Green night

      Тишина в квартире была испорчена резким, неприятным визгом шин по асфальту, донёсшимся с улицы. Юнги мгновенно подобрался, как будто натянутая верёвка, его рука привычно скользнула под подушку, где лежал пистолет. Чимин вздрогнул, вцепившись в одеяло, и затаил дыхание.       В этот же момент экран телефона на столе вспыхнул, разрезая полумрак комнаты ярким светом. Юнги, не сводя глаз с окна, одной рукой дотянулся до устройства.       «Это мои. Впускай. Они будут охранять вас двое суток, пока мы с Сонхвой не разберёмся с проблемами. Хосок».       Юнги выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно выходит, оставляя после себя неприятную тяжесть на груди. Он повернулся к Чимину, дав понять, что опасности нет, и направился к двери. Дверь подалась неохотно, издав едва слышимый скрип, и открылась ровно настолько, чтобы в узком проёме можно было разглядеть альф.       В коридоре повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Трое альф, стоявшие перед ним, не шевелились. Безмолвие нарушил альфа средних лет. Его лицо, изрезанное морщинами, выдавало человека, повидавшего значительные передряги, едва заметная проседь на висках лишь добавляла ему солидности.       — Мин Юнги? — вопрос прозвучал как формальность.       Юнги прищурился, не меняясь в лице.       — Допустим, — ответил он сухо, даже не подумав распахнуть дверь шире.       Мужчина не смутился. В его спокойном взгляде читалась снисходительность к чужой дерзости.       — Господин Чон предупреждал, что ты будешь не слишком гостеприимен. Видно, он не преувеличивал.       Юнги промолчал, лишь сильнее сжав пальцы на дверном косяке. Его молчание было красноречивее любых слов — он ждал, когда они уйдут сами.       — Меня зовут Кан, — представился мужчина, сделав небольшой шаг вперёд. — Я отвечаю за безопасность господина Чона. Это мой приоритет и моя работа.       Кан протянул Юнги маленькую чёрную карточку из плотного матового пластика. Она выглядела слишком дорого для этой обшарпанной квартиры. Юнги даже не удостоил её взгляда, глядя прямо в глаза собеседнику.       — Мне плевать, кто ты и за что отвечаешь, — голос Юнги был ровным, без намёка на заинтересованность.       Кан на секунду прикрыл глаза и едва заметно, почти незаметно усмехнулся — так усмехаются взрослые, глядя на упрямого ребёнка.       — И это он тоже предсказал, — заметил Кан. — Он с точностью определил, что именно ты ответишь.       Только теперь, почувствовав странный укол любопытства, пересиливший раздражение, Юнги протянул руку и забрал карточку. На её задней стороне, под строгим логотипом, размашистым, до боли знакомым почерком была выведена всего одна фраза: «Если читаешь это — значит, опять ведёшь себя как идиот. Впусти их». Каждая линия, каждый завиток — это был почерк Хосока, тот самый, в котором сквозила уверенность, граничащая с наглостью.       Юнги раздражённо цокнул языком, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и невольной теплоты.       — Любит же он командовать… — проворчал он себе под нос, скорее по привычке, чем всерьёз.       — Это профессиональное, — парировал Кан с каменным лицом.       Юнги наконец отступил в сторону, чтобы открыть дверь. Все трое зашли почти синхронно, двигаясь бесшумно и плавно, словно тени. Очевидно, что для них не составляло труда работать в таких стеснённых и враждебных условиях.       Без лишних команд и слов они распределили зону контроля: первый, не теряя ни секунды, направился к окнам, быстро проверяя надёжность замков и обзор; второй, как бы сканируя пространство, отправился на кухню, перекрывая возможный выход; третий же остался у входной двери, превратившись в безмолвного стража, готового отсечь любой путь к отступлению. Юнги остался стоять в гостиной, глядя на то, как его личное пространство быстро превращается в прочный пункт.       Прошло два долгих, тягучих дня. Время в квартире как будто остановилось, превращая привычные стены в камеру с окнами, за которыми кипела чужая, недоступная жизнь. Квартира стала тюрьмой — добровольным заточением, где каждый шаг был очерчен незримыми границами.       Люди Хосока были призраками. Они почти не разговаривали, возникали из ниоткуда именно тогда, когда это было необходимо, и так же бесшумно растворялись, возвращаясь на посты у дверей. Закончились продукты? Один из охранников молча кивал, исчезал и вскоре возвращался с полными пакетами, даже не ожидая слов благодарности. Нужно было обновить запас лекарств? Через сорок минут нужный пакет уже стоял на кухонном столе, словно по волшебству. Они брали на себя всё: от бытовой рутины до выноса мусора, методично лишая Юнги и Чимина возможности хоть на минуту высунуть нос на лестничную клетку.       