На углу Люксембургского сада

      До начала учебного года оставались две недели.       Не торопясь отвечать директору Дамблдору, Септима меж тем тщательно готовилась к релокации в Хогвартс: подучивала английский и боролась с акцентом; закупалась одеждой, приличествующей преподавателю; продумывала планы уроков. Ради этого она взяла на работе отгул, первый за много лет. Де Борегар подписал без вопросов — попросил только к концу отпуска принять решение по Мальте. Септима пообещала. Не хотела разочаровывать директора раньше момента неизбежности.       Ещё в те дни она много времени проводила с лучшим другом. Септиме требовалось вновь забыть о существовании сигарет, а Антуану — помощь в подготовке «Кьяроскуро» к вечеринке по случаю юбилея. Вдвоём они вычистили здание от подвала до крыши, выбрали на блошином рынке новые светильники, поменяли обивку диванов и стульев. Навели порядок они даже в бухгалтерской книге — точнее, Септима навела; ещё точнее: завела такую книгу, обещая, что это пойдёт на пользу бизнесу. Антуан, всегда относившийся к «Кьяроскуро» как к воплощению собственной мечты о свободе, а не способу обогащения, позволил ей это с улыбкой и заявлением:       — Без тебя я всё равно вести её не буду.       — Я буду заглядывать каждые выходные и проверять, чтобы вёл, — грозилась Септима, уже заранее скучавшая по компании друга.       — Так уж и быть, буду навещать тебя в Шотландии, — тянул в ответ Антуан. — Но только если пообещаешь знакомить с симпатичными старшекурсниками!       — Лучше я тебя познакомлю с профессором Слизнортом: он очень симпатичный и любит засахаренные ананасы! — смеялась Септима, даже не притворяясь, что подвоха нет. Антуан видел это — и сыпал заверениями, что за засахаренные ананасы из умелых рук родину продаст. Особенно много подобных шуток из его уст полилось после того, как на выходных Антуан сходил в оперу с Морисом.       Поначалу, по его заверениям, свидание шло замечательно: у них с Морисом обнаружилось много общих тем и вкусов, схожий юмор и любовь к искусству. По окончании представления они продолжили вечер в баре — да так увлеклись в пылу разговоров спиртным, что потеряли контроль. Вернее, Антуан потерял и попытался Мориса поцеловать.       Морис за это разбил ему нос. Антуан решил отнестись к неудаче философски и не расстраиваться.       — У меня изначально было мало шансов, — сказал он друзьям. — Но попытаться стоило.       — За спрос очень даже бьют в нос! — провозгласила Жюли. Остальные сопроводили комментарий смехом и сальными шуточками.       Это был тот самый праздничный вечер в «Кьяроскуро» — хмельной, шумный и мятежный, каким только и может быть праздничный вечер на Монмартре. Здесь пёстрая толпа кружилась в хаосе, под вздохи аккордеона хохотала, пела и спорила до хрипа о картинах и поэзии. Громче всех спорила Кики: сразу пять её новых картин висело в «Кьяроскуро» — абстрактные мазки алой краски отражали сцены страсти, окроплённой пыльцой «Зелёной феи». Рассматривая их, Септима гадала: Кики написала эти картины до или после того, как Люсьен пришёл к ней мириться?       Они вновь сошлись и казались счастливыми.       — Вот только надолго ли? — ответил на её высказанное вслух наблюдение Филипп, потягивая коньяк. — Их рекорд до разрыва — сколько? Шестнадцать дней?       — Уж лучше иметь шестнадцать дней счастья, чем ноль.       — Шестнадцать дней страсти, ты хотела сказать.       — Счастье не в страсти, — возразил Антуан, закуривая. В тот вечер он не работал — и казался потерянным; шумный праздник вокруг захлёстывал его не больше, чем Септиму. Найдя его стиснутый под столом кулак, она молча взяла друга за руку. Антуан улыбнулся ей краем губ. — Счастье — в понимании.       — В полном принятии, — добавила Септима, глядя только на него.       — Эти двое точно поженятся, — закатил глаза Филипп. Септима и Антуан весело соврали:       — Непременно! — хотя знали, что этого не будет.       Однажды они попытались сойтись: сознательно, с огромной надеждой на успех. Вот только Антуан не хотел её — их поцелуи были пустыми. Вот только Септима не могла обсудить с ним работу — их разговоры о науке были вымученными, страданием для обоих.       — Если бы я мог возжелать тебя…       — Если бы я могла жить без формул…       Им оставалось играть и шутить, готовясь к одинокой старости вместе.       Расплетя пальцы с другом, Септима потёрла левую ладонь. В ней уже несколько часов обитала притуплённая боль: Септима подозревала, что как-то умудрилась потянуть деликатные мышцы кисти. Наверное, когда в доказательство собственного проворства перехватила за горлышки сразу три бутылки вина!.. Хотела Септима верить в это и не обращать внимания на мамин хризолит, мягко пульсировавший всё то время, что болела ладонь.       Ладонь, которую она надрезала, чтобы скрепить своей кровью Вызов.       Тревога липко опутала сердце. Ощущая, как отхлынула кровь от лица, Септима впилась пальцами в бокал в попытке унять дрожь. Но Антуан всё равно заметил.       — Пойдём подышим воздухом.       Септима кивнула и позволила другу себя увести. Остальные не обратили на это внимания: Филипп и Жюли обсуждали какую-то сплетню, а Кики всё ещё спорила с критиками её таланта и делала это с колен Люсьена, который прижимал её к себе, беззастенчиво наслаждаясь близостью.       Прошмыгнув через толпу, походя отделываясь от попыток втянуть в разговор и поздравлений, Антуан вывел Септиму на свежий воздух. Но уличные столики тоже все были заняты — в поисках хотя бы относительно уединения друзьям пришлось перейти улицу и сесть прямо на бордюр. Вытянув ноги, Антуан достал портсигар; стоило ему прикурить, Септима забрала сигарету из губ друга.       «Кьяроскуро» шумел, а они молчали. Куря быстро и нервно, Септима боролась с желанием что-то сделать: куда-то броситься, спросить, узнать, всё ли хорошо. Память немилосердно воскрешала стены мавзолея со вставленными в них гробами, обсидиановые взгляды каменных воронов. Вызов был активирован — в этом у Септимы не осталось сомнений. Но что случилось там, в обители мертвецов?..       Мамин хризолит дал сигнал быстрее, чем Септима осознала раздавшийся из подворотни хлопок трансгрессии. Следом из темноты вышел Рафаэль — Антуан вскочил, заслоняя Септиму собой.       — Надо же, кто объявился — никак сам лорд Привидение! — он отвесил издевательский полупоклон. При этом рука скользнула с карман: к волшебной палочке. — На сей раз вам чего надо, милорд?       — Поговорить. С Септимой, — каркнул Рафаэль, остановившись на полдороги к ним.       Обычно он так не поступал: если хотел подойти — подходил, и чужие угрозы, вербальные или нет, не становились ему помехой. С заминкой Септима осознала: это — попытка проявить уважение к её личным границам. Попытка сказать: я прошу, а не требую.       На мгновенье прикрыв глаза, Септима испепелила окурок и требовательно коснулась бедра Антуана — обернувшись, друг воззрился на неё в неверии, но всё же помог подняться. Оправив платье, Септима ровно спросила:       — Что-то случилось, Рафаэль?       