт? Как он работает? От каких видов распознания способен защитить? Откуда он у Рафаэля?       Второе, что она заметила: Рафаэль вёл себя странно. Конечно, Септима не знала его достаточно хорошо, чтобы судить о нормальности или ненормальности такого поведения… однако за те два месяца, что Рафаэль провёл в Париже, успела привыкнуть к вежливости и дистанции с его стороны. После той первой пары дней, когда Септима приютила его у себя на софе, Рафаэль не искал её общества, не делился с ней личным. Теперь же он вовлёк её, почти незнакомку, в дела, в норме доверяемые лишь самым близким. Неужто так доверял? С чего бы?..       Некоторые его фразы были на грани флирта, однако стоило Септиме начать флиртовать в ответ, он прятался обратно в панцирь типично британской холодности (не то чтобы Септима была специалистом в британцах, но так ей виделось). Иногда ей казалось, что он не просто чувствует её настроения — регистрирует с точностью менталиста-эмпата, но было это вспышками, растворявшимися на общем фоне непонимания полутонов значений. На физическое сближение он тоже реагировал неровно: то принимал, то отстранялся.       У Септимы имелись теории — не хватало данных для доказательства.       Третье, что она вынуждена была признать: все эти мысли щекотали её приятным волнением, предвкушением и азартом учёного, наткнувшегося на необъяснённый феномен. Прямо как с багдадской формулой.

***

      В ту ночь ей снилось кладбище и вороны с обсидиановыми глазами. Под их пристальными взглядами Септима и Рафаэль, сидя прямо на могилах, жарко спорили о природе магии: Септима утверждала, что она есть вибрация, а Рафаэль возражал: намерение.       «Намерение недоказуемо!» — возмущалась Септима, но Рафаэль только ухмылялся:       «Намерение вычисляемо, — и впивал в неё взгляд. — Сможешь вычислить моё?»       «Ваше понимание и отношение к магии — преимущество, — шептал ветер голосом де Борегара, — но только пока вы признаёте границы. Вы признаёте границы, Септима?..»       Её разбудил громкий стук.       Приоткрыв глаза, Септима различила за окном ушастую сову. Усевшись прямо в горшок с бегониями, птица настойчиво скребла когтём по стеклу — этот звук царапал мозг, вынуждая Септиму поскорее выбраться из-под одеяла. Стоило ей открыть окно, сова перепрыгнула из горшка на подоконник, разбрасывая комочки земли, и выплюнула Септиме под ноги записку.       — Мило, — прокомментировала Септима, нагибаясь за свиточком. Сломав печать почтового отделения Монмартра, она прочла начертанное стандартным почерком зачарованного пера:       «Что насчёт того бокала вина?»       Неконтролируемая улыбка растянула губы. Присев к туалетному столику, Септима выудила чистый пергамент, схватилась за перо… и, опомнившись, осадила себя.       Сова на подоконнике требовательно ухнула — приманив с кухни пачку галет, Септима накормила птицу. Вернувшись за столик, Септима старательно рассортировала черновики, разложила по местам косметику и заколки, избавилась от сломанных перьев и только затем написала:       «Хорошему вину я никогда не говорю «нет». Однако факт того, что завтра понедельник, накладывает известные ограничения».       Опустив несколько кнатов в мешочек, привязанный к лапке совы, Септима вручила записку и отпустила птицу. Вернувшись в постель, Септима взяла с прикроватного столика трактат о трансмутации и попыталась занять себя, но смысл слов ускользал. Взгляд то и дело дрейфовал к распахнутому окну.       Сова вернулась вскоре с новой запиской:       «Чем больше бутылок припасено, тем раньше стоит начинать?»       «Он в хорошем настроении», — отметила Септима, выводя на клочке пергамента:       «Вы намерены меня споить, мсье?»       После этого птица больше не появлялась, и Септима забеспокоилась: неужто опять нечаянно перегнула палку?! На сей раз, впрочем, она не стала пытаться как-то обыграть или взять обратно свои слова: не имела такой привычки раньше, а с Рафаэлем отчего-то начала её развивать — поймав же себя на этом, не желала продолжать.       Решение придало уверенности в себе. Закрыв окно, Септима вновь села за книгу о трансмутации, а следом переключилась на собственные вычисления. В багдадской формуле всё ещё оставался не доведённый до ума конструкт: тот самый, что описывал зачёрпывание энергии с Той стороны.       