Им было строго запрещено выходить. Вообще. Даже на балкон.       — Включая балкон, — холодно и буднично проговорил Кан, правая рука Хосока, в первый же вечер, когда Юнги попытался сделать шаг за стеклянную дверь. — Господин Чон отдельно просил передать это как приказ, неоспоримый.       Юнги, до этого момента сдерживавший кипящее внутри раздражение, резко вскинул голову, его глаза опасно блеснули.       — Он совсем охренел? — процедил он сквозь зубы.       — Это в точности его слова, — невозмутимо ответил Кан.       — Я просто выйду покурить, — Юнги дёрнулся вперёд, но путь ему преградила массивная фигура охранника.       — Да кто он такой, чтобы… — Юнги сжал кулаки, едва удерживаясь, чтобы не сорваться на крик.       Кан медленно достал телефон. Его движения были лишены спешки, что лишь сильнее выводило Юнги из себя. Охранник прочистил горло, видимо готовясь зачитать некий приговор.       — «Передай этому придурку, — монотонно начал он цитировать сообщение, — что если я увижу его с сигаретой на балконе хоть раз, лично сломаю ему обе ноги. Потому что снайперу с соседней крыши хватит трёх секунд, чтобы вычислить, где он живёт, и двух, чтобы отправить его на небеса».       Юнги медленно закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках от бессильной ярости.       — Скотина… — выдохнул он.       Чимин, сидящий в глубоком кресле, тихо улыбнулся, глядя на эту сцену.       — Он ведь просто переживает за тобой, Юнги-я.       — Нет, — отрезал Юнги, разворачиваясь к Чимину. — Он просто любит командовать.       — Конечно, — мягко ответил Чимин, но в его глазах читалось иное.       Юнги невольно фыркнул, отворачиваясь от охранника, но голос Кана снова разрезал воздух:       — И ещё… — он невозмутимо продолжил читать сообщение Хосока. — «Если начнёт курить в квартире — сломаю руки. Чтобы больше никогда не было соблазна курить».       Юнги замер. Он медленно поднял взгляд в потолок, словно моля небеса о терпении.       — Когда-нибудь я его убью, — пробормотал он в пустоту.       — Господин Чон попросил передать, что слышит эту фразу примерно раз в месяц, и она его давно не пугает, — добавил Кан, убирая телефон.       Два дня. Юнги отчаянно сходил с ума. Он не привык сидеть без дел, не привык к тому, что кто-то — пусть даже родной брат — принимает за него решения, превращая его жизнь в шахматную фигуру. Вид вооружённых людей у дверей действовал на нервы, как бесконечное жужжание мухи.       Чимину, наоборот, было легче. После пережитого ада он впервые за долгие месяцы мог позволить себе роскошь — просто спать, не ожидая удара в спину. Иногда, правда, он просыпался среди ночи, отчаянно хватая ртом воздух от остатков кошмаров, но Юнги всегда был рядом. Он не задавал вопросов, не требовал подробностей, которые могли бы ранить ещё сильнее. Он просто садился на край кровати, обнимал Чимина, прижимая к себе, и этого молчаливого присутствия было достаточно, чтобы хаос отступил.       Наутро третьего дня раздался дверной звонок. Охранник, даже не взглянув на камеру, сразу открыл замок.       — Господин Чон.       Хосок вошёл в квартиру так, будто она была его собственностью. На нём было дорогое тёмно-серое пальто, из-под которого виднелась превосходная чёрная водолазка. Лицо — непроницаемая маска спокойствия и власти.       Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Юнги, затем прошёл в гостиную и сел в кресло, грациозно закинув ногу на ногу.       — Ну что, — произнёс он, и в этом коротком слове уместился весь груз последних дней.       В комнате повисла тяжёлая тишина.       — Ещё раз вляпаешься в подобное дерьмо… — Хосок посмотрел брату прямо в глаза. Его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я тебя вытаскивать не буду. Это последний раз. На данный момент последний.       Он медленно стянул кожаные перчатки и аккуратно положил их на стол.       — Угадай, сколько денег стоило прикрыть твою задницу за эти два дня, пока ты тут «отдыхал»?       Юнги, опустив плечи и чувствуя странную пустоту внутри, лишь равнодушно пожал плечами.       — Не знаю. Наверное, больше, чем я стою.       — И не угадаешь, — Хосок выдал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья, — лишь холодная, звенящая усталость. Он двинулся вперёд, опираясь локтями на массивный стол из тёмного дерева. — Пять миллионов долларов.       