Корабельный кот

Шквальные ветра были нередки в Корнуолле, и для сидящего на камне тощего тринадцатилетнего мальчика со слабым здоровьем не было ничего хуже. И всё же он упрямо противостоял ветру — чистые, хоть и уже порядком помятые листы были придавлены галькой, она же удерживала на доске и бумагу, над которой склонился мальчик. Ледяные порывы проникали под изношенную одежду, обжигали то тонкую шею, то торчащие из-под слишком коротких штанов лодыжки, проходились холодными пальцами по голове, размётывая тонкие светлые волосы. Стив передёрнул плечами, крепче сжал уголь и упорно продолжил рисовать альбатроса. Птица появилась здесь несколько дней назад — огромная, белая и чужая. Она летала чуть вкось, словно с подбитым крылом, никого не подпускала и кричала надрывно, по-человечьи. То ли звала, то ли оплакивала кого-то. Смотреть на волшебную птицу сбежалась вся округа — мальчишки даже кидали камни, и Стив тогда бросился им наперерез, отчего на левой брови красовался синяк, перечёркнутый запёкшейся кровью. «Чудо», — говорили взрослые. «Что-то грядёт», — говорили старики. «Изловить бы её!» — шептались дети и украдкой зажимали красные от наказания за те камни уши. А Стив ничего не говорил. Только смотрел, и сердце бешено колотилось при виде этой потерявшейся, чужеродной птицы, которую никто здесь не понимал по-настоящему и которой было некому довериться. Птица кружила над морем и стенала, и Стив хотел бы кричать вместе с ней — мама не поднималась с кровати уже неделю. Вряд ли она увидит альбатроса, и вряд ли альбатрос выживет в надвигающейся зиме — сил улететь у него уже не было, да и крыло всё больше подводило. Тем утром Стив первый раз в жизни прогулял школу — под тихий кашель матери собрал вещи и направился к утёсу, чтобы нарисовать альбатроса. Забрал драгоценные листы бумаги, подаренные ему на скопленные мамой деньги на прошлое Рождество, и несколько угольков из камина, а ещё — остатки чёрствого, но ещё съедобного хлеба и пару отварных картофелин — вдруг получится угостить. Рыбы у Роджерсов не водилось. Казалось важным нарисовать обречённую птицу и показать матери — чтобы она хоть так прикоснулась к чуду, о котором местные покричали пару дней да и забыли. Ведь если в Корнуолле мог в ноябре объявиться альбатрос, то и болезнь могла отступить. Если бы она только увидела… Уголь крошился в руках, тонкая кожа вся покрылась мурашками, но Стив, упрямо закусив посиневшую от холода губу, клал линию за линией на шершавую бумагу — вот бушует пенными волнами море, вот стоит неизбывный утёс, вот летит, накренившись, огромная птица, касается белым крылом белой пены, и неясно, это птица вышла из моря или море тянется к ней, чтобы забрать в свои объятия. Альбатрос закричал особенно жалобно, уже по-настоящему зацепил крылом воду и упал. Когда Стив поднял голову от рисунка, он уже не увидел его — вскочил, высматривая, не увидел и побежал. Изношенные ботинки тут же намокли в измученном волнами песке, ноги онемели от холода, но он нёсся вдоль кромки воды, пытаясь высмотреть, не мелькнут ли вдали белые перья — и вот они мелькнули, и он, не давая себе шанса передумать, бросился вперёд, в объятия ледяных волн, в попытке дотянуться до ещё живого тепла. Не видя ничего вокруг, он боролся с волнами, со своим тщедушным телом, со слабыми лёгкими, скользил ногами по неровному каменистому дну, а потом и вовсе потерял его: волна вдруг накрыла его с головой, сбила чем-то тяжёлым и трепещущим, и оглушённый, наглотавшийся воды Стив вцепился в мокрые перья, потянул наверх, отчаянно молотя ногами, которых уже не чувствовал. — Глупый, глупый мальчик, — прошелестело в ушах, — утону и тебя на дно утяну. — Выплывем, — холодеющими губами прошептал Стив, которого мотало на волнах, как утлое судёнышко. По правде говоря, он повис на умирающей птице как груз и теперь извивался всем телом в попытке и удержаться на волнах, и определить, в какую сторону плыть. Он не был уверен, что ещё способен плыть, но и сдаваться не собирался. В конце концов, он пришёл на этот берег за чудом. И даже коснулся его. Вода вокруг забурлила, оглушив и ослепив Стива, закрутила его в водовороте. Он уже думал, что не выплывет, но глотнул воздуха и смог разлепить глаза — в руках потяжелело, ощущение перьев под пальцами ушло, сменившись гладкостью кожи. Он на мгновение забыл и о холоде, и об опасности. В его руках лежала обнажённая девушка. Чётко очерченные алые губы, большие светлые глаза и каштановые кудри, облепившие точёное лицо сложной причёской, как с картины. Бледная, почти такая же бледная, как мама. — Не выплывем, — слабо рассмеялась она, — пора домой, море никогда не отпускает детей навечно, но ты… Очередная волна накрыла их с головой, и Стив уже не вынырнул — лишь в ушах звенело переливом мелодичного голоса: «море подарит тебе тело под стать духу, но море теперь — твоя судьба, иначе горе, горе, горе…» Когда Стив очнулся на берегу, был уже день, но, несмотря на то что он насквозь промок и продрог, он не заболел. И не болел с тех пор никогда.