Выстроить его было сложно. Подобную магию не преподавали в школах и на продвинутых курсах, даже в магистратуре, а публично доступные книги содержали о ней лишь заметки нравоучительного свойства. Многие трактаты о работе с потусторонним были уничтожены после войны Гриндевальда; кое-что, поговаривали, сохранилось в родовых библиотеках старых семей, но Септима не имела ни к одной из них доступа. Ей приходилось выводить уравнение энергетического трансфера между мирами без твёрдого базиса.       Расчёт отказывался сходиться.       Классическая нумерология гласила: в основе реальности лежит геометрия движения. Материя вторична, и Вселенная состоит из бесконечного множества уникальных вибраций. Каждый звук, цвет, запах, даже мысль является вибрацией, и каждая из них танцует под мелодию своего собственного, заложенного в ней базового числа. Вибрации различаются количеством циклов колебаний в секунду, и мерой этого различия в каждом отдельном случае выступает число. Из этого следует, что мир вокруг является многогранной, но упорядоченной симфонией, которую сведущий способен записать, разложив по числам-нотам.       Септима никак не могла нащупать «ноты», описывающие вибрацию Той стороны.       Классическая нумерология о ней молчала: пифагорейцы были слишком заняты анализом судеб, учёные Средневековья и Возрождения — синтезом философского камня, а более современные — сравнением Светлой и Тёмной магии, упорядочиванием энтропии, законами Нуля, чтобы касаться вопросов потустороннего. Поэтому никто не знал даже того, есть ли Там секунды! А ведь, если нет, то само понятие «циклов колебаний» рассыпалось — следовательно, для описания вибраций невозможно было применить классическую метрику от единицы до девятки. Их не описывал даже Ноль.       Без точного знания метрики выстроить формулу было практически невозможно — но Септима пыталась. Она так погрузилась в работу, что далеко не сразу услышала звон дверного колокольчика.       В первый момент Септима удивилась: кто это мог заявиться к ней в выходной? Но затем взгляд упал на записки — и Септима подскочила, как ошпаренная.       — Кошмар! — она заметалась по комнате, на ходу скидывая халат и размахивая волшебной палочкой: из кресла выпорхнуло домашнее платье, и от ткани повалил пар, утюжа складки, удобные туфельки выскочили из-под кровати, стуча каблучками, бабушкин гребень впился в волосы… Трель звонка повторилась. — Катастрофа! — отмахнувшись от гребня, Септима нырнула в платье, сунула ножки в туфли, быстро-быстро застёгивая пуговицы — осознала, что застёгивает криво, и в отчаянии воскликнула: — Клянусь потрохами горгульи, хуже быть не может!       Одного случайного взгляда в зеркало хватило, чтобы понять: хуже было на голове. Кляня себя, на чём свет стоит, Септима стянула не причёсанные волосы в узел и побежала вниз.       Когда она распахнула дверь: запыхавшаяся, наверняка раскрасневшаяся, — Рафаэль приподнял брови.       — Прошу, ни слова! — схватив за рукав, Септима втащила его в прихожую. — Знаю, я выгляжу ужасно, но чувствую себя, поверь, намного хуже!.. — Рафаэль перебил её, сунув бутылку вина: испанского, её любимого. — Ох… спасибо.       Рафаэль мелко кивнул; его очки тускло отсвечивали в полутьме.       В полутьме?!       Осмотревшись, Септима с удивлением обнаружила длинные тени, залёгшие в квартире. За окнами догорал закат. «Опять заработалась и не заметила, как день прошёл!» — укорила она себя, прижимая к груди бутылку вина; свободной рукой помассировала зудящие глаза.       — У тебя пальцы в чернилах, — уронил Рафаэль, и Септима поспешила спрятать руку за спину, досадливо морщась. В попытке скрыть неловкость она резко сменила тему:       — Ты голоден? Я как раз думала об ужине.       Хмыканьем обозначив, что не верит, Рафаэль прошёл мимо неё на кухню, а Септима так и застыла в прихожей: растерялась от его внезапной фамильярности. Вновь всплыла теория, построение которой началось накануне за бокалом вина, — последовав за Рафаэлем на кухню, Септима прямо спросила:       — Твоё число — Пятёрка, не так ли?       Отвлёкшись от вскрытия бутылки бренди, Рафаэль помедлил, прежде чем кивнуть.       — А промежуточное?..       — Один, пять, один, девять, пять, два, — отчеканил Рафаэль свою дату рождения и вернулся к бутылке.       — О-о! — ситуация всё больше прояснялась. Пятёрка как внутреннее, управляющее жизнью число означала фундаментальную установку на динамику и смену состояний, невозможность существовать в обозначенных рамках. Она была источником непостоянства, который Септима замечала в Рафаэле. При этом то, что его Пятёрка складывалась из двойки и тройки, обеспечивало его врождённой защитой: интуитивная гибкость в сочетании с удачливостью дарили ему своеобразный иммунитет, позволявший погружаться в недра хаоса без фатальных последствий. Вдобавок, числом его дня рождения, числом внешних проявлений, была единица — волевая, независимая, не терпящая внешнего контроля. Она объясняла, почему Рафаэль в каждом действии руководствовался исключительно собственным мнением.       