В кабинете мгновенно воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Оказывается, даже воздух стал густым и вязким. Замерли даже охранники, стоявшие в углах комнаты, — они как бы превратились в каменные изваяния, боясь нарушить эту звенящую паузу своим дыханием.       — Знаешь, на что я их потратил? — Хосок не ждал ответа. Его тон был механическим. — На покупку гостиницы.       — Что?.. Ты купил здание?       — Я её выкупил, — выпрямился Хосок, поправляя манжеты рубашки. — Теперь она принадлежит мне до последнего кирпича. Записи с камер? Естественно, мне их никто не собирался отдавать просто так. Пришлось заявиться в качестве представителя нового владельца. Формально — от лица погибшего генерального директора, чтобы не оставить лишних подозрений. Сделка была оформлена буквально за сутки через подставных лиц и юристов.       Он устало прикрыл глаза и с усилием потер переносицу, словно пытаясь стереть с лица память об этих двух днях.       — Пять миллионов — это лишь верхушка айсберга, — продолжил он. — Гостиницу пришлось полностью обесточить и закрыть. Выселить всех постояльцев под предлогом экстренной проверки безопасности. Уволить весь обслуживающий персонал. А те сотрудники, которые видели вас с директором в ту ночь… Их пришлось временно изолировать.       — Изолировать? — голос Юнги дрогнул, став почти шёпотом. В голове пронеслись самые мрачные догадки.       — Не пугайся, они живы, — Хосок бросил на него быстрый, холодный взгляд. — Сидят сейчас в одном неприметном загородном доме под строгой охраной. Думаю, либо заплачу им за молчание достаточно, чтобы они навсегда забыли этот город, либо они подпишут бумагу о неразглашении, после чего их жизнь превратится в ад, если они проговорятся. Я пока решаю.       — Не обязательно было так вкладываться… Можно было найти другой путь.       Хосок резко повернулся к нему, и в его глазах блеснул недобрый огонёк. Его голос, до этого спокойный, приобрёл стальную жёсткость.       — «Не обязательно»? — он горько усмехнулся. — Хорошо. Раз ты так считаешь, тогда вот тебе второе «не обязательно». Полиция. Дело об убийстве мужа Чимина. Оно закрыто.       Юнги нахмурился, чувствуя, как внутри холодеет.       — Каким образом?       — Таким же способом, — Хосок выплюнул это слово, как яд. — Пять миллионов вон пошло только на взятки нужным людям, чтобы «потерять» улики и переписать отчёты медицинской экспертизы. И это я ещё даже не перевожу тебе сумму в доллары, чтобы ты случайно со стула не упал от цифры.       Хосок снова потер переносицу, его пальцы слегка дрожали от хронического недосыпа.       — За последние двое суток я потратил всё, что заработал на последних сделках. Деньги, которые должны были пойти на развитие компании, на новые перспективные контракты, на расширение производства… всё это предполагалось как фундамент на пять лет вперёд.       Он поднял взгляд на брата, и в нём смешалось столько боли, разочарования и скрытой преданности, что Юнги стало не по себе.       — Я вложил их не в бизнес, Юнги, — тихо закончил Хосок. — Я вложил их в тебя.       Юнги опустил взгляд, не в силах выдержать это давление. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Наконец он поднял глаза — холодные, пустые, без намёка на привычную мягкость.       — Поэтому слушайте меня очень внимательно, — голос брата звучал как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Если ты хоть раз влезешь в подобную историю, если хоть на секунду решишь, что можешь играть с огнём, а я обязан буду быть рядом… Я не приеду.       Он сделал едва заметную паузу.       — Не потому, что не могу физически. Не потому, что мне мешают дела. А потому, что я больше не захочу. И тогда ты вернёшь мне всё. Абсолютно всё, до последних вон. Ты вернёшь мне все, что я потратил на тебя, все те ресурсы, которые я вложил в твои последние десять лет.       Он медленно, с методичностью палача, начал загибать пальцы, вспоминая грехи прошлого.       — Два года назад, когда ты чуть не умер от аборта. Пять лет назад, когда ты устраивал у меня дома такой «праздник», что половина криминального Сеула до сих пор поминает это в своих байках. Семь лет назад, когда тебя избили в Тэгу. Помнишь? Я двое суток, не смыкая глаз, прочёсывал всю страну, пока ты валялся в какой-то канаве в беспамятстве.       Он сжал кулаки, и костяшки пальцев побелели.       — Каждый раз. Абсолютно каждый раз, когда я вытаскивал тебя из дерьма, в которое ты погружался по собственному желанию.       