На углу Люксембургского сада

      Расставание вышло странным, скомканным.       Тот громовой раскат жёстко осадил их обоих, заставляя осознать, где они и что творят.       Септима немедленно убрала руки. Рафаэль отстранился и посадил на нос очки. Септима повторила, что хочет домой. Рафаэль пробурчал что-то невнятное и позволил ей уйти.

***

      Её квартира пахла рататуем. Кухонный стол ещё нёс следы ужина: грязные тарелки и приборы, бутылку с остатками вина, пустые бокалы. На шкафу между баночек с макаронами и рисом была припрятана коробка с большим куском свадебного торта.       Перелив в бокал остатки вина, Септима села за стол и спрятала лицо в ладонях.       Она не хотела говорить о том, что случилось, даже с собой. Поэтому заставила себя занять руки бокалом и допить вино: испанское, любимое, оно казалось пресным, — а после отправиться спать.

***

      К сожалению, утром легче не стало. Септима проворочалась полночи и от этого жутко не выспалась. Что хуже, день был понедельником, и её ждала работа.       Обычно Септима летела в Лувр, словно на крыльях, — в то же утро собиралась, как на каторгу. Она как раз заканчивала одеваться, когда зазвонил дверной колокольчик.       Сердце пропустило удар, а следом радостно заколотилось. Поправив волосы и оценив в зеркале свой вид: выглядела она объективно лучше, чем когда выбежала встречать Рафаэля накануне, — Септима улыбнулась себе и поспешила вниз. У входа она затормозила, набрала полную грудь воздуха — и распахнула дверь.       Вот только на пороге стоял вовсе не Рафаэль.       — Морис? — Септима застыла, всё ещё сжимая дверную ручку. Улыбка сползла с её лица, уступая место вежливому недоумению. — Что ты здесь делаешь?       — Мне стоило бы ответить, что просто проходил мимо… но это было бы неправдой, — он извлёк из воздуха букет алых роз. — Я хотел тебя увидеть, Септима. Я очень скучаю.       Из вежливости приняв протянутый букет, Септима тут же об этом пожалела: Морис заметно воодушевился и сделал полшага к ней.       — Выглядишь восхитительно.       — Я только проснулась.       — Только проснувшись, ты выглядишь иначе, — тёплый голос Мориса ещё больше смягчила забота. — Позволь угадать: вновь увязла по уши в работе?       — Разумеется, — кивнула Септима, не двигаясь с порога.       Заметив, что она не торопится впускать его в квартиру, Морис печально вздохнул.       — Ты совсем не рада меня видеть?       — Прости, но не когда ты отвлекаешь меня от важного дела.       — Тогда буду краток. В прошедшие дни я много думал о нас, почему ты решила всё закончить. Мне кажется, я осознал, — Морис сделал паузу, прежде чем выпалить: — Желая разделить с тобой каждую минуту, я невольно вторгся на твою территорию глубже, чем тебе было комфортно. Клянусь цепями Огмия, я не хотел этого! Я уважаю твою работу и признаю, что эгоистично с моей стороны было требовать твоего нераздельного внимания!       Что-то в его словах насторожило Септиму. Давая себе время обдумать, она притворилась, что нюхает цветы.       Морис воспринял её молчание за колебание. Шагнув ещё чуть ближе, он проникновенно сказал:       — Я не прошу тебя вернуться прямо сейчас. Просто дай мне шанс доказать, что я понял свои ошибки.       «Ах бедный, бедный Морис!.. Ты так и не понял, что сам был ошибкой с моей стороны», — подумала Септима с искренней жалостью. Оттягивать неизбежное было жестоко, поэтому она сказала:       — Это трогательно, Морис. Однако я вовсе не планирую возвращаться.       Все надежды и мечтания, ещё миг назад горевшие в глазах Мориса, в одночасье погасли. На миловидное лицо наползла туча обиды и ревности.       — Неужто Антуан прав? У тебя уже появился новый интерес?       Септима прищурилась: вот что её насторожило! «Осознание» Мориса было слишком для него… осознанным.       — Ты говорил с Антуаном?       — Обратился к нему за советом, — Морис вздёрнул подбородок в попытке придать своему виду уверенности. — Не уходи от ответа. У тебя кто-то появился? Только не говори, что этот британец!..       — Убирайся! — рявкнула Септима и, всучив обратно цветы, захлопнула дверь перед носом Мориса.       Он ещё долго барабанил в дверь, но Септима так и не открыла.

