на границе наших тел

Пальцы запоминают тепло кожи чужого тела, утонувшего в пучине снов. Аккуратно, вдоль синевы вен, вниз к локтевому суставу, очерчивая, слабо задевая ногтями шероховатость кожи, и — к ладони, что раскрыта, будто готова принять. Сатору глазами собирает россыпь родинок и шрамов, что напоминанием служили их хозяину о пережитом. Смотрящему прошлое спящего полностью не известно, а если начать предполагать, то ничего толкового не выйдет. На этих улицах размышлений туман столь плотный, что его не пробить ни одним лучом света. Вопросов — неисчислимое количество, и все останутся без ответа. Останутся беззвучными, немыми, бесследно возникшими и такими же исчезнувшими. Он недостаточно близок, недостаточно важен, недостаточно нужен, чтобы его подпускать. Всё в нём для другого — недостаточно. Остается только лежать рядом и поглощать тихое мгновение, запоминая ускользающее ощущение того, как искрит воздух на границе тел и дыхание сотрясает пространство. Такое больше не повторится. Ни в грезах, ни во снах, ни наяву — тем более. Один из них, когда очнется, разрушит выстроенный хрупкий мир нежности и тлеющей любви, как карточный домик, — одним лишь дуновением от пробуждения. Картинка из пазлов, с деталями одинакового рисунка, наконец-то, собралась, и в момент наступающего утра будет перевернута. Да так неудачно, что все части перепутаются, затеряются и друг к другу больше никогда не подойдут. Приземляясь головой на подушку, еле ощутимо, чтобы другого не пробудить, Сатору ладонь перед глазами поднял и между пальцев перебрал касание, что легким теплом ещё ощущалось. Иллюзия растворится, как только сомкнутся веки. И на рассвете следы чужого присутствия исчезнут, будто никого рядом и не было. Гето бесшумно поднимется, соберет вещи и выйдет — без каких-либо объяснений. И что там ночью было? Совсем неважно. — Мне кажется, или.. — Прищурив глаза, Нанами замедлил шаг. — Что? — Сугуру идет, вон, видишь? — Кивнул головой куда-то впёред. — Он не один. Сатору увидел идущие силуэты и замедлился, моментально прикидывая, какой разговор сейчас завяжется, прозвучит и забудется. С каждым шагом навстречу Гето и Юки в груди становилось теснее. Там расцветали белые гвоздики, от которых он задохнется в приступе кашля. Прямо сейчас бы развернутся и уйти в другом направлении — умирать на руках Нанами, неплохо, но не под прицелом карих глаз, что и так на колени рухнуть каждый раз заставляют. — Привет, — Кенто махнул ладонью, на что в ответ от Сугуру получил молчаливый кивок. Поздно метаться. Сатору уже на коленях и голова его под лезвием гильотины. — Привет, — Цукумо поприветствовала яркой улыбкой и тут же обняла Годжо за плечи. — Как дела? Сатору, давно тебя не видела. — Да.., отлично, вы как? Диалог пустышка. Формальность и безысходность в одном флаконе, и Сатору мечтает, чтоб пахло не застойными водами, а мурашками вдоль позвоночника, жаром на задней части собственной шеи, искусанными губами и капиллярной россыпью, что в созвездия вьется по всему телу. По телу, что когда-то было рядом, погруженному в грезы несбыточных мечт и невиданному миру спокойствие. Сугуру смотрит поникшим взглядом, куда-то на дно саторовских глаз. И в ответ Годжо смотрит так же — куда-то в душу. — Гуляем, — Гето слова бросил в порыв ветра, будто намеренно, чтобы они унеслись куда подальше, не оставляя на губах никакого следа. И не понятно, что говорить дальше. Воды в рот набрали, соленой, которую прогладить невозможно, а сплюнуть — некультурно. — Ладно, мы пойдем. Рады были повидаться, — Кенто мягко ладонью обхватил Годжо за плечо. — Да, мы тоже! — Голос женский донесся уже в удаляющиеся спины. Взгляд её стрелял пламенем в глаза Сугуру, требуя объяснений. Между ними много вопросов, но на них привычное отсутствие ответов. Он ничего ей не скажет. Сатору и Юки — с одного поля ягоды. Для него – недостаточно вкусные. — Ответь на вопрос, — Прикладывая пластиковую карту к терминалу, Сёко выпустила сигаретный дым, ожидая списания. — Какой? — Зачем? Ноги тащили тело в сторону любимого дома, не родительского, что клеткой, а дружеского, который поистине домом ощущался. Годжо вслушивался в гул машин и шуршание от пачки снеков в девичьих руках. — Тебе правду? — Не-а, — Очищенная фисташка была закинута прямиком в рот. Язык катает плод, позволяя обсосать соль и привкус залежавшихся орехов. Годжо взгляд пристальный на себе поймал и немое: «Серьезно?» — телепатически. Вопросы не озвучивать — привычка излюбленная. В любимой компании не принято их задавать. — И зачем ты полез в это дерьмо? — Захотелось. — Захотелось? Связка ключей в женских руках зазвенела, точно колокола. Если наступил момент службы, Годжо готов её послушать. — И как? — Нормально. Пространство сжалось до звонка прибывшего лифта. Все понимали, что нет ничего в происходящем нормального. Сатору ощущал тошноту — балласт на собственной душе. Края рукотворно выточенного надгробного камня прощупывались каждым. Дрожащие пальцы обжигались теплом женского тела, что не тонуло в пучине снов, а просто расслабленно рядом лежало. Годжо замечает отсуствие на бледной коже родинок и шрамов, на подкорке записывая и сравнивая с узорами чужого тела. Приземляясь головой на пуховую подушку, парень ладонь перед глазами выставил и между пальцами перебрал касание. Оно для него инородное. Ему веки сомкнуть и такое больше никогда не чувстовать. И поутру Иейри откроет слипшиеся от глубокого сна глаза, не почувствовав чужого тепла. Сатору в ночи, так и не уснув, безмолвно закроет дверь. Ему быть тут — совсем неважно.