Корабельный кот

Стоял полный штиль, карибское солнце жарило так, словно вознамерилось отомстить безумцам, оказавшимся здесь по воле судьбы и его Величества, за все грехи разом. Меривший ровными шагами палубу фрегата «Америка» капитан Стивен Грант Роджерс подозревал, что он уже в аду — вот только котёл достался с незабываемым видом на бескрайнюю лазурную гладь. Восемь лет назад, став самым молодым капитаном флота его Величества, приняв командование быстроходным сорокапушечным фрегатом и обязавшись не только обеспечить безопасность британских торговых судов, но и навести порядок в регионе, кишащем пиратами, капитан Роджерс считал, что ему повезло. Для человека его склада, а человеком он был благородным, придерживающимся идеалов гуманизма и готовым за эти идеалы драться до последней капли крови, возможность проявить себя в столь опасной и важной миссии была ценнее любой из многочисленных наград, украшавших его алый парадный мундир. Новый Свет манил, всё его существо рвалось туда, прочь от дождливой и чопорной Англии к новым, неизведанным горизонтам. Его первым рейсом стало сопровождение «Рафта» — корабля, перевозившего осуждённых преступников и будущих каторжников, на Барбадос. Пока капитан Роджерс воевал с берберскими корсарами у берегов Триполи, в стране вспыхнуло и было подавлено восстание Монмута; пока он получал под своё начало быстроходный фрегат с громким именем «Америка», бунтовщики и те, кто попался под горячую руку разъярённого короля, получали десятилетние тюремные сроки на плантациях его Величества в Новом Свете. Отправлялись в рабство, набитые в трюмы грузового судна как селёдки в бочку, и погибали в пути от голода, болезней и невыносимых условий. С гладкого, лакированного, только вышедшего из-под руки мастера борта фрегата «Америка» Стивен Грант Роджерс не раз с прискорбием наблюдал, как тела погибших выбрасывали за борт и океан принимал их в свои объятия — ему было всё равно, преступники они, богачи или вельможи — все шли на корм рыбам, и в этом были равны. Гейб Джонс, квартирмейстер и по совместительству судовой лекарь, раз за разом отправлялся на «Рафт» в попытке облегчить участь арестантов и уменьшить смертность, но каждый раз этот улыбчивый британец с широким скуластым лицом возвращался подавленным и позволял себе такие выражения, за которые капитан Роджерс в любой другой ситуации отправил бы его на гауптвахту. Моряки были недовольны — боялись, что Джонс принесёт с «Рафта» какую-нибудь заразу, и Стивен, скрепя сердце, вынужден был признать, что их опасения небеспочвенны. После пары бессонных ночей он пошёл на сделку с совестью и приказал Джонсу сократить количество визитов и поберечь и себя, и команду. Уже тогда капитан Роджерс почуял, в самом прямом смысле, что дело его — с душком. А прибыв в распоряжение Джаспера Ситуэлла, губернатора Барбадоса, он лицом к лицу столкнулся с варварскими обычаями Нового Света. Несмотря на дорогие наряды и припудренные парики, обосновавшиеся на острове вельможи, бывшие военные и чиновники, получившие от его Величества земли за службу на благо Великой Британии, мало напоминали великих британцев. Уже не сыны Англии, но плантаторы Барбадоса, они выстроились в парад тщеславия прямо на пристани, где лорд Ситуэлл на правах губернатора, не стесняясь никаких законов морали и приличия, организовал продажу заключённых — или бесправных рабов. Глядя на то, как полковник Филлипс — капитан «Рафта», который по несчастью сопровождал гордый фрегат «Америка», — выстраивает измождённых, дурно пахнущих, еле держащихся на ногах людей, закованных в тяжёлые цепи, словно скот на торгах, капитан Роджерс не выдержал и шагнул вперёд, Джеймс Монтгомери Фалсворт, его правая рука и потомок одного из древнейших и достойнейших родов Англии, двинулся тоже, недвусмысленно поддерживая своего капитана. — Лорд Ситуэлл, не потрудитесь ли вы объяснить мне, что происходит? — Капитан Роджерс, моё почтение, — Ситуэлл склонился, словно издеваясь над придворным этикетом, и отнял надушенный батистовый платок от лица. — Я понимаю, подобное зрелище не для ваших достойных глаз, но ваша миссия выполнена, и вы и ваш экипаж можете наслаждаться заслуженным отдыхом, пока мы, уже привыкшие к местным обычаям, возьмём на себя пренеприятнейшие