***

      Следующие дни прошли как в тумане. Септима исправно появлялась в Лувре, но скорее присутствовала, чем работала. Впервые за годы она не видела красоту идеального баланса чисел, и формулы рассыпались у неё под пером.       Рафаэль так и не объявился. Септима не хотела первая его искать.       Но неужто он считает, что произошедшее между ними — нормально и не требует разговора?! Вспоминая его взгляд — тот самый взгляд без очков, от которого мороз по коже, — Септима кусала губы и тянулась к сигаретам.       — Ты много куришь, — заметил Антуан при встрече. — Я не видел у тебя целой пачки с тех пор как…       — У меня выдалась плохая неделя.       Разговор происходил за чашкой кофе в гостиной её квартиры. Растянувшись во весь рост на софе, Септима пускала дым в потолок. Пристроившийся на подлокотнике кресла Антуан наблюдал за ней глазами мудреца, познавшего все мирские суеты.       — Я слышал, ты опять отвергла Мориса, — походя заметил он, воруя из лежавшей на чайном столике пачки сразу три сигареты. Антуан всегда курил так много, что это впору было считать частью диеты, — а вот Септиму бил по рукам, отучая от табака. Теперь, пока она совсем расклеилась, тактично молчал, но стоит ей прийти в себя хоть чуть-чуть — дружеской «заботы» не избежать.       К слову о ней.       — Слышал — от самого Мориса?       — Да, — признал Антуан, даже не моргнув. Септима приподнялась на локтях.       — Предатель!       — Вот попрошу! Я искренне пытался дать ему дельный совет. Вы ведь так хорошо смотрелись вместе!.. — Антуан сокрушённо вздохнул и развёл руками. — Не моя вина, что красавчик Морис не способен запомнить пошаговую инструкцию действий.       — Прямо-таки пошаговую? — уточнила Септима со скепсисом.       — Угу.       — И розы в ней тоже были?       — Любовь моя, ну я-то знаю, что тебе нравятся белые ирисы!       Септима в неверии уставилась на него. Не мог же он настолько нагло?..       Впрочем, о чём это она? Конечно мог.       — Да ты ведь нарочно его саботировал!       — И скажи мне за это «спасибо»! Когда пришёл ко мне за советом, по Морису было понятно: он совершенно искренне считает ваше расставание обычной размолвкой. Я же, увы, несколько больше осведомлён о потаённых желаниях твоего тёмного сердца… и что Морису в нём больше места нет.       — И ты благородно наплёл ему чуши, которая разозлит меня с высочайшей вероятностью?       Антуан утвердительно промычал, поджигая сигарету от палочки.       — Тебе Морис всё равно больше не нужен, а я не прочь его подобрать. Представляешь, после ссоры с тобой он опять явился в «Кьяроскуро»: прямо как был, расстроенный, с букетом роз. Так убивался, бедняга… Не вынеся его печального вида, я предложил поднять ему настроение. Он не поверил, что смогу. Я налил ему его любимого шабли и сделал массаж. Так, слово за слово… Мы договорились сходить вместе в оперу.       Проморгавшись, Септима от души рассмеялась.       — Ну ты и хитрый лис!       — Обвинила лиса́ в лисости! — Антуан притворно обиделся и за «оскорбление» забрал у неё остаток пачки. Септима так смеялась, что даже не стала протестовать. — Теперь расскажешь, что тебя мучает? Или кто?       — Ох-х, — вновь откинувшись на подушки, Септима прикрыла веки и помассировала зудящие глаза. — Давай не будем об этом.       — Твоя печаль как-то связана с тем, что моя мансарда лишилась обитателя?       Септима невольно вскинулась и тут же укорила себя за эту реакцию: Антуан наблюдал. Покачав головой, он серьёзно произнёс:       — Тимми, это всего лишь мужчина. В твоей жизни были и будут другие.       — Конечно, — механически согласилась она, про себя отмечая: пусть Рафаэль прожил под его крышей два месяца, Антуан так его и не понял.       В Рафаэле не было ничего «всего лишь».       Тем, что покинул мансарду над «Кьяроскуро», он ясно давал понять: в случайных встречах с Септимой он более не нуждается.