Он выдержал паузу, наполненную горечью и напряжением.       — И сейчас тоже. Если бы Сонхва нормально разобрался с мужем Чимина, мне вообще не приходилось бы пачкать руки и вмешиваться. К счастью, хотя бы родственников у него не оказалось. Детский дом — верная вещь, которая в этот раз избавила меня от ещё одной замечательной проблемы, с которой пришлось бы возиться долгие недели.       Хосок медленно перевёл свой тяжёлый, холодный взгляд на Чимина, который спал во время этого разговора.       — Кстати, — Хосок подался вперёд, и в его голосе прозвучало что-то похожее на теплоту, — передай ему, что я закрыл одну из страниц его жизни. Он никогда не был женат, и квартира принадлежит только ему.       Хосок выпрямился, поправляя превосходные манжеты пиджака. Его лицо снова стало маской — непроницаемой и холодной.       — А где Сонхва? — внезапно спросил Юнги, оглядывая пустую гостиную.       Хосок едва заметно скривил губы в усмешке, в которой не было ни капли веселья.       — В парикмахерской, — бросил он равнодушно. — Опять занимается своей «хернёй». Стрижёт кого-то, воображая себя великим стилистом.       — Это его хобби, — тихо вступил Юнги. — Его отдушина. Он хочет заниматься этим всю жизнь, Хосок. Ты не понимаешь, что значит иметь дело, которое даёт возможность дышать.       Хосок хотел что-то ответить, но дверь тихо скрипнула. В комнату вошёл Сонхва, пахнущий дешёвым лаком для волос и уличной пылью. Заметив присутствие Хосока, он замер. Его взгляд метнулся к спящему Чимину, потом к Юнги, и наконец — к старшему брату.       — Ты… разобрался с ним, — голос Сонхва прозвучал глухо, он буквально выдавил слова. — С мужем Чимина. Спасибо. Я… я благодарен.       Хосок приподнял бровь, глядя на него как на неразумное дитя.       — Я не понимаю, о чём ты, — протянул он лениво. — Если ты о деньгах, то оставь их себе. Мне не нужны твои гроши. У меня предложение другого рода: объединение наших наркокартелей. Под моим полным контролем.       Сонхва закатил глаза, и в этой дерзости было столько искреннего отвращения, что воздух в комнате заискрился от напряжения.       — Иди на хуй, Хосок, — отчеканил он.       Юнги опешил, подавшись вперёд.       — Сонхва? Ты о чём? Какое объединение? Ты же даже не выслушал…       — Ты ещё скажи отсосать ему! — выплюнул Сонхва, даже не глядя на омегу. — Ты не видишь? Он переманивает моих клиентов прямо из-под носа. Он планомерно душит мой бизнес, чтобы у меня не оставалось выбора. Он хочет, чтобы я приполз к нему на колени, когда у меня ничего не останется.       Хосок мягко улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика.       — Именно, Сонхва. И я буду делать это до тех пор, пока ты не поймёшь: у тебя нет иного пути. Это логика бизнеса, ничего личного.       Сонхва рванулся вперёд, готов вцепиться Хосоку в горло, но в тот же миг из тени тихо шагнули двое охранников, которых Хосок приставил к Юнги. С лязгом они сняли оружие с предохранителей.       — Отпустите оружие, мальчики, — спокойно произнёс Хосок, не отводя взгляда от взбешённого Сонхва. — Он меня не убьёт. Сонхва, хорошенько подумай. В твоём положении гордость — это непозволительная роскошь. Но если ты примешь, ты мне ничего не будешь должен. Закроем все счета. В отличие от Юнги, который теперь по гроб жизни должен за каждое движение пальца.       Сонхва рассмеялся — горько, почти истерично.       — Ты охренел? Это твой родной брат! С какого черта ты считаешь его долги?       — Я считаю не долги, — отрезал Хосок, голос которого теперь сочился сталью. — Я считаю ресурс. Если Юнги снова вляпается — а он вляпается, это его природа — я больше не стану заниматься бесплатно. Цена будет катастрофической. И если ты, Сонхва, так сильно ратуешь за его свободу, то забери его. Но если ты не хочешь объединяться, то не лезь, когда я начну выставлять ему счёт, который он мне обязан.       Чимин пошевелился, испустив тихий, сонный стон. Он медленно сел на кровать, потирая глаза тыльной стороной ладони, и огляделся.       — Что здесь… происходит? — пробормотал он, голос его всё ещё был хриплым от сна.       Хосок поморщился, как будто от зубной боли. Его терпение таяло, как лёд на солнце.       — Довольно, — оборвал он их одним жестом руки. Его лицо снова стало каменным. — Но раз мы уж все «проснулись», у меня вопрос есть посерьёзнее.       Хосок сделал медленный шаг вперёд, нависая над Юнги.       — Когда я просматривал записи с камеры в той гостинице, я увидел нечто интересное. Ты не все камеры убрал, Юнги. Ты спешил и оставил одну «глазастую» деталь в ванной комнате. Она засекла всё. И теперь у меня вопрос к тебе: где сумка? Та самая, с наркотиками, и с деньгами, что ты выгреб из сейфа того клиента?       Юнги медленно поднял глаза к потолку, прикидываясь воплощением невинности.       — Какая сумка? Понятия не имею, о чём ты.       — Не строй из себя дурачка, — ледяным тоном отозвался Хосок. — Объявился наследник того клиента. Он ищет деньги отца. Это становится проблемой, которая может раскрыть нас всех. Наркоту необходимо реализовать немедленно — сохранять такое количество после случившегося равносильно самоубийству. Давай сюда сумку.       — Ну хотя бы честный заработок можем себе оставить? Мы же считай продали товар клиенту. — Юнги понимал, что выхода нет.       — Хорошо, заработок можете оставить себе, хотя ваши приключения нельзя назвать «работой», — согласился альфа.       — А кто этот наследник, который поднял такой шум? — тихо спросил Юнги.       Хосок нахмурился, раздражённо сменив тему:       — Ким Тэхён. Он буквально дышит в затылок.       В комнате повисла тишина, настолько тяжёлая, что казалось, можно услышать, как бешено забились сердца присутствующих. Сонхва медленно, почти механически повернулся к Хосоку. Лицо его, ещё недавно пылавшее гневом, стало мертвенно-бледным.       — Ким Тэхён?.. — переспросил Сонхва, и в его голосе скользнула сталь. — Он работает в моём наркокартеле. Вечно ведёт себя так, как будто вокруг него крутится весь мир. Если он сын того самого ублюдка… Хосок, у нас огромные проблемы.       — У меня есть идейка, — внезапно бросил Юнги, и все трое — Хосок, Сонхва и даже ошарашенный Чимин — резко уставились на него. Юнги улыбнулся, но эта улыбка была оскалом хищника, загнанного в угол. — Давайте убьём Ким Тэхёна.       — Ты с ума сошёл? — выдохнул Сонхва. — Ещё одно убийство? В такой ситуации? Ты хочешь подписать нам смертный приговор?       — Нет, вы послушайте, — Юнги сделал шаг вперёд, его глаза ярко блестели. — Если Тэхён узнает, кто именно устранил его отца — а он узнает — он не просто возьмёт эти деньги. Он будет вытягивать из нас всё до последней капли, пока не уничтожит каждого, кто хоть немного причастен. Убить его сейчас — это не прихоть, это единственный способ выжить.       Юнги резко замолчал и подошёл к брату, наклонившись к его уху, чтобы их никто не услышал.       — И плюсом ко всему он мне рассказал, что было между вами в институте двенадцать лет назад.       Хосок прищурился, глядя в лицо брата. В память вплыли обрывки воспоминаний двенадцатилетней давности: душные коридоры института, запах дешёвого одеколона, страх, который он тогда так и не смог вытравить из крови. Ким Тэхён. Тот самый альфа, который превратил его юность в ад. Он медленно перевёл взгляд на Юнги. У него внутри всё похолодело: если Тэхён сделал с Юнги то же самое, что когда-то сделал с ним, то все вопросы отпадали.       Хосок замер, его ладони непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. Он медленно перевёл взгляд на Юнги, в голосе прозвучало нечто, похожее на сдавленный рык:       — Юнги, ответь мне… Это правда? Тэхён сделал с тобой то же самое?       Юнги, до этого момента державшийся с пугающим спокойствием, вдруг сник. Его плечи опустились, а взгляд, ещё секунду назад пылавший яростью хищника, затуманился. Он не нашёл в себе силы посмотреть брату в глаза. Он просто медленно повернулся, и этот жест отозвался в комнате со звоном разбитого стекла.       Сонхва, стоявший чуть в стороне, перехватил инициативу. Он видел, как Юнги задрожал, как его дыхание стало прерывистым, и понял: тот не выдерживает.       — Юнги, иди, — тихо бросил Сонхва, кивнув в сторону балкона.       Юнги не заставил себя просить дважды. Он схватил Чимина за руку — тот, не понимая, что происходит, но чувствуя исходящую от Юнги сильнейшую боль, без колебаний последовал за ним. Стеклянная дверь со звоном закрылась, отсекая их от мира, где сейчас должна была пролиться правда. Юнги отвернулся к ночному городу, опираясь на перила, и по его щеке наконец скатилась первая, такая долгожданная и горькая слеза.       В комнате установилась тишина. Хосок стоял, не сводя глаз со спины брата на балконе.       — Говори, — процедил он, обращаясь к Сонхве.       Сонхва подошёл поближе, голос его стал чуть слышным, пропитанным ядом и горечью:       — Два года назад, Хосок. Тот аборт, после которого он полгода не мог встать с кровати, — это дело рук Тэхёна. Он изнасиловал его, а когда Юнги узнал, что беременен… Тэхён заставил его пойти на аборт, который чуть ему не стоил жизни. И теперь он бесплоден. Навсегда.       