хлопоты в отношении этого сброда. Холёная рука с батистовым платком махнула в сторону выживших арестантов и тут же вернулась к носу. Стивен догадывался, что и он сам пропах морем и солью, оброс и являет собой не самое привлекательное зрелище, но в ту минуту комфорт Ситуэлла заботил его меньше всего на свете. — Этим людям нужен врач, нормальное питание и отдых. Смею надеяться, что мне лишь показалось, что вы намерены провести невольничьи торги, как дикие берберы, с которыми просвещённая Англия ведёт непримиримую войну. И что под местными обычаями вы имели в виду вечерний чай с молоком, а не подобную дикость, недопустимую на землях, которыми правит Его Величество. Из-под многочисленных платков, резкий запах которых мешался с запахом немытых тел, раздались несдержанные смешки, а Ситуэлл по-птичьи склонил голову и посмотрел на капитана Роджерса снизу вверх. В глазах его на мгновение мелькнула сталь, тут же скрывшаяся под напускным благодушием. — Вы так рьяны в ваших убеждениях, капитан, но непосвящённый в ваши многочисленные подвиги человек мог бы расценить ваши слова как сочувствие бунтовщикам, предавшим его Величество. А от сочувствия бунтовщикам недалеко до сочувствия бунту, и я уверен: вы не хотели бы производить подобного впечатления, только ступив на место нового назначения, не так ли? — «Америка» будет приписана в Порт-Ройал, — отрезал Стивен, — но я окажу вам любезность и проигнорирую ваши инсинуации как жест доброй воли. Я уверен, вы не хотели бы делать из меня врага, только попав под мою защиту. Теперь глаза Ситуэлла горели неразбавленной, чистой, как джин, ненавистью. Капитан Роджерс усмехнулся. — А что до бунтовщиков, — продолжил он, — мне не нужно разделять их идеи, чтобы требовать для них человеческих условий в соответствии с законами Великой Англии. — Что ж, капитан Роджерс, возможно, вам стоило идти в судьи, а не во флот, — осклабился Ситуэлл. — Эти люди приговорены к работе на плантациях, так будьте так любезны, позвольте их будущим надзирателям, взвалившим на себя это тяжкое бремя, предложить им кров и пропитание, а также возможность послужить своей стране и честным трудом отплатить за те преступления, которые они совершили, — он картинно повернулся к уже порядком нахмурившимся вельможам и воскликнул: — По милости капитана Роджерса заключённые раздаются совершенно бесплатно! Их цену, которая должна пойти в казну Барбадоса на оплату их лечения и содержания, он согласился оплатить из жалования своих людей! Поаплодируем его благородству! Аплодисменты были громкими, смех — неприкрытым, а ропот за спиной — явственным. Капитан Роджерс чопорно поклонился, сжав челюсти так сильно, что обозначились желваки. Проклятый Ситуэлл только что организовал ему верный бунт на корабле, а плантаторы уже устремились к арестантам — оценивать мускулы и зубы. Стивену было тошно, что свой первый бой в Новом Свете он так бесславно проиграл. Позади него звякнула цепь и раздался явственный стон — капитан Роджерс обернулся на звук и увидел, как молодой мужчина с краю медленно заваливается в сторону воды и падает в узкий просвет между судном и пристанью, в чёрную бездну грязной портовой воды. Раздался всплеск, а за ним — тишина, лишь грохот натянувшейся цепи и гул линии каторжников, которую потянуло за цепью вниз, к воде. — Шваль! Да чтоб его, — выругался Филлипс, перехватил у подбежавшего матроса топор и в несколько сильных ударов разрубил цепь. Обрубок с грохотом ушёл под воду вслед за потерявшим сознание мужчиной, Филлипс даже не смотрел в ту сторону. Проклиная свою судьбу и чёртов Барбадос, Стивен Роджерс скинул парадный китель и нырнул в грязную воду — никто не заслуживал умереть так нелепо, утонуть от бессилия после чудовищного плавания в самом начале жизни. Преодолевая брезгливость, он открыл глаза, озираясь в мутной воде в поисках каторжника, и увидел его чуть ниже и правее — мужчину медленно утягивало во тьму под обросшее водорослями и морскими гадами днище транспортного судна. В несколько широких гребков Стивен подплыл к нему и попытался обхватить поперёк туловища, чтобы вытащить из воды, но тут «утопленник» неожиданно ожил и принялся яростно сопротивляться. Что-то блеснуло во тьме — «нож», успел подумать Стивен, прежде чем его прошила острая