***

      Разговор с лучшим другом прояснил ещё одну важную деталь: Септима не может продолжать страдать об утраченном не свершившемся чём-то без урона для собственного имиджа. Его Септима выстраивала тщательно, годами. Со школы твердила, что не прогнётся под волю отца: не выйдет замуж и не родит детей. Её друзья-бунтари горячо приветствовали это решение и каждый раз восторгались хладнокровию, с которым Септима бросала очередного Мориса.       Позволить миру узнать, как её ранила ситуация с Рафаэлем, Септима не могла.       Поэтому она заставила себя вернуться к работе, к обычной жизни, к друзьям. Они были ей рады; на традиционной пятничной встрече обшутили, конечно, «бегство» лорда Привидения из когтей так удачно его использовавшей Септимы, но очень быстро переключились на Антуана с его любовными схемами. Жюли выпрашивала позволение написать на их основе роман. Филипп рассказывал, что разузнал про выставленную на продажу ферму гиппогрифов в окрестностях Шамони. Кики ушла в абсентно-творческий запой, что дало Люсьену возможность вернуться к компании.       — Друзья мои, любовь — это игра, в которой никому не объясняют правил, — твердил он, ища смысл жизни на дне бокала с шампанским. — Среди нас есть те немногие избранные, кто обладает на них чутьём…       — Я, например, — перебил Антуан, обнимая его за плечи. По мере того, как на Париж опускались сумерки, «Кьяроскуро» планомерно наполнялся; бегая от гостя к гостю, Антуан по возможности часто притормаживал у столика друзей.       — Ты и Тимми, — Люсьен устроил голову у него на руке, через стол глядя на Септиму. — Молю, откройте секрет!       — Никогда не влюбляйся, — в голос сказали они и обменялись улыбками.       — Однажды эти двое поженятся просто ради удобства, — заметил Филипп Жюли, и она воскликнула:       — Это будет прекрасно!       Засмеявшись, Антуан сказал Септиме:       — Любовь моя, ты слышала: у нашего союза есть сторонники! И знаешь, я с удовольствием сделаю тебе предложение, если ты согласишься позволять нам любовников.       — Сколько угодно, дорогой, — откликнулась она, делая глоток вина.       — Тогда что насчёт нашего милого Люсьена? — Антуан крепче обнял друга. — Он бесполезный, зато красивый — прямо как ты любишь.       — Я не бесполезный! — запротестовал Люсьен, вырываясь из объятий. Отпустив его и разогнувшись, Антуан разгладил свой белоснежный фартук.       — Ты хорош только в том, чтобы очаровывать дам бальзаковского возраста.       — Постбальзаковского, — уточнил Филипп, и Люсьен огрызнулся:       — Если бы ты был из бедной семьи, тоже бы крутился, как можешь!       — Филипп просто завидует, — заверил Антуан. — Если бы он был таким красавцем…       Оба друга в единодушном порыве окатили его потоком брани. Пожав плечами, Антуан упорхнул к пёстрой компании актёров из маленького театра на соседней улице.       Вздохнув, Септима допила вино и начала было подниматься, надеясь скрыться за барной стойкой, но вопрос Люсьена её остановил:       — Так всё же, Тимми, как мне быть? Вот я влюбился в Кики — а она бросила меня ради своего арт-покровителя…       — Постой! — вмешалась Жюли. — На прошлой неделе Кики сказала, что это ты бросил её ради мамзель с банковским счётом!       — Что?! Это она раньше переспала с!..       Пока они разбирались, Септима сбежала за барную стойку. Там её встретил Антуан; легко опёршись на лакированную столешницу, он иронично уточнил:       — Ну и? Как мы с тобой не влюбляемся, душа моя?       — Подменяя понятия и не признаваясь себе в очевидном, — ответила Септима.       Антуан наполнил её бокал и поднял собственный.       — Играть — так до конца. Не зная правил и отрицая проигрыш.       — Отрицая саму игру.       Они чокнулись и занялись делом.