Он был не просто хаосом, а хаосом целенаправленным. Тем, кто в угоду собственной повестке сломает мир и будет править на осколках.       Пока же он забрал у Септимы бутылку и магией вскрыл, наполнил бокал. Молча подал и поднял свой — в контексте новых данных это ощущалось иначе, чем прежде. Стало чуточку страшно… однако в Септиме было слишком много любопытства, чтобы она могла устоять. Поэтому она чокнулась с Рафаэлем и спросила:       — Как прошла свадьба твоего друга? С Вызовом, надеюсь, всё получилось?       — Да, — каркнул Рафаэль, а затем, подумав, всё же расщедрился на более детальное: — Я отдал Вызов Брайану. Он передаст Рабастану.       — Хорошо, — Септима пригубила вино. — Вам с Брайаном удалось поговорить? Обо всём произошедшем.       Рафаэль кивнул и уставился в бокал. Септима сделала ещё глоток; вино неприятно оседало в желудке, напоминая, что она не ела целый день.       — Так что насчёт ужина?       Неопределённо дёрнув плечами, Рафаэль выудил из магией расширенного кармана коробочку, где лежал сохранённый под чарами огромный кусок свадебного торта. Септима от души рассмеялась:       — Тебе разве не говорили, что сладкое за еду не считается?.. О, неважно! После моего рататуя тебе больше не захочется торт на ужин!       — Спорим? — прищурился Рафаэль.       — Ты не можешь всерьёз рассчитывать, что я соглашусь, — возразила Септима, и он тут же поддел:       — Самоуверенность без последствий.       — Осторожность превыше азарта.       Рафаэль усмехнулся и занял выжидательную позицию за кухонным столиком. Он был небольшой, как и вся комната; впрочем, Септиме, много лет прожившей в одиночестве, больше места не требовалось.       Привычными чарами она вымыла овощи и начала готовить соус: кухню вскоре наполнили ароматы печёных перцев, лука и чеснока. Постучав палочкой по ножам, Септима отправила их резать кабачки, томаты и баклажаны идеальными кружочками, которые тут же подхватывала магией и выкладывала на наполненное соусом блюдо, чередуя цвета, создавая безупречную спираль. Финальным штрихом окропила овощи оливковым маслом, посыпала листочками тимьяна и завернула в кокон запекающих чар.       Рафаэль наблюдал за её колдовством с таким видом, словно присутствовал на мастер-классе по практической магии. Поправив занавески: они были зачарованы скрывать происходящее в квартире от любопытных соседей, — Септима присела за столик напротив гостя и взялась за ножку бокала. Рафаэль принялся следить, как она крутит бокал, не проливая ни капли.       — В ожидании ужина ты мог бы развлечь меня беседой, — заметила Септима без укора. — Блюду требуется время, а сидеть в молчании — скучно.       Она намекала, но не собиралась вслух напоминать об обсуждении, обещанном ей накануне. Вот только станет ли Рафаэль делиться своей тайной теперь, когда дело сделано?..       Рафаэль поправил очки. Из того же кармана, откуда явились бутылки и коробочка с тортом, он достал скатанный в трубочку пергамент и без заминки отдал Септиме. Её прошибла искра предвкушения — выпустив из пальцев бокал, Септима развернула свиток.       Мне проще написать, чем объяснить словами.       Да, я помню, что обещал.       Тот артефакт, что ты видела вчера, в самом деле является некромагическим амулетом сокрытия (к слову, я заметил твой взгляд на него: не надейся, на исследование не дам). Чтобы объяснить, откуда он у меня, мне придётся «познакомить» тебя с двумя людьми. Об одном, моём отце, ты уже немного слышала; второй — некромаг, которому и принадлежит амулет…       Септима подняла взгляд от пергамента.       — Ты уверен?       Рафаэль кивнул и откинулся на спинку стула, словно давая ей простор.       …Как уже говорил тогда, в Хогвартсе, мой отец — первопричина того, почему я являюсь тем, чем являюсь. Само моё существование — результат тщательно продуманного им эксперимента: смешения его про́клятой крови с кровью сильнейшего менталиста-эмпата. Моей матери его опыт стоил жизни; мне — возможности общаться, как обычные люди. Всё ради высшей цели. Нет, это не захват власти и не величие рода — это тихая, хладнокровная перекройка мира по тому образу, который желает видеть Отдел тайн британского Министерства магии.       