на границе наших тел

Приступ кашля приходится сбоем для спокойного сердечного ритма. Грудная клетка стягивается армейским ремнем, железная бляшка в кожу, точно клеймо. Каждый вдох — разрыв капилляров и легочных пузырьков и каждый выдох — последняя собственная воля на восстановление дыхательного процесса.  Перед глазами взрываются звёзды, и реакцией на колющее ощущение брызжут горячие слезы. Всё лицо жжет невыносимо, Годжо руками растирает кожу.  Весь мир с хлопнулся до размеров гортани, привкуса хлорки и жгучей боли, точно от язв, в носовой слизистой.  Так, захлебнуться водой из бассейна, миссия студенческой попойки — выполнена.  Пальцы бьет легкая дрожь, а чьи-то руки на ребрах становятся спасательным кругом.  Сатору был сброшен в людской аквариум кем-то из толпы ради смеха, и он, в последнее мгновение, неудачно набрал полной грудью не запас воздуха, а поток воды.  — Ты живой? — Нанами тряхнул слабое тело.  Вот оно — саторовское спасение. — Кха-кха, да..  Слипшиеся ресницы обрамляют голубую лагуну с алкогольным блеском. Все лицо пестрое: где-то алое, где-то бледное. Сатору Годжо — холст, исписанный ребенком, где творчество не ограничивалось формами.  Без слов, восстановив дыхание и утихомирив ноющую боль в груди, Годжо оттолкнулся, цепляясь подушечками пальцев за бортики, доплыл-дошел до лестницы.  Вытаскивать свою же тушу для него было той еще задачей. Руки слабой дрожью отзывались о критическом состоянии, кричали об отсутствии физической подготовки и какого-либо спортивного движения по жизни.  На втором этаже снятого дома располагалась единственная комната с закрывающим дверным замком и большой двухместной кроватью. Туда все присутствующие скинули личные вещи, во имя того, чтобы пьяный бред не внушил им о пропаже чего-то важного.  Кажется, пьяный бред многим внушал о пропаже чего-то важного?  Без сомнений, так: чей-либо телефон спрыгивал с заднего кармана джинс и своими техническими ножками залезал в карман чужой. Зажигалка и пачка сигарет перебирались из рук куда-то в чужие руки, а банковские карты дали деру ещё по пути до места всего мероприятия.  И это — малость проказ пьяного бреда, который заставляет неживое ожить. Или скорее делает воровство привычной рутиной?  Головой тряхнув, Сатору правой ногой ступил на лестницу и начал счёт шагов. — Ты куда? — Сёко на лестничном пролете поймала Годжо, зацепив ладонью того за плечо, точно дверная ручка, что ухватилась за край футболки.  — В комнату.  — Все нормально?  — Я переодеться, — До этого не обратившая внимание на состояние вещей, девушка отметила, что костюм и правда пришел в полную негодность.  Сатору впервые за тысячу лет был при параде, но кому-то пришло в голову эту идею уничтожить. Кощунство. Спустя некоторое время молчания они разошлись, не сказав в слух больше ни слова, но глазами, кажется, договорились встретиться где-то в этом доме в какое-то неопределенно назначенное время.  Когда, где и для чего?  Кажется, пьяный бред умел внушать людям мысль об их умении в телепатии.  Рука надавила на ручку двери, и та поддалась без какого-либо сопротивления. На замок никто не закрыл, тишину, почти что святую, в этом пространстве из четверых стен никто не нарушал.  И быть здесь никого не должно. Да только в комнате сидит тот, кого видеть Сатору в момент гуляния совершенно не желал. Длинные и влажные волосы струились по оголенным плечам, разрешая каплям воды ступить на кожу, спуститься ниже по груди до косых мышц пресса, а потом до поперечных и куда-то в плавки.  Проклиная внутри весь путь, которые проделали собственные глаза, Годжо с треском облокотился спиной об дверь, ощущая холодную ткань рубашки ещё теснее.  — М?  Пьяный взгляд оторвался от изучения ковра под ногами, поднялся и куда-то в глаза Сатору уставился.  — Я.. Эм, я думал здесь переодеться.  