Он кивнул, зыркнул на Антуана. Тот скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять, что не сдвинется с места.       — Всё в порядке, дорогой, — Септима настойчиво сжала локоть друга. — Дай нам минутку.       Этим она заслужила ещё один возмущённо-недоверчивый взгляд, но осталась непреклонна. В конце концов, Антуан отступил.       — Я буду поблизости, — предупредил он обоих, после чего отошёл к кутившим за уличными столиками гостям.       Без него разом стало пусто. Септима спрятала волнение за вопросом:       — Так что произошло?       Прежде чем ответить, Рафаэль подошёл ближе и педантично сотворил вокруг них заглушку. Отрезанный куполом чар вечерний Монмартр сделался далёким, почти нереальным — как воспоминание о сне. Реальностью стала плотная магия, сгустившая между ними воздух.       — Рабастан использовал Вызов, — наконец ответил Рафаэль. Септима непроизвольно потёрла ладонь.       — Что он выбрал?       — Разговор.       — Он… простил тебя?       — Похоже на то.       Коротко кивнув, Септима потянулась мыслями к Рабастану Лестрейнджу, этому храброму, благородному юноше. Будь она сама на его месте — вряд ли бы смогла выбрать с чуть не сведшим её в могилу человеком разговор. Выбрать примирение.       Рафаэль поправил очки.       — Профессора Мальсибер прокляли.       — Что?! — опешила Септима. — С ней всё в порядке?       — Будет. Рабастан и её сын ищут, кто это сделал. Я помог с анализом.       — Это хорошо, — сказала Септима, пусть ему вряд ли требовалась её оценка.       Заложив руки за спину и сцепив в замок — Септима слышала, как тонко скрипнула кожа его перчаток, — Рафаэль помолчал, изучая её, словно не видел годы, а не пару недель.       — Поздравляю.       — С чем?.. Ах, — Септима смутилась: в свете новостей собственная победа показалась ей совсем незначительной. — Благодарю. Замечательный момент, в самом деле… — в волнении принялась она нести что-то бестолковое; поймав на этом, одёрнула себя и спросила: — Я могу обратиться к тебе за советом? Всё же ты преподавал в Хогвартсе год и можешь сказать…       — Откажись, — выпалил Рафаэль.       Септима в непонимании посмотрела на него.       — Почему?       — Согласись на Мальту.       — Почему?!       — Там ты будешь счастливее, — он отвёл взгляд. Септима, наоборот, не сводила с него глаз.       — Счастливее меня сделает месть отцу. О другом счастье я подумаю после.       — Не остановишься сейчас — всегда будешь кому-то что-то доказывать.       — Откуда ты знаешь?       Через дорогу от них, по ту сторону купола чар шумела вечеринка: играла музыка, гремел раскатами смех. Антуан болтал с посетителями, ни на миг не выпуская Септиму из поля зрения.       Она сама комкала в пальцах край рукава — и ждала.       Наконец Рафаэль заговорил: медленно, будто взвешивал каждое слово:       — В вещах матери и сестры я нашёл… всякое. Напоминание, как мало знаю о жизни, — он замялся и выдавил невпопад: — Той ночью на свадьбе Орсона Нотт мне сказал: живи, пока есть время.       Он замолчал, на сей раз — выжидательно. Словно она обязана была понять без лишних слов. Однако Септима не хотела опять рисковать, ввязавшись в игру домыслов.       — При чём здесь я?       — Ты знаешь.       — Скажи словами, Рафаэль.       — Боюсь.       — Знаешь ведь, что не сглазишь.       — Всё равно боюсь, — буркнул он на выдохе.       Сердце замерло.       — Я тоже боюсь, — чуть слышно призналась Септима.       — Что наврежу?       — Что промолчишь и уйдёшь.       Вспыхнув скулами, Рафаэль улыбнулся. Впервые за всё время знакомства Септима видела у него насколько искреннюю улыбку.       