боль: клинок вонзился ему прямо под рёбра, в самое сердце. Вода окрасилась красным. Одной рукой капитан Роджерс схватил преступника за горло и прижал к шершавой обшивке днища, другой — дёрнул узкий стилет из груди и позволил ему опуститься на дно. К тому моменту, когда он вынырнул и вытащил безвольное тело каторжника, рана уже не была смертельной — так, глубокая царапина. Стивен знал, что к утру от неё не останется и следа. Молодой мужчина, который так отчаянно пытался бежать и который убил его — убил бы его, если бы не дар дочери моря, — лежал бездыханный. Стивен торопливо закрыл ему нос, прижался губами к холодным губам и принялся ритмично давить ему на грудь, имитируя дыхание до тех пор, пока каторжник не закашлялся, возвращаясь к жизни. Медленно открылись светлые, как горный ручей, глаза, и на один бесконечный миг существовали лишь они двое — каторжник и капитан, убийца и убитый, утопленник и спаситель. Весь мир замолк, пока они смотрели друг на друга. Стивен понял, что мужчина примерно его возраста, что его лицо, скрытое длинными, спутанными волосами, несёт отпечаток благородства, что губы, которых он только что касался своими, будто сошли с картины Рафаэля, что… — Будь ты проклят, — прошептали эти губы, и мужчина вдруг дёрнулся к Стиву… Грянул выстрел, и каторжника отбросило влево — залп мушкета пришёлся ему в плечо, на лицо капитана Роджерса брызнула горячая, солёная кровь, пристань утонула в криках и гомоне. Ошеломлённый, Стивен перевёл взгляд вверх — его канонир, Джим Морита, держал в руках ещё дымящийся мушкет. — Он тянулся к вашему кинжалу, капитан. — Он помог Стивену подняться. — Бешеный, — с толикой уважения присвистнул Дум-Дум. — Унести и вымыть пристань! — гаркнул Филлипс. — Оказать помощь капитану Роджерсу! Тот день снился Стивену в кошмарах все последующие годы — разъедал его вопросами, на которые с годами становилось всё меньше ответов. Тогда Стивен ещё не знал, что большинство каторжников, не приспособленных ни к местному климату, ни к болезням, не доживут и до середины своего тюремного заключения. Не знал да и просто не думал о том, что все товары, приходящие из колоний и так ценившиеся в Лондоне, добыты рабским трудом и оплачены десятками жизней. Считал пиратов воплощением зла и беззакония и понятия не имел о том, что они окажутся наименьшей из его проблем в Новом Свете. Тот молодой мужчина… Стивен знал, что погубил его. Разбил его надежды сбежать, которые вполне могли сбыться, влез со своей ненужной помощью… Никто бы не выжил, обессиленный после мучительного путешествия да ещё и с таким ранением — Стивен слишком хорошо помнил, сколько было крови. Морита стрелял с близкого расстояния, шансов не было никаких. Стивен нёс этот грех и эту боль в себе и не мог не вспоминать красивое, словно выточенное из камня, лицо каторжника и его бешеную волю. Были сны и похуже кошмаров. В них Стивен видел стылые глаза, полные решимости, и чаще, чем нет, целовал презрительно кривившиеся губы. Иногда они отвечали ему, и Стивен стыдился того, что это наваждение поджигало его нутро, как фитиль у пушки — нередко утром в тишине собственной каюты он обманывал сам себя, будто ещё спит, и рисовал в воображении сцену поцелуя, а иногда и непристойных касаний, тепла неуступчивого тела, взаимного поражения и обоюдной победы. У Стивена, в отличие от многих моряков, не было телесного опыта с мужчинами, да и с женщинами ему было нечем похвастаться — в Новом Свете дамы были двух типов: те, на которых необходимо было жениться, и те, на ком жениться было немыслимо, и ни те ни другие не вызывали в нём интереса. Капитан Роджерс подозревал, что его способность любить и желать забрало море и его ослепительная дочь, чьё лицо он рисовал так часто, что вся его команда была уверена, что Стивена Роджерса в Англии ждёт девушка с портрета, и недоумевала, почему он не ропщет, что его миссия не меняется из года в год, что не подаёт прошение о возвращении на родину. Знали бы они, о ком он мечтал ночами, чьё гибкое тело представлял в своих объятиях… Тем горше было сознавать, что он сам, своими руками, убил объект своих мечтаний. В тот день он понял, что вдали от цивилизации люди, призванные нести её в мир, дичают, потому что так проще, и что его новое назначение