Хосок пошатнулся, как от прямого удара в живот. Он хотел что-то сказать, но Сонхва продолжил, голос его стал ещё мрачнее:       — Это не всё. Семь лет назад, помнишь тот вечер? Ты нашёл его в канаве в Тэгу — всего в крови, переломанного, почти холодного. Тогда ты решил, что это были случайные грабители. Это был Тэхён. Он избил его до полусмерти, просто из-за ревности. Если бы ты не проезжал мимо тогда, Юнги был бы мёртв уже семь лет.       Сонхва сделал короткую паузу, его глаза потемнели от ярости:       — И даже сейчас, буквально перед убийством клиента… Тэхён снова нашёл его. Он домогался Юнги, когда тот пришёл с рабочим вопросом. И он даже не постеснялся присутствия Чимина. Он преследует его, как тень, как проклятие, которое никак не отпускает.       Хосок стоял неподвижно, его лицо превратилось в каменную маску, лишённую эмоций, — лишь первобытная, всепоглощающая жажда крови. В его глазах полыхнул такой огонь, что Сонхва невольно отступил на шаг.       — Он не просто сдохнет, — прошептал Хосок, и этот тихий звук был страшнее любого крика. — Я сам вспорю ему горло. Поехали в офис. Закончим с ним.

***

      Тяжёлая дубовая дверь кабинета с глухим стуком закрылась, отрезав их от внешнего мира. Тэхён, сидевший за массивным столом, даже не поднялся — он лишь расслабленно откинулся на спинку кресла, растягивая губы в предвкушающей, слегка надменной улыбке. Пальцы лениво барабанили по столешнице.       — Ну наконец-то, — протянул он, не сводя глаз с картины на стене. — Я уж думал, ты решил заблудиться по дороге. Надеюсь, деньги привёз?       Хосок не ответил. Вместо этого он сделал шаг назад, к двери, и с размеренным, почти гипнотическим спокойствием повернул ключ в замке. Щелчок металла отозвался в тишине кабинета, как выстрел.       Тэхён нахмурился, его улыбка дрогнула и медленно поползла вниз. В воздухе, до этого пропитанном запахом дорогого парфюма, внезапно стало нечем дышать.       — Что-то не так? — голос Тэхёна прозвучал ниже, с долей раздражения, скрывающего подступающую тревогу.       Хосок молчал. Он медленно завёл руку за спину и, не торопясь, словно совершая привычный бытовой ритуал, вытащил из-под полы пиджака длинный, узкий кинжал. Лезвие тускло блеснуло в свете солнца.       Тэхён коротко, нервно рассмеялся, подавшись вперёд.       — Серьёзно? Что это за игрушка? Ты мне сейчас угрожаешь, Хосок?       Хосок двинулся вперёд. Его шаги были бесшумными, как у хищника, вышедшего на финальную охоту. Он не остановился, пока лезвие кинжала не коснулось чувствительной кожи на шее Тэхёна. Тот замер, сглотнув вязкий ком.       — Я хочу задать тебе всего один вопрос, — вкрадчиво проговорил Хосок. Его голос был, как ни странно, пустым, лишённым эмоций, отчего стало вдвойне страшнее.       — Какой? — едва слышно выдавил Тэхён, чувствуя холод металла на пульсирующей вене.       — Ты хоть о чём-нибудь жалеешь в своей жизни?       Тэхён на долю секунды замешкался. В его глазах отразилось искреннее недопонимание — он не считал себя грешником и не видел причин для раскаяния.       — О чём, черт возьми, ты говоришь?       Хосок слегка надавил кинжалом — острое остриё прокололо кожу, и на шее Тэхёна тут же потекла тонкая, болезненно-алая полоска крови.       — Например… — начал Хосок перечислять, и каждое слово было как удар молота. — Об омеге, которого ты избил в Тэгу. Просто из-за ревности. Ровно семь лет назад.       Нажим усилился. Кровь на шее стала ярче.       — Об омеге, которого ты изнасиловал.       Тэхён дёрнулся, но Хосок не дал ему пошевелиться.       — Об омеге, которого ты заставил сделать аборт, и теперь из-за тебя он бесплоден.       Тэхён перестал смотреть на лезвие. Он смотрел в лицо Хосока, пытаясь отыскать эту чёртову подсказку. И вдруг, в одно мгновение, пелена узнавания упала с его глаз. Время как будто остановилось.       — Нет… — прошептал Тэхён, тяжело дыша. — Это… не может быть… Чон… Это ты?       Хосок чуть наклонил голову, и в его взгляде, почти лишённом тени сомнения, Тэхён увидел бездну, в которую сам же его когда-то и толкнул.       — Что-то, — спокойно ответил наконец Хосок. — Что-то до тебя дошло. А знаешь… я ведь тоже не сразу понял, что это ты. Когда впервые услышал твою фамилию — совпадение. Потом услышал имя. Снова — совпадение. А потом…       Он наклонился совсем близко, так, что Тэхён почувствовал его дыхание на своих губах.       — Оказалось, что монстры редко меняют свои привычки.       