Сделав шаг, Септима взяла его за руку; она была, вопреки теплу вечера и перчаткам, очень холодна. От этого холода Септима почти вздрогнула, но смогла себя удержать: Рафаэль смотрел со страхом отторжения. Поэтому Септима подалась к нему, храбро опуская ледяную руку себе на талию.       Рафаэль заиндевел, теряясь.       — Только не говори опять, что боишься навредить, — подзудила Септима, переплетая с ним пальцы и медленно заводя его руку себе за спину.       Теперь они стояли почти вплотную. Хризолит на её шее утробно вибрировал.       Септима точно знала, чего хочет; чего хотела уже много недель (может, с той самой ночи на хогвартском озере? Уж точно — с утра в кафе на берегу Сены, с разговора о формулах и природе магии). Она хотела провести эксперимент: на практике узнать, каково это: целовать того, чьё касание способно разрушать материю. Опыт рискованный, конечно, ведь можно остаться без губ. Но без знания намного хуже.       Рафаэль впился взглядом в хризолит, словно жаждал ответа, разрешившего бы внутренний спор. Хмыкнул, посмотрел ей в лицо — и сжал пальцы Септимы за спиной, притягивая ещё ближе.       В «Кьяроскуро» кто-то с громким хлопком открыл шампанское, раздались свист и аплодисменты.       Септима и Рафаэль обернулись. Как оказалось, свистели не им, а Люсьену и Кики: те забрались на стол и засосали друг друга на радость всего зала.       Уткнувшись лбом в плечо Рафаэля, Септима тихо рассмеялась.       — Что? — нахохлился Рафаэль, явно приняв смех на свой счёт. Септима поспешила пояснить:       — Эти двое. У меня, знаешь ли, очень интересные друзья: мечтатели, живущие моментом.       — Пф. Мои друзья — гриффиндорцы, — последнее слово Рафаэль произнёс так, словно оно одно всё объясняло. Он сделал мелкий жест — остановил было себя, но всё-таки не удержался и погладил её по волосам.       Повернув голову, Септима нашла его взгляд.       — Я не брошу Антуана так рано. Но позже… — она позволила голосу мягко сойти на нет — прямиком в область не высказываемых вслух обещаний.       Рафаэль смущённо поправил очки. Улыбнувшись, Септима прошлась пальчиками по его груди напротив колотящегося сердца.       — У меня так и остался твой торт со свадьбы, — сообщила Септима непринуждённым тоном. — Кто-то наложил очень крепкие чары.       — Брайан, — отрапортовал Рафаэль, радостно хватаясь за привычное-понятное.       К удовольствию Септимы, разрывать касание он так не спешил.

***

      Будь его воля, он продержал бы её за руку весь оставшийся вечер — Септима видела по глазам. Но Рафаэля сдерживала врождённая британская чопорность, и всё, что он себе позволил, — за столом её компании сесть рядом.       Друзья Септимы встретили их ожидаемо: шутками. Они не относились серьёзно ни к чему. Только Антуан, улучив момент, пока остальные отвлеклись, шепнул Рафаэлю:       — Ещё раз обидишь Тимми — проверну с тобой и бутылкой такую магию, что обалдеешь.       Пусть говорил он весело, почти игриво, шуткой в его словах не пахло. Рафаэль нахмурился, но Антуан продолжал смотреть твёрдо. Пока они не поссорились, Септима вложила обоим в руки по бокалу и подняла собственный.       — Давайте лучше выпьем. За наши победы!       — Победы в играх, правил которых не знаем, — подхватил Антуан, обращаясь исключительно к подруге, поддевая её и одновременно как будто пытаясь о чём-то предупредить.       — Мы создаём правила, — подчеркнул Рафаэль.       Он правда в это верил.       Рядом с ним Септима тоже начинала верить.