Не знаю, началось ли это с моего отца, но сейчас именно он возглавляет отдел. Для него любой попавший в поле внимания — это либо инструмент для достижения цели, либо помеха. Я нужен ему в отделе по многим причинам. Он создал меня специально для этого. Когда-то я сам верил, что живу ради Тайн; но затем у меня появился друг, объяснивший, что я — человек, а не инструмент. Брайан… Отец всегда хотел от него избавиться. В итоге — забрал. Узнал бы о моей привязанности к Рабастану — забрал бы и его. Рассчитывает сломать меня, заставить прийти в отдел. Он за это заплатит.       Знаю, ты понимаешь. Пусть сама, конечно, крови отца на руках не хочешь…       — Не хочу, — подтвердила Септима вслух. В его словах она чуяла саркастичный укол. — Но я и правда понимаю порыв.       Рафаэль медленно, признательно наклонил голову. Глотнув вина, Септима продолжила чтение:       …Я сам хочу и ищу способы. Но в уравнении мести есть одна неприятная переменная: Нотт. Он — правая рука моего отца в Тайнах и единственный человек, компанию которого отец терпит вне Министерства. Наверное, они друзья. В странном, сломанном варианте дружбы.       О Нотте тебе нужно знать две вещи. Первая: он потомственный некромаг, последний на наших островах. И вторая: он отлично притворяется человечным. Поэтому если однажды встретишься с ним (а когда ты захватишь позицию в Хогвартсе, такая возможность появится) — не верь ни единому слову. Лучше сразу беги. У меня такой возможности не было, и Нотт всё моё детство отыгрывал доброго дядюшку: ровно до того момента, когда я заявил, что не хочу быть инструментом. С тех пор Нотт помогает отцу найти способ меня получить. Я уверен… у меня нет доказательств, но готов поспорить, что и наложение Тайнами рук на Брайана, и та ситуация, приведшая к моему срыву в Хогвартсе, — его дело. Именно он убедил директора Дамблдора и попечителей не дать мне понести заслуженное наказание. Он при всех признался, что из кожи вон лезет, чтобы приготовить мне место в Тайнах. Именно поэтому ничему из дальнейшего я не верю.       После случившегося в школе я ненадолго переместился в Хогсмид, чтобы обдумать дальнейшие шаги. Нотт настиг меня там. Сказал, что найти меня слишком легко; снял с себя и повесил мне на шею этот амулет. Я хотел сорвать его и выкинуть, но Нотт предложил сперва провести диагностику. Я провёл — не нашёл ничего лишнего и подозрительного, только старое, мощное зачарование на специфическое сокрытие. Убедившись в этом, спросил: почему? Нотт ответил, что сейчас я ему в Тайнах не нужен. Сейчас. Ему.       Вчера Нотт появился на свадьбе Орсона, чтобы сказать мне… очередную ложь, наверное. Подозреваю, он нынче ведёт свою игру, отдельную от планов моего отца, — и для чего-то ему нужно, чтобы я оставался подальше от Британии.       Ещё не решил, что со всем этим делать.       Септима подняла глаза от пергамента, ища взгляд Рафаэля. Она не знала, что сказать. Объём информации, в одночасье свалившейся на неё, был огромен, и по-хорошему нужно было пару часов посидеть в одиночестве, чтобы всё это переварить.       — Много?       — Очень, — признала Септима. Обхватив ножку бокала, будто был он столпом стабильности, она задала главный вопрос: — Почему ты рассказал всё это мне?       — Ты мне помогла.       — Это не ответ.       — Ответ, — возразил Рафаэль и постучал пальцем по пергаменту, намекая. Вот только Септима не опустила взгляд; строго произнесла:       — О нет, так не пойдёт. Здесь речь идёт о тайнах вашего Министерства — ты не можешь вывалить их на меня, а причины оставить для домыслов! — она стиснула бокал, запрещая мыслям сорваться с языка. В обычные дни Септиме нравилось строить логические цепочки и играть в догадки, но в этой игре последствия ошибки были слишком серьёзными. — Ответь мне прямо, Рафаэль. Или я буду вынуждена попросить тебя уйти.       Он нахмурился, плотно сжав губы, настолько явно недовольный её требованием, что Септима невольно задумалась: как этот удивительный Брайан с ним справляется? Как можно быть лучшим другом человека, коммуникация с которым строится на догадках? Септима начинала надеяться однажды узнать ответ из первоисточника. Пока же всё, что она могла — провести эксперимент.       Если Рафаэль ответит — общение с ней ему дороже собственных установок. Если же нет… что ж, по крайней мере Септима перестанет отвлекаться от своих целей.       Рафаэль отвернулся, мрачно глядя на скрывавшие сумерки занавески. Застыл, будто изваяние, — но не уходил.       — Я беспокоюсь, — наконец, выдохнул он. — О тебе.       — Разве это было так сложно сказать?       — Могу сглазить.       — Не сможешь, — Септима приподняла за цепочку мамин амулет с хризолитом, как всегда украшавший её шею. — Он не только засекает сильную магию, но и служит щитом от проклятий. Ты ведь уже догадался об этом, не так ли?       — Хм, — Рафаэль вперился в амулет, словно надеялся разгадать испещрявшую золото арабскую вязь. С прищуром улыбнувшись, Септима приподнялась и наклонилась над разделявшим их столом, поднося амулет почти к лицу Рафаэля. Он, не думая, протянул руку в перчатке и аккуратно сжал артефакт длинными пальцами.       Септима затаила дыхание. Волна тепла прокатилась по телу — амулет предупреждал о возможной опасности, но Септима проигнорировала, сверху вниз рассматривая лицо Рафаэля: бледное, гладковыбритое, худое, с чертами резкими, как грани магического кристалла. Сложно было назвать его красивым.       Красивыми были глаза: яркие, внимательные, голодные. Вот они препарируют амулет; секунду спустя — саму Септиму.       Мир застыл в напряжении, звенящем подобно сонму сигнальных чар. Боясь пошевелиться, Септима наблюдала, как изумрудный взгляд утрачивает клиническую остроту, наполняясь растерянностью. На острых скулах Рафаэля вспыхнул румянец.       — Не надейся, — сказала Септима, мягко доставая амулет из чужих пальцев. — На исследование не дам.       Порывисто отстранившись, Рафаэль потянулся к коробке с тортом, но Септима успела перехватить её. Отлевитировав коробку на другой конец кухни, она напомнила:       — Никакого сладкого до ужина!       Рафаэль на это цыкнул; помолчав, вдруг выпалил:       — Он защитит от моих проклятий?       — Этот амулет передаётся в семье моей матери больше девяти столетий. Прости, конечно, — Септима цокнула языком, — но за века он явно видел магов посильнее тебя!       Рафаэль прищурился, что-то обдумывая. Придя к решению, он нехорошо ухмыльнулся и потребовал:       — Верни мне торт, иначе будешь икать до завтрашнего утра.       В его словах была мощь — хризолит резко похолодел, и Септима не сдержала вскрик.       Он действительно попытался её проклясть!       — И не подумаю! — воскликнула она и не разыкалась, чему Рафаэль искренне удивился. — Дурак! Нельзя же так сразу, без предупреждения теории проверять!       На «дурака» Рафаэль не обиделся. Выглядел он до неприличия довольным, даже подзудил:       — Как же «всё во имя науки»?       — Я не из таких учёных, — Септима прижала руку к груди, стараясь выровнять дыхание. — И вообще, после такого торта тебе не видать!       — Я здесь ради ужина.       — Ну ты и!.. — не найдясь со словом, Септима похватала ртом воздух — да и махнула рукой.       Пока она проверяла готовность рататуя, Рафаэль вновь стал за нею выжидательно наблюдать. При этом его поза сделалась как будто более открытой, расслабленной.       — Ты красиво колдуешь, — произнёс Рафаэль без спешки, смакуя каждое слово. Амулет Септимы реагировал на них холодком. — Очень точно. Без сомнений и малейшего хаоса.       — По моему опыту, точность приводит к наилучшим результатам, — откликнулась Септима, ставя блюдо на стол. Спираль запечённых овощей была идеальна. — Точность воспроизводима.       — Воспроизводима — значит, предсказуема. Предсказуема — значит, скучна.       — Есть то, что имеет право быть скучным, чтобы оставаться эффективным. Например, с этим рецептом я не экспериментировала никогда, — приманив пару тарелок и приборы, Септима сама наложила рататуй, поставила тарелку перед Рафаэлем и с шутливым нажимом добавила: — И он идеален.       Выразительно закатив глаза, Рафаэль попробовал — хмыкнул так, словно совершил неожиданное открытие, и набросился на еду. Септима приосанилась и сама взялась за вилку; только положив в рот первый кусочек осознала, как на самом деле голодна.       Некоторое время обоим было не до разговоров. Когда же тарелки опустели, Септима шутливо потребовала:       — Рецепт идеален, не правда ли?       Рафаэль мотнул головой, но скорее утвердительно.       — Кто тебя научил?       — Мама, — ответила Септима, улыбаясь со светлой ностальгией.       Сколько раз на этой самой кухне они с мамой проводили часы, смеясь, болтая и делясь переживаниями?.. Делилась, конечно, чаще Септима: своими подростковыми проблемами, школьными передрягами, сплетнями, новостями, — а мама слушала её сбивчивые истории так, словно ничего интереснее на свете нет. В те годы Септима радовалась возможности говорить без умолку и быть услышанной — теперь же корила себя, что так мало вопросов задавала маме.       