***

      Со временем Септиме полегчало.       Начался август, в первый же свой день захлестнувший Париж волной удушливой жары. После дождей температура припала, но к середине месяца вновь вскарабкалась к тридцати градусам и даже перевалила за них.       В те дни все окна магического подразделения Лувра были надёжно закрыты, в помещениях прохлада поддерживалась сложными чарами: многие экспонаты были слишком чувствительны к перепадам температур. В коридорах велись оживлённые споры, не наложить ли схожие чары на магловскую часть музея — магистр де Борегар намучился напоминать всем про международный Статут о секретности.       Каждый раз, когда натыкался на Септиму в коридоре, директор спрашивал:       — Вы обдумали моё предложение?       — Я думаю, — заверяла она.       Она не врала: правда много думала о командировке на Мальту в те дни. Август близился к середине, а директор Дамблдор так и не вышел на связь. Возможно, Септима всё-таки ошиблась в расчётах и должность в Хогвартсе не будет предложена ей. В таком случае отказываться от командировки будет глупо: это уникальная возможность внести вклад в науку и пополнить собственную копилку знаний. Кроме того, физическая удалённость от Парижа и сложная увлекательная работа могли помочь ей забыть о том, о ком она старательно запрещала себе думать.       В какой-то момент Септима провела в уме ментальную черту: двадцать первое августа. В этот день пять лет назад был открыт «Кьяроскуро», и по случаю первого маленького юбилея Антуан собрался закатить вечеринку. Он даже сделал себе подарок: нанял официантов, чтобы самому хорошенько отпраздновать с друзьями.       В этот замечательный день Септима пообещала подарить себе ясность.       Принятие решения, как всегда, придало ей уверенности в себе, и Септима нырнула в работу. К середине августа она закончила все текущие проекты. Только багдадская формула не давалась.       — Я знаю, в чём проблема, — сказала она де Борегару во время очередной случайной встречи в коридоре: пока он не спросил про Мальту, ловко перевела тему.       Впрочем, очень быстро отвлекающий манёвр перерос в оживлённый разговор. Де Борегар был рад говорить о науке, и Септима, не успев поймать себя за язык, подробно объяснила ситуацию с энергетическим трансфером. Под конец она призналась:       — У меня нет решения.       Они стояли у окна (за ним над плитами внутреннего дворика висело знойное марево) и вели разговор вполголоса, стараясь не привлекать внимание проходивших мимо сотрудников — хотя бы к произносимым словам. Не привлекать внимания вообще Септима в элегантном лазурном платье с узором созвездий попросту не могла.       — Если всё так, как вы говорите, и формула в самом деле описывает работу с потусторонней энергией… — де Борегар побарабанил пальцами по подоконнику. — Мне придётся закрыть проект.       Анализируя ситуацию после, Септима пришла к выводу, что именно этого и стоило ожидать. Но в тот момент его слова застигли её врасплох.       — Как так, директор?!       — Политика Министерства, — звучно отрезал де Борегар на случай, если кто-то из проходивших мимо коллег их всё-таки слушал. После он наклонился к Септиме: — Что лично для меня важнее, подобные исследования опасны. Их нельзя проводить без специалиста по работе с потусторонним, однако ни в Лувре, ни в сотрудничающих с нами музеях подобных специалистов нет, — он сделал паузу. — Это шкатулка Пандоры, магистр Вектор. Вы должны понимать.       Под требовательным взглядом директора Септима согласилась.       Она понимала, правда. Но не могла принять.       Вернулась к своему столу она с пустотой в душе и несколько минут просидела, не двигаясь, над черновиками. Делившие с ней кабинет Флорантель и Шатле, вздыхавшие над журналом далеко не научного содержания, удивлённо переглянулись.       — С тобой всё хорошо? — спросил Флорантель.       Мимолётно впившись ногтями в ладони, Септима улыбнулась и солгала:       — Разумеется!       Мужчины поверили и вернулись к журналу. Септима же заставила себя педантично собрать все материалы по багдадской формуле в отдельную папку. Закончив, отодвинула её на край стола — но отправлять внутренней почтой в архив не торопилась.       Де Борегар не одобрит работу над формулой — и, как следствие, восстановление того алхимического прибора, — без привлечения специалиста по работе с потусторонним. Ни в Лувре, ни в сотрудничающих музеях таких специалистов нет… Но ведь Септиме точно известно имя одного из них.       Что если она напишет этому Нотту? Не может же быть много Ноттов в магической Британии, найдёт же она того самого?.. Напишет и скажет: я знаю вашего беглого протеже, могу рассказать, где он и чем занят, — а вы ответьте мне, прошу: какие числа колеблются за Гранью? Есть ли Там секунды?..       От того, что всерьёз рассматривает такой вариант, ей стало тошно.       Друзья часто говорили: это мстительное сердце не даёт ей покоя.       «Не мстительное, — подумала Септима. — Раненое».       Хотела бы она научиться прощать и отпускать.