Хосок сделал паузу, наслаждаясь тем, как в глазах напротив расцветает ужас. Он снова задал тот же вопрос:       — Так ты хоть о чём-нибудь жалеешь?       Тэхён чувствовал, как почва уходит из-под ног. Паника, до этого момента сдерживаемая плотиной отрицания, хлынула через край.       — Да! Да… конечно! — затараторил он, пятясь назад до тех пор, пока спина не упёрлась в холодную стену. — Я был молод, я был идиотом! Я… я всё исправлю!       — Врёшь, — отрезал Хосок.       — Нет! Нет, клянусь! — Тэхён едва ли не задыхался, вцепляясь пальцами в край стола. — Я заплачу! Любую сумму! Забирай компанию, все счета, все вещи, которые у меня есть! Я отдам всё, слышишь? Только не…       Хосок медленно покачал головой. В его глазах не было ни жадности, ни гнева — лишь бесконечная пустота.       — Нет, Тэхён. Деньгами платят за ошибки. За оплошности. За случайные промахи.       Он наклонился и прижал клинок сильнее, не давая возможности даже вздохнуть.       — А за то, что сделал ты… — Хосок сделал паузу, от которой в комнате как будто застыл воздух. — Платят только кровью.       Хосок не торопился. Он позволил лезвию медленно проникать в плоть глубже, чувствуя, как под рукой гаснет жизнь того, кто двенадцать лет назад считал себя богом чужих жизней. Когда зрачки Тэхёна остекленели, наконец теряя фокус, Хосок плавно извлёк кинжал.       Кровь, яркая и густая, окрасила дорогую обивку кресла. Хосок, не дрогнув, осторожно вытер лезвие о белоснежную рубашку мертвеца, после чего спрятал холодную сталь во внутреннем кармане пиджака. Он поправил манжеты, бросил последний, равнодушный взгляд на тело и шагнул к выходу. За дверью, прислонившись к стене в полумраке коридора, ждал Сонхва.       — Камеры отключены, — тихо произнёс Сонхва, даже не взглянув на Хосока. — Надеюсь, ты не оставил там ничего лишнего. Ни волос, ни отпечатков.       Хосок криво усмехнулся, поправляя воротник.       — Сонхва, я не новичок. Двенадцать лет я ждал этого момента. Думаешь, я забыл бы о такой мелочи?       Они вышли на подземную парковку, где воздух казался пропитанным дождём и гарью города. Хосок сел в салон автомобиля, дрожащими пальцами достал сигареты и закурил. Каждая затяжка отдавалась в воздухе едким дымом, пытаясь вытеснить из груди тот ледяной ком, который копился там долгие годы. Сонхва молчал, глядя в окно на огни мегаполиса. Тишина в машине давила на барабанные перепонки. Вдруг Сонхва повернул голову. Его взгляд, обычно острый и отстранённый, стал странно мягким, почти уязвимым.       — Я согласен, — сказал он внезапно. — На объединение. Мы работаем вместе.       Хосок застыл, поднеся сигарету к губам. Дым струйкой вырвался из его рта, растворяясь в сером салоне. Три года. Три года он ходил вокруг Сонхва, заключал союзы, сделки, партнёрства, отнимал клиентов и всегда натыкался на стену холодного отказа. А сейчас, после того как он перепачкал руки в кровь, эта стена просто рухнула. Он медленно выдохнул, чувствуя, как внутри него что-то надламывается — не от победы, а от осознания того, сколько теперь придётся приложить усилий, чтобы перестать быть чужими. Он натянул на лицо привычную, непроницаемую маску и усмехнулся, в глазах не было ни капли веселья.       — Наверное, — тихо бросил он, глядя на дорогу, — мне стоило кого-нибудь убить гораздо раньше. Глядишь, и нервы бы сэкономил.       Сонхва рассмеялся — тихо, с хрипотцой, которая показалась Хосоку неожиданно искренней. В этом смехе не было насмешки, скорее горькое удивление, смешанное с признанием силы, которую он так долго игнорировал.       Не спрашивая разрешения, Сонхва выудил из пачки Хосока тонкую сигарету и прикурил от зажигалки, всё ещё лежавшей на панели. Он глубоко затянулся, задержал дым в лёгких и, небрежно подавшись вперёд, выпустил густое серое облако прямо в лицо Хосоку. Табачный запах смешался с запахом крови, который, казалось, въелся в кожу Хосока намертво.       — Ты ведь не идиот, Хосок, — произнёс Сонхва, пристально глядя на него сквозь дымовую завесу. — Мы оба знаем, как работает этот рынок. С точки зрения чистой прибыли и логистики, объединение со мной тебе ничего не даёт. Последний мой богатый клиент и то был убит Юнги. Так зачем? Чего ты на самом деле хочешь добиться, втягивая меня в свои дела?       Хосок замер. Его пальцы, сжимавшие руль, побелели. Вопрос попал в цель, туда, где за толстой бронёй скрывались мотивы, которые он сам старался не озвучивать даже в мыслях. Он не хотел власти ради власти, не хотел просто «бизнеса». Он хотел… чего-то, что сам не мог назвать, не рискуя показаться слабым.       