Голос у Годжо осипший. Они оба в этом пространстве друг друга до конечного избегали. Конечное настало.  Кажется, диалога даже адекватного до этого момента и не было, только тихое «привет», а дальше каждый сам по себе, с кем угодно, старательно друг друга избегая. У Сатору по телу растекалась кровь с примесью тяжелых металлов. Он за доли секунды обороты набрал бешеные, чтобы вывернуть все свои внутренности прямиком под ноги. Опустошить не только душу, но и организм — сбить функционал до базовых настроек.  Сердце — обезумевшая птица. Сломает ребра, что прутья, выскочит и остановится на половине пути, в приступе полнейший тревоги от страха и паники, без понимания куда себя девать.  Годжо запер себя в ловушке, когда спиной захлопнул дверь и затрещал швами рубашки. А может, он добровольно в эту ловушку сдался раньше?  — А.., да, конечно.  Сугуру даже намерения встать и уйти не показал. Просто голову с концами вниз отпустил, тяжело выдыхая и плечи опуская. Ему находиться здесь, видимо, тоже не легко. Присутствие Сатору удручало?  — Тебе плохо? — Годжо от двери лопатками оттолкнулся и сделал мелкий шаг ближе к пропасти. — Я потерял свои вещи, ничего не могу найти.  Дышать — задача, непосильна собственному контролю. Годжо судьбою предначертано упасть от кислородного голодания? Или он дуростью привычной маялся?  Сатору присел на корточки и приблизился к причине своей клинической смерти.  Кажется, пьяный бред внушал людям уверенность в своих возможностях устоять перед соблазнами.  Мол, ну хватит тебе сил. Только сил себя на ногах то удержать не хватало.  — Что за вещи?  — Да джинсы, водолазка, часы и че-то ещё, — Карие глаза заглянули в безумие, что напротив уставилось ему в лицо.  Годжо смотрел на себя же глазами, недоступными для любви, и возненавидел собственную слабость. Сугуру смотрел взглядом полупустым, но на дне своего зрачка зажег звезду.  Давай же, падай и позволь смотрящему загадать последнее желание.  Гето на ноги нервно встал, контакт зрительный прерывая. А Годжо голову задрал и спустя какое-то количество секунд, не доходя и до минуты, тоже поднялся, равняясь.  Между ними вечность в недопонимании и недосказанности.  Между ними постоянное переглядывание и редкие «привет».  Сатору не моргал и захлебывался в фонтане шоколадном. Это безопаснее, чем в воде? Сугуру волной окатил рядом стоящее тело. Годжо перед смертью все никак не надышится. Между ними потерянный центр тяжести. Касание ладоней — легкий разряд. Пальцы вплетаются и расплетаются, руки в волосы, нервно путаются, Гето чужую запрокидывает голову, только чтобы не дать Сатору возможности за ним наблюдать.  Лицо — пестрыми пятнами, обожженное дыханием, окутано ледяными пальцами, а перед глазами — чужие, страхом заполненные.  Искра безумного деяния, все между ними — страшнее судного дня.  До тошноты, пинком в живот, от такого скрутиться и хныкать в сжатый кулак.  Сатору потерялся в запрещенных касаниях, Сугуру потерялся, касаясь запрещенное — между ними отсутствие безопасного расстояния.  Осколками желания, липкого страха и отвращением от собственной податливости — изуродовано пестрое лицо. Оно в ладонях лежит, что подобие тискам, и плавится от горячего шоколада. Всё в следах от легких поцелуев. Жаром обдает кожу по всему телу. Между ними вечная иллюзия принадлежности друг другу.  В горле шершавым ощущением расходился приступ кашля, недоступный воздух — ценой в вечность, несуществующую валюту. Он — травля, в форме надежды, для организма.  И глаза, цветом бездонного океана, распахнулись, бушуя в темноте. На лице ощущение липкости от дорожек горячих слез, губы покрыты солью. Пальцы нервно смахнули остатки влаги, прощупывая собственную грань.  Годжо, в обнимку с одеялом на мокрой простыне и пропитанной потом наволочкой, задыхаясь, выплевывал собственные легкие.