***

      Они сбежали через пару часов: трансгрессировали к Септиме домой, но после всего выпитого слегка промахнулись.       Хлопок перемещения нарушил тишину, царившую в закрытом на ночь Люксембургском саду. На аллеях, днём запруженных гуляющими, было пусто. Сглотнув, Септима переступила с ноги на ногу, и гравий зашуршал под её туфлями.       — Я никогда не была здесь ночью, — шёпотом призналась она, озираясь. Фонари не включали, и только лунный свет окутывал вуалью мраморные статуи давно почивших королев. — Казалось бы, живу буквально за оградой, столько раз здесь гуляла днём… — Септима повела плечами. Шорох ветра в ветвях деревьев казался шёпотом призраков. Он вытрезвлял лучше всяких зелий. — Оказывается, ночью здесь жутко.       — Самое жуткое здесь — я.       Отвернувшись от статуй, Септима посмотрела на Рафаэля. В серебристом свете он сам походил на мраморное изваяние.       Сложив руки за спиной, как часто делал он сам, на сей раз Септима сознательно избрала неподвижность, но улыбнулась приглашающе. Рафаэль дал себе время на анализ. Когда он приблизился, мамин хризолит засиял, обдавая Септиму волнами жара и холода. Его вспышки ловили очки Рафаэля; подумав, он их снял. Вновь, как той грозовой ночью, обнажил глаза.       В них бушевала стихия.       Холодные руки в перчатках опустились на талию, настойчиво притянули — Септима позволила крепко сжать себя, продолжая бездействовать. Ей было любопытно, на что Рафаэль решится; что позволят ему воспитание и собственные страхи.       — Можно?       — Прошу.       Рафаэль прижался к её губам быстрым поцелуем. Отстранившись, обшарил лицо Септимы взволнованным взглядом и, убедившись в чём-то, зыркнул на светящийся хризолит.       — Твой щит — Тёмная магия. Тонкий слой по всему телу.       — Не говори, что только сейчас понял.       — Догадывался.       Септима провела большим пальцем по губам, стирая остатки помады, а вместе с ними — ощущение покалывания на коже. Кололась его магия — разрушение, вечно рвущееся наружу. Оттого — его перчатки, очки, дистанция, жёсткий контроль над словами. Оттого же — жадный взгляд на её амулет, полный оценки и ожидания, почти надежды.       — Что ж, результат эксперимента позволяет прийти к заключению: от твоего прикосновения я не сгнию. По крайней мере от настолько короткого.       — Хочешь продлить? — хрипло уточнил Рафаэль. Септима кивнула.       — Мне любопытно.       — А говорила, что не из «таких» учёных.       — Я вообще часто вру, дорогой. Уж точно — вслух.       Он хмыкнул, словно соглашался, и потянулся за поцелуем: чуть более долгим, но всё таким же неумелым и колким. На ум против воли лезло сравнение с ежом.       Рафаэль резко отступил и насупился, тем самым подтвердив ещё одну догадку Септимы.       — Ты говорил, твоя мама была сильным менталистом-эмпатом. Насколько я поняла, часть твоих проклятий работает как раз через взаимодействие на разум реципиента словами и взглядом. Это и есть результат опыта твоего отца, — Септима нарочно использовала его собственную терминологию: старалась остаться на стороне анализа, не позволить свернуть в область чувств. Рафаэль дёрнул щекой, но не перебил, и Септима спросила: — Но тебе от матери передалась ещё и способность к чтению эмоций людей, не так ли?       Он промолчал.       — Иногда, я заметила, ты ловишь мои настроения, — продолжила Септима развивать свою мысль. — Однако чувства других ты даже не пытаешься улавливать. Почему?       — Любопытство кошку сгубило, — бросил Рафаэль по-английски. На родном языке, а не на французском с ужасным акцентом, он звучал ещё резче, фатальней.       — Почему? — повторила Септима, игнорируя похолодевший амулет. Логическая цепочка захватила её, подогревая воображение. — Это же такой ценный инструмент!       Рафаэль раздражённо цыкнул.       — Не инструмент. Легилименция — инструмент, а эмпатия — болото. Привыкнешь ловить чужие чувства — увязнешь в них и не выберешься, — он запнулся и поморщился, уставился себе под ноги. — Эмпатический шок убил мою сестру, когда наша мать умирала.       Септима прерывисто вздохнула.       — Пожалуйста, прости, — Рафаэль мотнул головой, и Септима осторожно обняла его. — Я увлеклась. Я всегда увлекаюсь, когда вижу способ повысить эффективности мести.       — Ты уже отомстила.       — Ещё нет. Даже если приму должность… — это самое «если» вырвалось непроизвольно, но так искренне, что Септима зарделась. — Я не успокоюсь, пока не разрушу всю жизнь отца.       Она скорее почувствовала, чем услышала, как Рафаэль усмехнулся. Обняв в ответ, он прошептал ей на ухо:       — Составим друг другу компанию?       — В разрушении жизней тиранов-отцов? — Септима нашла его взгляд, горевший лукавством и не оформившимся ещё до конца желанием.       — В числе прочего, — ответил Рафаэль и поцеловал её.       На сей раз Септима перехватила инициативу, демонстрируя, как надо — и, стоит признать, схватывал он на лету. Застонав в поцелуй, она обвила руками его шею. Рафаэль крепко стиснул её талию, так очаровательно по-джентльменски не спеша — или не решаясь — опускать руки ниже.       Оторваться от него Септиму смогла заставить лишь глухая боль, нараставшая в местах, где его кожа касалась её кожи. Рафаэль с досадой на себя поморщился.       — Больно?       — Немного, — пока Рафаэль чего-нибудь не надумал, Септима схватила его за рубашку, удерживая рядом. — С этим нужно разобраться. Амулету наверняка можно подредактировать настройки.       — Знаешь как? — выдохнул Рафаэль, раскрасневшийся, голодный.       — Примерно представляю, — Септима на миг поймала его губы. — Но нужно время, расчёты…       Отрывисто кивнув, Рафаэль утянул её к выходу из парка.

***

      Остаток ночи они просидели в её спальне над формулами, лишь с зарёй сомкнув глаза.       Когда Септима вновь их открыла, солнце уже высоко поднялось над соседними крышами. В голове было непривычно легко и пусто. Перевернувшись на другой бок, Септима подложила ладонь под щёку, рассматривая тихо сопящего на соседней подушке Рафаэля. Спать он улёгся в одежде, поверх одеяла — но рядом с ней. Всё ещё боялся навредить — но не смог заставить себя вернуться к дистанции. Или не хотел себя заставлять.       Аккуратно убрав с его лица выбившуюся из хвоста белёсую прядку, Септима призналась себе: и она не желала дистанции. Впервые начинала верить, что нашла человека, с которым сможет быть во всей полноте этого определения.       Выбираться из постели не хотелось, но Септима заставила себя. Присев к туалетному столику, она достала стопку чистых пергаментов и написала два письма: первое — профессору Дамблдору, со временным отказом от должности; второе — магистру де Борегару, с согласием на командировку.       Когда она поставила подпись, на плечи легли холодные руки в перчатках.       — Я отправляюсь с тобой на Мальту, — хрипло объявил Рафаэль вместо «доброе утро». Запрокинув голову, Септима улыбнулась его непривычной взъерошенности и сонному виду.       — Держи любовников близко, а инструменты мести — ещё ближе? — Рафаэль ухмыльнулся шутке, и Септима притворно-капризно сообщила: — Тебе придётся научиться варить кофе.       — А тебе придётся завести сундук со сладостями.       — Договорились!       — Договорились, — он наклонился, она потянулась к нему. Поцелуй вышел неудобным, но чувственным.       — Мы делаем успехи, — поделилась наблюдением Септима. — Ты — в технике, я — в выдержке.       Они переглянулись и от души рассмеялись, а после спустились на кухню: варить кофе и доедать свадебный торт, заботливо сохранённый чарами.       Неделей позже они вместе воспользовались международным порталом, оставляя позади уютную квартиру в доме на углу Люксембургского сада.