Опустив взгляд на блюдо, Рафаэль сумрачно признался:       — Хотел бы я знать, умела ли моя мать готовить.       — Ты её совсем не помнишь? — осторожно спросила Септима.       — Она умерла в ночь моего рождения.       — Мне жаль, Рафаэль.       Он кивнул и залпом допил бренди. Его мрачность холодила кожу, а его боль… её Септима ощущала, как собственную. Вздохнув, она тихо сказала:       — Моя мама умерла, когда мне было двадцать. До этого она долго болела, но скрывала это, как могла. А я… — Септима сделала глоток, ощущая на языке лишь горечь. — В детстве я настолько привыкла к тому, что моя мама всегда самая сильная, самая красивая и жизнерадостная, что не обращала внимание на звоночки. Когда же заметила, что с ней что-то не так… это был момент, когда у неё самой не осталось сил притворяться, будто всё в порядке, — прикусив губу, Септима придвинула опустевший бокал к Рафаэлю. — Подлей мне вина, пожалуйста.       Он молча приманил обе бутылки, налил сперва ей, после себе. Коротко улыбнувшись, благодаря, Септима приложилась к бокалу.       Не сводя с неё глаз, Рафаэль произнёс:       — Знать любовь и потерять намного хуже, чем не знать её.       — Не согласна. Я благодарна судьбе за двадцать лет рядом с человеком, любившим меня настолько полно и безоговорочно. И пусть я была эгоистичным ребёнком, принимавшим мамину любовь как должное… — Септима коснулась груди напротив сердца, — её искра живёт во мне и никогда не угаснет.       — Дамблдор часто говорит про защитную магию любви, — заметил Рафаэль, но Септима покачала головой:       — Сама любовь — это магия. Чары являются её производными.       Некоторое время они молчали, обдумывая сказанное.       — Эти производные бывают разными. Порой они становятся защитой; а порой приобретают Тёмный окрас, — Септима остановила себя, понимая, что говорит лишнее. Но Рафаэль смотрел с таким глубоким, проникающим под кожу пониманием… и она не выдержала: — Мой отец знал о маминой болезни с самого начала. Вместо того, чтобы быть с ней, поддерживать её, он остался в Хогвартсе: предпочёл карьеру. Даже на каникулах он редко появлялся в нашем доме, а когда всё-таки приходил, был занят только попытками обручить меня. В конце концов мама выгнала его и запретила возвращаться. Эту квартиру, — Септима неопределённо махнула бокалом вокруг, — ей подарило Министерство за вклад в Сопротивление. За то, что сделала и что перенесла в войну, мама заслужила хорошую жизнь… а получила моего отца.       — Тебя, — возразил Рафаэль.       — Меня, — кивнула Септима и сжала кулак. — Я разрушу то единственное, что моему отцу по-настоящему дорого: его положение в обществе. Добьюсь того, чтобы через двадцать лет о нём никто не помнил. Только тогда я сама смогу жить счастливо.       Высказав всё, что кипело в душе, до конца, Септима выдохнула, захлёстнутая волной облегчения. Признаваться Рафаэлю в тёмных порывах души оказалось неожиданно просто. Наверное, от осознания: уж он-то точно не осудит.       Рафаэль поднял бокал.       — За месть.       — За месть.       Они выпили. Вновь наполняя бокалы, Рафаэль произнёс, тщательно подбирая слова:       — Я мало знаю о матери. О ней никто не хочет говорить — иногда только дядя Абраксас, её брат. Мне рассказывали, что она была сильным менталистом. Не каким была человеком.       Подавшись вперёд, Септима сжала его запястье. Рафаэль вздрогнул, зыркнул на её руку, но не отстранился. Он принимал решение.       — Поможешь?       — Как именно?       — Семья матери подарила ей на свадьбу дом в Нормандии, чтобы ей было, куда сбегать от моего отца, — его ненависть окатила Септиму кислотой; амулет поглотил её, но Септима всё равно дёрнулась. Рафаэль досадливо поморщился и продолжил более сдержанно: — На совершеннолетие дядя отдал мне ключ от него.       В доказательство своих слов он извлёк из внутреннего кармана мантии старый серебряный ключ, покрытый рунами. Изучив его, словно видел впервые, принялся вертеть в руках.       — Ты никогда там не был.       Рафаэль передёрнул плечами, и Септима догадалась: боится. Не зная о матери почти ничего, он мог представлять её какой угодно — и страшился разрушения образа, который трепетно хранил в душе столько лет.       Похоже, Септима придала ему храбрости. Или же они оба выпили достаточно, чтобы ввязаться в авантюру.       За окнами царила ночь.