не сулит ему ничего, кроме мучительных лет каторги его совести и души. Что ж, если судьба приговорила его к подобному, то Стивен готов был понести это наказание. Нужно ли говорить, что в тот первый, чудовищный год он потерял половину команды? На его глазах достойные когда-то моряки уходили в пираты, забывали о семьях, что ждали их в Англии, и ударялись в пороки, которыми соблазнял их Новый Свет. Здесь можно было из пиратов податься в плантаторы, обзавестись рабами, через поддельные документы выбить себе новую жизнь. Казалось, в Новом Свете не было ни одного неподкупного чиновника или вельможи. Подобие приличий соблюдал Порт-Ройал, где губернатором был достопочтенный лорд Александр Пирс — приближённый его Величества и член Палаты лордов, который держал Ямайку в своём железном кулаке и на которого можно было хотя бы в чём-то положиться. Но и он в вечерних беседах у камина с бокалом рома увещевал Стивена Роджерса не рубить с плеча и учитывать особенности местной жизни. «Мы наведём порядок на Карибах, — говорил он, — но нужно время и необходимо учитывать интересы всех, даже чёртовых испанцев». С Испанией Англия находилась в состоянии войны — и если официальные суда действовали в соответствии с указаниями верховной власти, у ушедших в пираты моряков были развязаны руки. Бывшие офицеры грабили испанские суда и нападали на прииски золотодобычи, а потом получали королевские патенты за заслуги перед короной, и Пирс принимал их как офицеров Его Величества в своей резиденции. Капитан Роджерс чувствовал, что бултыхается в бочке гнилой воды, приправленной джином, чтобы отбить запах — пить можно, но тошнота сопровождает постоянно. Он делал что должен, но всё чаще ловил себя на мысли, что его внутренний компас безвозвратно сбился и стрелка бессмысленно крутится, не в силах указать правильное направление. И всё же Стивен не стремился обратно в Англию — не мог просто забыть об этом проклятом месте и скрыться от него в благопристойности цивилизации. Он чувствовал, что его место здесь, что море от него чего-то ждёт — недаром его раны затягивались быстрее прежнего, а ветер всегда дул в паруса, недаром его фрегат «Америка» ходил непобеждённым и даже дно его не обрастало, как у других кораблей. Он был нужен. Так прошло восемь лет. Карибское солнце жарило так, что плавился воздух. Капитан Стивен Роджерс мерил шагами видавшую виды палубу фрегата «Америка» и комкал в руках написанную торопливым почерком Дум-Дума записку. «Мы поймали Призрака». Три слова, которые вывели невозмутимого капитана Роджерса из себя. Призрак. Зимний. Капитан легендарной «Зимы» — когда-то французского корвета, а теперь пиратского корабля, завидев белый остов которого моряки под любыми флагами начинали молиться своим богам. От призрачно-белого корабля не удавалось уйти самым быстроходным судам, а сам капитан, по слухам, двигался так быстро, что его невозможно было победить в драке. Первого офицера «Зимы» — огромного молчаливого Роллинза — знала вся Тортуга, Призрак же покидал свой корабль крайне редко, и его личность была окутана завесой тайны. Он грабил суда всех держав, что имели интересы на Карибах, с одинаковой беспощадностью, поэтому никто не знал, откуда он родом. Никто и никогда не видел его лица. Высокий, длинноволосый, с подведёнными чёрным кайалом глазами и лицом, полностью скрытым под чёрным платком, Зимний был легендой Берегового братства. Говорили, что у него льдистые глаза и что даже матросы не видели лица своего капитана — а это значило, что он мог быть везде и нигде одновременно — мало ли длинноволосых высоких пиратов. Как-то один португалец решил выдать себя за Призрака — вылакал за его счёт несколько бутылок рома, угощая всех гостей таверны и самодовольно ухмыляясь белоснежными зубами, признаком безбедной юности. В эти зубы Призрак и выстрелил с тридцати шагов. В одну секунду высокая тень возникла у входа в таверну с пистолетом, в другую грянул гром, и мозги португальца расписали стену за его головой. Больше никто на личность Призрака не посягал — дураков не нашлось. Пирс гонялся за Призраком с настырностью породистой гончей, награда за его голову неуклонно росла, а отношения Пирса с Антуаном Старком — губернатором Тортуги и негласным покровителем Берегового братства — неуклонно портились. Старк не выдавал Призрака, как бы Пирс с ним ни торговался — на все его предложения Антуан лишь поглаживал свою модную и идеально выстриженную эспаньолку, качал головой и заявлял, что устал от того, что его принимают за чёртова пирата. «Я entrepreneur, лорд Пирс, — говорил он с французским акцентом и грациозно разводил руками в расшитом рубинами камзоле, с рукавами, украшенными драгоценным кружевом, — я не могу воспрепятствовать votre chasse… вашей охоте, но mon cher, vous me prêtez trop d’influence». Пирс кривился и напоминал Антуану, что десятая часть добычи Зимнего оседает в его карманах, на что Старк всегда отвечал, что все честно заработанные им деньги идут на благо Французской короны, и радушно приглашал лорда Alexandre на Тортугу — убедиться в этом самолично и chercher le Fantôme. Пирс в ответ кривился ещё больше и переводил тему. Всем было известно, что у лорда жесточайшая форма морской болезни. Он не покидал берегов Ямайки уже более десяти лет. За голову Призрака Пирс обещал пять тысяч фунтов стерлингов. На эти деньги в Англии можно было купить поместье с землёй и прислугой, на Карибах же подобное богатство было поистине баснословным, и всё же далеко не каждый решался попытать удачи. На суше не было более влиятельного и пугающего человека, чем Александр Пирс, но на море царил неуловимый Призрак. За восемь лет службы капитан Роджерс ни разу не встретил его, несмотря на то что исправно охотился за ним года три. Если он охранял один ценный груз, Зимний нападал на другой. Если он шёл по его следу, Призрак растворялся вдали. Море неумолимо разводило их, Стивен чувствовал это и в конце концов принял его волю. В конце концов, один пират, что грабил корабли с золотом, направляющиеся к рабовладельцам, либо корабли с товарами, добытыми рабским трудом, волновал его много меньше, чем иные экземпляры, промышлявшие разбоем и насилием. Даже чёртовы испанцы представляли для Стивена больший интерес как представители державы, находящейся в состоянии войны с Британией. Без прямого указания суда в нейтральных водах обязаны были соблюдать нейтралитет, но некоторые испанские капитаны были слишком самонадеянны, когда встречали в море видавший виды фрегат «Америка», особенно те из них, что были на Карибах недавно. Одна такая стычка произошла в Наветренном проливе шесть дней назад. Шпионы Пирса, среди которых, как подозревал Стивен, было немало пиратов, донесли, что вооружённый до зубов испанский галеон должен будет пройти там без конвоя под видом обычного перехода, скрывая в трюмах сокровища из Картахены. «Америка» получила недвусмысленный приказ перехватить галеон вместе с ценностями и доставить груз на Ямайку. «Не хмурьтесь так, капитан Роджерс, вы знаете, что я не просил бы вас делать то, что вам не по душе, если бы дело не было совершенно исключительной важности», — сказал ему тогда Пирс, и Стиву оставалось лишь против воли кивнуть. Он всё ещё был офицером флота, а лорд Пирс — высшим представителем власти на островах. «К тому же я готов посмотреть сквозь пальцы на недостачу, скажем, пары сундуков серебра, — с мягкой улыбкой продолжал губернатор Ямайки, — я понимаю, что у команды свои нужды…» На что Стивен отреагировал резкой просьбой не оскорблять его и его офицеров подобными предположениями, а лорд Пирс лишь усмехнулся — Стивен по опыту знал, что выдавать те же пару сундуков в качестве награды он не собирался, ему важно было сделать капитана Роджерса таким же вором, какими были другие, и получить над ним абсолютную, а не только официальную власть. После знакомой усмешки Стивен услышал не менее знакомое «как знаете, капитан». Капитан знал одно — Пирс был прав, а он сам из последних держался за остатки своих принципов и удерживал и себя, и команду от того, чтобы сделать последний шаг, отделяющий их от обычных пиратов. Передавая все добытые ценности, они могли рассчитывать на скудные десять процентов, и, несмотря на то что Стивен всегда отказывался от своей доли в пользу команды, этого было недостаточно. У многих были семьи в Англии, мечты о безбедном будущем, и только капитану Роджерсу было не на что и не для кого копить. Мать умерла, когда ему исполнилось четырнадцать, а больше у него никого и ничего не было, кроме верных