***

      Следующим утром придя на работу, Септима не нашла собранной накануне папки на своём столе. Багдадская формула исчезла из её жизни, оставив воспоминания о проведённом вместе времени.       Они были приправлены горечью незавершённости.

***

      После полудня того же дня в её кабинет постучали.       Септима сидела за своим столом: правила вычисления Флорантеля. Он сам мялся рядом с видом нерадивого школьника. Шатле бросил валять дурака и дописывал статью; он уже попросил Септиму позже её вычитать. Септима была только рада: нужно же ей было создавать видимость работы, чтобы избежать разговора о Мальте с де Борегаром!       Стучавшим оказался именно директор.       — Магистр Вектор, вы не заняты? — он не проявил заинтересованности в ответе и сразу переступил порог. — Сегодня мы принимаем важного гостя, и я бы хотел, чтобы вы присоединились к нам за обедом.       Это не было чем-то из ряда вон: Лувр часто принимал учёных со всего света, министерских представителей и меценатов, спонсировавших музей. Септима, восходящая звезда в области нумерологии, была одной из тех, с кем гости желали поговорить: установить контакт, обсудить проекты, договориться о сотрудничестве. Подобные контакты были на руку Лувру, и директор де Борегар использовал своих звёзд, не стесняясь.       Септима знала, что от неё требуется. Сделав последнюю правку и отдав пергамент Флорантелю, она поднялась из-за стола, расправляя платье.       — Я в вашем распоряжении, директор.       Де Борегар поманил её, и Септима вышла вслед за ним из кабинета, привычно гадая: кого ей предстоит очаровывать на этот раз? Хоть бы не толстосумов! Их она не любила даже больше бюрократов: за сальные взгляды, за «тонкие» намёки…       В коридоре стоял Альбус Дамблдор.       — Профессор Дамблдор! — воскликнула Септима, приятно застигнутая врасплох.       — Здравствуйте, Септима, — директор Хогвартса сердечно ей улыбнулся и продолжил (внезапно!) на недурном французском: — Простите великодушно, что оторвал вас от дел. Я хотел только справиться о вас, а Пьер…       — Дал вам возможность справиться о магистре Вектор у неё самой, — де Борегар захлопнул дверь, пресекая любопытство Шатле и Флорантеля. Септима дипломатично заверила:       — Если бы я знала, что вы в Париже, профессор, я бы сама вам написала. Комментарии по новому черновику статьи, который вы мне прислали…       За обедом обсуждали исключительно науку. Говорили преимущественно Септима и Дамблдор — де Борегар больше слушал и следил, чтобы официанты не пользовались увлечённостью учёных беседой и не обходили их столик вниманием. У директора Лувра позже явно была ещё одна встреча: он постоянно смотрел на часы и просидел только до тех пор, как заказали десерт, после чего откланялся.       — Обычно директор подстраивает своё расписание под визит гостя вашего калибра. Если знает о нём заранее, разумеется, — прокомментировала Септима самым наивным тоном. Дамблдор ещё более невинно развёл руками:       — Каюсь! Я явился в Лувр без предупреждения: прибыл в Париж поболтать с моим добрым другом Фламелем и решил, раз уж здесь, заглянуть в музей, — он улыбнулся и с аппетитом принялся за мороженое. Не прикоснувшись к собственному, Септима воскликнула:       — Вот как! И как поживает мсье Фламель?       — Скучает. Нынче, говорит, в науке его ничего не удивляет, а в жизни… — Дамблдор вздохнул. — Что осталось от жизни после шести сотен лет в сим бренном мире?       Септима отзеркалила его вздох.       — Печально… А ведь только вчера у меня на столе было кое-что, способное его развлечь.       — Было?       — Было, — она мимолётно закатила глаза. — Политика Министерства.       — Вас она не устраивает?       — Гнетёт скорее. Я — теоретик, и всё, что я делаю — в голове или на бумаге. Я не создаю артефакты, не разрабатываю… — она хотела сказать «шкатулки Пандоры», но вовремя себя одёрнула, — ничего материального. Меня тяготят не доведённые до конца логические цепочки и недоказанные гипотезы.       Дамблдор поправил сползшие на кончик носа очки-половинки.       — Так вы любопытны, Септима?       — Очень, — призналась она. — Я искренне считаю, что без решения сложных задач мозг атрофируется. И нет, я говорю не только о нумерологии: я говорю о трансфигурации, чарах, артефакторике — практике магии в целом; я говорю о межличностных отношениях; о траекториях жизненных путей. Если плыть по течению, не думая, река жизни вынесет куда-то, конечно… но жизнь ли это? Или банальное существование?       — Это сложный вопрос. Подобные и меня беспокоят как директора школы, — сообщил Дамблдор и замолчал.       Поумерив пыл, Септима осторожно сказала:       — Пожалуй, неподходящую я выбрала тему для лёгкой застольной беседы.       — Ах, что вы, никаких проблем, — откликнулся Дамблдор и вновь замолчал, сосредоточив всё своё внимание на мороженом.       Это был тупик. Всё ещё ждавшая предложения (надежда вспыхнула в ней в тот самый миг, как она увидела директора Хогвартса в Лувре!) Септима замялась, стараясь по лицу прочитать его мотивацию. Однако Дамблдор был крепким орешком, и Септиме не оставалось ничего иного, кроме как гадать и на догадках строить линию собственного поведения.       Он в самом деле оказался в Лувре случайно и совсем ничего от неё не хочет?       Он оказался здесь не совсем случайно и хочет говорить о статье, о науке?       Он прибыл в Париж ради того, чтобы предложить Септиме должность отца, однако не собирается заводить разговор так сразу, без танцев вокруг да около?..       Септима вдохнула, выдохнула — и перешла атаку:       — Раз и вас как директора беспокоит атрофия мозга: у ваших подопечных, смею предположить? — я отказываюсь понимать, как вы можете держать в преподавательском составе вверенной вам школы кого-то вроде моего отца.       Дамблдор улыбнулся в бороду.       — Ба! Я предполагал, что вы сыграете тоньше.       — Я не собиралась играть, — возразила Септима. — Я догадываюсь, что могли рассказать вам коллеги после моего визита в Хогвартс. Ранимая особа, которую так задевает отношение отца, что она разрыдалась… — она неуютно повела плечами, но тут же расправила их. — Отношение отца меня в самом деле задевает — но это исключительно моё дело, и мне не стоило давать волю эмоциям при профессорах Хогвартса. Простите меня за это, директор. При этом я продолжу считать, что моего отца нельзя подпускать на лье к воспитанию детей. Я — тому живое подтверждение.       Пригладив бороду, Дамблдор отвлечённо заметил:       — Вы чем-то напоминаете мне Мору Мальсибер.       — У магистра Мальсибер хорошие статьи об артефактах защитной направленности.       — И много идей, касающихся оптимизации учебного процесса в Хогвартсе.       — В самом деле?       Дамблдор кивнул. Септима притворилась вежливо удивлённой.       Той ночью на берегу хогвартского озера Рафаэль говорил ей о том, что если от равновесия отнять шестёрку — получится три.       Шестёркой был её, Септимы, отец: профессор Секст Вектор. Тройкой — она сама, Рафаэль и профессор Мальсибер. Эти двое хотели устроить в Хогвартсе маленькую революцию — исключительно в образовательной сфере. Септиме было несложно пообещать к ним примкнуть, чтобы достичь собственной цели.       — Скажите, Септима… Вы когда-нибудь рассматривали карьеру в преподавании?