***

      Ключ служил порталом, так что переместились они прямо с кухни, захватив с собой для храбрости бутылку бренди.       Портал выбросил их в кромешную темноту: луну и звёзды застелили плотные тучи. Едва ощутив под ногами землю, Септима достала палочку и зажгла на кончике Люмос. Секундами раньше вспыхнул огонёк на палочке Рафаэля — вырвал из темноты каменную стену, заросшую диким виноградом. Единственной брешью в ней была калитка; свет тускло бликовал на изгибах ковки.       Переложив палочку в правую руку, Рафаэль вновь достал ключ и подошёл к калитке, но прямо перед ней замешкался.       — Пойдём скорее внутрь? — попросила Септима, ёжась от порывов холодного ветра. Накрапывал дождь: пока мелко, но вдали уже ворчал мощными раскатами гром.       Её голос заставил Рафаэля встрепенуться. Больше не медля, он вставил ключ в замочную скважину (тот вошёл охотно, мягко засияла паутина рун) и повернул. Раздался щелчок, и калитка растворилась, как чернила в воде.       Септима и Рафаэль переглянулись, и он первым ступил на дорожку к дому. Септима поспешила его догнать; обернувшись, увидела, как калитка соткалась обратно и застыла, притворяясь не более чем плетением чугуна.       Подняв выше палочки, Септима и Рафаэль двинулись вглубь участка. Мощёная дорожка под их ногами едва угадывалась, скрытая пробившейся сквозь стыки камней травой. По бокам тянулись клумбы, вернее — то, во что их прекратило время. В этом хаосе серебристый синеголовник переплелся с лавандой, создавая колючий ковёр, а измельчавшие без ухода шапки гортензий прятались под высокими зонтами фенхеля: в темноте они напоминали скелеты жутких насекомых. Осторожно переступив через упавшую ветку одичавшей розы, Септима поймала себя на желании пройтись по этому запущенному саду днём: попытаться представить, каким он был в лучшие годы. Воздух здесь был тяжёлым и многослойным: пах морем и лавандой, горькой полынью и свежей травой, целебной рутой и запустением.       Сам дом выступил из темноты, как обрётший плоть призрак забытых времён. Небольшой, сложенный из того же серого камня, что и внешняя стена, он тоже почти полностью исчез под покровом дикого винограда. Лишь в нескольких местах сквозь спутанные лозы проглядывали высокие окна; их зелёные ставни от морской соли выцвели до оттенка старой хвои.       Дорожка упёрлась в невысокое крыльцо. Взмахнув палочкой, Рафаэль расчистил от нависшего винограда входную дверь. Она была того же цвета, что и ставни — только прямо посредине, приколотый к деревянному полотну, вызывающе белел клочок пергамента.       Септиму его вид насторожил, как и Рафаэля. Не спеша касаться рукой, он сплёл над пергаментом несколько слоёв диагностики — те никакой магии не выявили, помимо слоя чар, обеспечивавших бумаге сохранность. Убедившись, что опасности нет, Рафаэль снял пергамент с двери и вчитался, подсвечивая Люмосом. Не силах справиться с любопытством, Септима подошла и заглянула ему через плечо.             Дорогой Рафаэль,       Надеюсь, моя записка найдёт тебя в добром здравии.       Этот дом теперь по праву твой. Внутри всё сохранено в том же состоянии, как было при твоей матери. Мои эльфы убирают дом раз в неделю, однако участок не трогают: говорят, там всё ещё держатся чары против вредителей, и они не видят различий между домовиками и садовыми гномами. Принимай решение, что с ними делать, сам.       Что бы тебя ни привело в этот дом, будь благонадёжен: никто кроме нашей семьи не имеет в него доступа. Твоему отцу и Нотту о нём хорошо известно, однако войти они больше не могут.       Береги себя.

Твой дядя,

А.Н.М.