офицеров, составляющих костяк его команды. Ему повезло, что Фалсворт, Дуган, Морита и Джонс разделяли ценности и принципы старой Англии и не поддавались беспутству Нового Света. Впрочем, это касалось только службы — на Тортуге эта братия гуляла не хуже пиратов и в бордель мадам Романофф наведывалась исправно — не реже, чем какой-нибудь Кроссбоунз. И, хоть сам капитан Роджерс был не охоч до грубых увеселений пиратской вольницы, он не мог ожидать того же от людей, оторванных от дома, уюта и семей, поэтому был вынужден смотреть на это сквозь пальцы. С испанским галеоном вышло прескверно. Капитан Роджерс нарочно вышел в пролив на день раньше назначенного срока — он надеялся пропустить проход галеона и встать в позицию догоняющего. Весь его опыт говорил о том, что не один Пирс знает о драгоценном рейсе, и он подозревал, что до галеона будут и другие охотники. Позволить пиратам сделать своё чёрное дело, а затем прийти со стороны Картахены и напасть уже на грабителей казалось более достойной идеей, чем атаковать корабль самим. А в том, что «Америке» удастся одолеть потрёпанных испанцами пиратов, будь то хоть Жорж Батрок, хоть Кроссбоунз, да хоть одноглазый Фьюри, капитан Роджерс не сомневался. Его идеальный план с треском провалился, ибо оказалось, что заранее — это вовремя, и с галеоном они столкнулись ровно в указанных Пирсом широте и долготе, но за сутки до назначенного срока. — Что будем делать, капитан? — осведомился Фалсворт, изучающий галеон в подзорную трубу. Стивен медлил. Он знал, что ему придётся отдать приказ атаковать, что команда не поймёт иного, но ему нужно было несколько минут на борьбу с собой. К счастью, испанцы, обманутые непарадным обликом видавшей виды «Америки» и уверенные в том, что у них больше пушек, освободили капитана Роджерса от этой пренеприятнейшей обязанности и дали залп первыми. Чистой победы не получилось — испанцы так надеялись на свои пушки, что слишком подставились, из-за чего галеон обзавёлся несколькими серьёзными пробоинами в борту и разбитой в щепки грот-мачтой. Морита чертыхался, винился и повторял, что «они сами лезли под пушки, капитан!», но галеон еле дотянул до ближайшей бухты, где и был оставлен вместе с частью команды, которая должна была начать его ремонт. Ценности, количество которых поражало воображение, забили трюмы «Америки», пленные испанцы заняли оставшееся место, и быстроходный фрегат беременной акулой двинулся не в Порт-Ройал, а на Тортугу. Пленных испанцев Стивен был намерен отдать Старку. Не мог своими руками отправить людей на плантации, не мог забыть того бешеного. Антуан держал их в собачьих условиях, но торговался до последнего и держал слово — выпускал на свободу. В Пирсе Стивен не был так уверен, особенно в отношении простых матросов, и был готов рискнуть грузом, сунувшись в логово пиратов, чтобы спасти людей, пусть и врагов, от смерти под хлыстами плантаторов. Вчера «Америка», наконец, добралась до цели, встала на якоре на Тортуге, и Стивен вместе с частью команды повёз пленных на берег. Сторговавшись с Антуаном — в случае Стивена это значило, что он просто согласился на первую предложенную им цену, — и отдав «грязные» деньги за пленников команде, чтобы те спустили их на не менее грязные развлечения, капитан Роджерс вернулся на корабль. Минули ночь и утро, Стивен ждал своих людей к обеденным склянкам, но вместо этого получил одинокого матроса и клочок бумаги. И «Мы поймали Призрака», написанное рукой верного Дум-Дума. Это значило ещё одну ночь у берегов Тортуги. И Призрак… Могло ли это быть правдой? В этом случае ему придётся отдать пирата Пирсу и поделить награду между своими людьми. Иного они не поймут. И всё же… Одно дело — победить в бою, другое — передать Призрака палачам. При мысли об этом капитана Роджерса мутило. Или всё же ловушка? Мог ли Призрак прознать о ценностях на борту? В первый раз за многие годы Стивен усомнился в собственных решениях — если бы он позволил команде взять заранее прощённые Пирсом пару сундуков, те не угодили бы в западню так легко. Не рвались бы так за наживой. Его принципиальность могла обойтись им всем слишком дорого. Капитан Роджерс щурился на солнце, глядя на три приближающиеся шлюпки, и ждал, с каждой секундой убеждаясь, что он всё-таки в аду.