***

            Дорогой Рафаэль,       Спешу поделиться новостью! Сегодня в Лувре наконец-то появился профессор Дамблдор. Мы с ним имели интересную беседу, по итогам которой он предложил мне место отца. Для приличия я попросила неделю на обдумывание, но…       Это в самом деле происходит!       В среду в «Кьяроскуро» большая вечеринка — празднование в том числе и моей победы. Без тебя я бы не достигла её так скоро.

Спасибо за всё,

Септима

***

      Ответ пришёл в форме бутылки темпранильо. К ней была прикреплена записка:       «За достижение целей».

***

      Цель всей её сознательной жизни была почти достигнута, в самом деле… Вот только триумф ощущался неполным.       «Раньше, — думала Септима, лёжа той ночью в кровати без сна, — этот момент бы ощущался преддверием безоговорочной победы. Позиция отца — моя, осталось только руку протянуть. В Лувре меня ценят достаточно, чтобы принять обратно, стоит мне вернуться. Если я решу вернуться. А если нет — найду другие варианты. Мне все пути открыты, а у отца их не осталось. Это ли не победа?»       До недавнего времени — да, это была она. Пока в игру не вступила банальная человеческая жадность.       Септима привыкла к тому, что нравится мужчинам раньше, чем они узнают её личность: с её внешностью и лёгкостью в повседневном общении глупо ожидать иного. Мужчины видели в ней исключительно красивую женщину, не учёного; те же, кто ценил её интеллект, не привлекали её как мужчины. Так что она всегда выбирала самых красивых и лёгких (пустых) любовников, с которыми шанса на углубление отношений не существовало, — и этим мстила. Кому и за что? Наверное, как всегда отцу: за его о ней представления.       Септима привыкла к мысли, что состарится одна.       А затем в её жизнь вторгся Рафаэль Гринграсс.       Их знакомство началось с профессионального взаимодействия — и интеллектуального флирта. Затем выяснилось, что у них схожие цели: отомстить отцам; что им обоим интересна магия. После Рафаэль пришёл к ней за (поддержкой) помощью: позволил проявиться мягкой, сочувствующей Септиме, обычно глубоко запрятанной под слоями брони, — однако не переключился на восприятие её исключительно таковой. Он стимулировал Септиму интеллектуально и эмоционально. Он не пытался за ней ухаживать, но проявлял внимание. Он держал её в приятном напряжении — но не делал этого специально: просто был собой.       Он жил, не притворяясь. Септима тоже так хотела.       А ещё желала она… партнёрства — с тем, кто способен видеть в ней и женщину, и учёного. Думала, что Рафаэль на это способен. А он…       Не задержал её тогда, после грома.       Получил от неё всё, что хотел.       В ней более не нуждался.       А может… боялся?..       — Это я боюсь, — тихо призналась Септима пустоте своей спальни.       Пустота ответила ей далёким тиканьем часов.