Хосок резко выдохнул, его челюсти сжались почти до боли. Он не собирался отвечать — не сейчас, когда адреналин всё ещё бил в виски, а отзвуки агонии Тэхёна стояли перед глазами.       Вместо слов он нажал на кнопку зажигания. Двигатель взревел, как раненый зверь, заполняя тесное пространство парковки утробным гулом. Хосок резко вывернул руль, вдавливая педаль газа в пол. Машина сорвалась с места с визгом покрышек, оставляя на бетонном полу чёрные следы — как подпись под их негласным договором.       Сонхва откинулся на спинку сиденья, небрежно стряхивая пепел в открытое окно. Он смотрел, как мимо смазанными пятнами проносятся бетонные колонны, и на его губах играла едва заметная, загадочная улыбка. Он знал, что Хосок ушёл от ответа, но этот побег сказал ему гораздо больше, чем любые слова. Он позже разберётся с этим. В квартиру Юнги они приехали молча, и по их взглядам омега сразу понял, что Тэхён, тот, который мучал его все эти годы, наконец-то мёртв.       — Если что, есть ещё одна новость. Пока мы ехали к Тэхёну, я кинул сообщение своему секретарю, чтобы он подготовил бумаги о том, что Ким задолжал разным людям крупные суммы, и через несколько дней компания его отца обанкротится, а деньги будут на специальном счету. И дальше уже решим, разделим между собой или вложим в общий бизнес, — закончил Хосок с довольным лицом.       — Да вы скоро поженитесь, — бросил он, и в этом звуке было столько веселья, сколько Юнги мог себе позволить в нынешнем состоянии.       Сонхва в ответ лишь красноречиво закатил глаза, поправив причёску перед зеркалом в коридоре.       — Иди к чёрту, Юнги, — отрезал он, но в его голосе не было агрессии.       Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и Юнги невольно напрягся. Сонхва остановился совсем близко, и вдруг его лицо изменилось. Впервые за долгое время с него сползла вся привычная ирония, маски и холодная отстранённость, обнажая искреннюю, почти пугающую серьёзность.       — И, пожалуйста… — голос Сонхва дрогнул, став тихим и непривычно глухим. — Не вляпайся больше ни во что. Ради всего святого, не вляпайся.       Юнги вскинул бровь, пытаясь вернуть прежнюю невозмутимость.       — Постараюсь, — коротко ответил он.       — Не постараешься, — тут же парировал Сонхва. Он шагнул ещё ближе и резким жестом ткнул Юнги пальцем по груди, прямо туда, где под кожей отчаянно колотилось сердце. — У тебя есть два выходных, и это не обсуждается. Спишь. Ешь. Сидишь запертым в четырёх стенах. А потом, когда придёшь в себя, вернёшься на работу курьером. Наркоту кто продавать будет? Не я же.       Юнги тихо хмыкнул, почувствовав, как губы сами растягиваются в лёгкой улыбке.       — Есть, начальник, — пробормотал он, позволив себе некое подобие шутливой чести.       — Вот и молодец, — Сонхва кивнул, показывая, что разговор окончен.       Атмосфера в комнате начала резко меняться. Люди, ещё минуту назад казавшиеся монолитной единицей, стали расходиться. Хосок, не оборачиваясь, первым шагнул в коридор, за ним последовал Сонхва, чьи шаги эхом отдавались в пустой прихожей. Последними, тяжело ступая, вышли охранники. Раздался глухой щелчок замка — тяжёлая дверь закрылась.       В квартире впервые за бесконечные дни воцарилась абсолютная тишина. Юнги медленно развернулся, тяжело переступая ногами, и посмотрел на Чимина, который всё это время стоял в тени, затаив дыхание.       — Всё… — выдохнул Юнги, и это слово показалось ему самым лёгким из всех, что он когда-либо произносил.       Чимин несколько секунд смотрел на Юнги, словно пытаясь выжечь его образ в памяти, словно не верил, что этот человек перед ним — цел, дышит и больше не нуждается в защите.       — Правда? — едва слышно переспросил Чимин, и в его глазах блеснули слёзы.       Юнги ответил едва заметной, почти невесомой улыбкой.       — Правда.       Чимин сорвался с места, бросившись к нему, и крепко, до боли, сжал его в объятиях. Юнги ответил почти мгновенно, чувствуя, как его руки дрожат, когда он прижимает Чимина к себе. Он уткнулся носом в мягкие светлые волосы, вдыхая знакомый аромат — запах безопасности, который казался чем-то невозможным ещё десять минут назад.       Затем, не говоря больше ни слова, Юнги осторожно отстранился, чтобы взглянуть в лицо Чимину, и нежно поцеловал его. В этом касании не было ни капли страсти — только тихая, самая искренняя благодарность. Это был поцелуй выживших, долгий и бесконечно хрупкий просто потому, что они оба — вопреки всему — остались живы.