      P.S. Если вознамеришься завести собственного эльфа и не утруждать больше моих — дай знать.       Дочитав, Рафаэль хмыкнул — впрочем, без недовольства. Без спешки скатал пергамент тугой трубкой и сунул в карман; смотрел он при этом исключительно на дверь.       Пусть много вопросов клубилось в уме, Септима предпочла молчать: видела, как важен этот миг для Рафаэля. А он всё никак не решался сделать следующий шаг — вновь замер, напряжённый, пригвождённый к месту сомнением и страхом.       Септима мягко накрыла ладонью его плечо, поддерживающе сжала. Рафаэль кивнул, не повернувшись, и взялся за дверную ручку.       Не для этого ли он просил Септиму пойти с ним?..       Дверь поддалась на удивление легко и бесшумно, словно петли смазали совсем недавно. Свет Люмоса выхватил из темноты узкий холл; справа от входа была подставка для обуви, слева — вешалка для верхней одежды. Здесь не было ни пылинки: домовики исправно исполняли свои обязанности, — но в воздухе всё равно висел душный запах необжитости.       Захлопнув дверь, Рафаэль молча прошёл вперёд, и Септима последовала за ним.       Первой комнатой на их пути оказалась гостиная, обставленная с безукоризненным вкусом. Её светлые стены контрастировали с тёмно-синей обивкой диванов и кресел, а пол, шкафы и столики были выполнены из светлого дуба. На одном из комодов между окон лежала стопочка детских книг на французском и английском; на другом — совсем иная литература: Бодлер, Гюго и Шелли. В углу замерло фортепиано. Сбоку от него, ближе к камину, примостились два удобных кресла: самых часто использованных, судя по виду. На маленьком столике между ними стояла великолепная шахматная доска из эбенового дерева: светлые клетки были сделаны из переливавшегося на свету перламутра, чёрные — из холодно блестящего обсидиана. Расставленные в ожидании партии фигуры были вырезаны из горного хрусталя и тёмно-серого дымчатого кварца.       Остановившись у столика с доской, Септима взяла «белую» королеву. Хрусталь под пальцами оказался неожиданно тёплым.       — Нам стоит однажды сыграть.       Позади с характерным звуком пробка выскользнула из бутылки. Наколдовав бокалы, Рафаэль разлил по ним бренди и вручил один Септиме.       — Стоит.       Дальше они исследовали дом в молчании, пока по поскрипывавшей лестнице не добрались до второго этажа. В его холл выходило всего три двери. За первой оказалась пустая комната. За второй — хозяйская спальня с примыкавшим к ней будуаром. За третьей — просторная детская.       — Комната сестры, — глухо уронил Рафаэль, вступая на пушистый ковёр. Септима с порога спросила:       — У тебя есть сестра?       — Она тоже мертва, — остановившись у кровати, Рафаэль поколебался, но сел на покрывало. Отставив бокал на тумбочку, он выдвинул верхний ящик; там обнаружился склад детских «драгоценностей», и Рафаэль принялся в них бесцельно рыться. — В декабре ей бы исполнилось двадцать восемь. Как тебе.       Септима, поднёсшая было бокал к губам, опустила его.       — Ты выяснял мою дату рождения?       — Выяснял число, — он стрельнул в неё взглядом. — Семёрка.       — Подсказка всегда была в моём имени, — проворчала Септима, не зная, что и думать. С одной стороны, ей было приятно, что он потратил время, вызнавая личное о ней. С другой…       На улице дождь лил стеной, барабанил по подоконникам, крыше. Гром гремел уже над самым домом, в каминных трубах выл ветер. Запущенный сад за окнами превратился в размытую черноту.       Прислонившись спиной к дверному косяку, Септима цедила бренди, наблюдая за Рафаэлем. Ловя себя на непрошенных мыслях о том, как хорошо бы было выдернуть его из этого печального места обратно в уют её парижской квартиры. Как хорошо бы было продолжить разговор о магии, обсудить утреннее озарение Септимы о проблеме в составлении формулы. Как хорошо бы было…       Рафаэль вскинул голову, словно хищник, учуявший кровь.       — Что?       — Ничего, — Септима поспешила спрятаться за бокалом.       — Ты чего-то хочешь, — отчеканил Рафаэль, не отрывая от неё пристального взгляда. — Чего?       «Ясности», — подумала Септима, но вслух произнесла:       — Домой, — и сорвалась в мольбу: — Пожалуйста, идём домой! Мне здесь не по себе. Это место мне напоминает…       — Что?       — Мавзолей, — она нервно сглотнула ком, вставший в горле. — Я так же сохранила мамину спальню. Нетронутой. Застывшей в безвременьи. Захожу туда только пыль смахнуть и порой — утащить что-нибудь из одежды, — в собственном голосе она слышала подступающие слёзы. — Но видеть все эти игрушки, и книжки, и альбомы!..       — Тише, — Рафаэль подошёл к ней, забрал из дрожащей руки бокал. — Не плачь.       Запрокинув голову, Септима попыталась сморгнуть слёзы — они всё равно покатились по щекам.       — Сказать проще, чем сделать.       Рафаэль хмыкнул — и снял очки. Без ограничивающих стёкол его глаза засияли ярче.       Протянув руку, он обхватил амулет Септимы и сжал в кулаке — артефакт ощутимо забился, окатывая Септиму попеременно волнами холода и жара.       — Сними его, — прошипел Рафаэль ей в лицо. — Я сделаю проще.        — Ну уж нет, — Септима упёрла ладони ему в грудь в порыве оттолкнуть — и не оттолкнула.       Так они и стояли, глядя друг другу в глаза.       А после грянул гром.