Пророчество: Угасшее пламя

      Утро третьего дня выдалось паршивым. Из тех, что с первым лучом солнца обещают кучу неприятностей и ни разу не обманывают. Два предыдущих дня дороги окончательно выветрили из Стеллы надежду на благоприятный для нее исход. Надежда закончилась вместе с терпением, а терпение никогда не числилось среди ее добродетелей. Дорога, напичканная нелепыми условностями и густо замешанная в обильной походной грязи, превратилась в непрерывную пытку для тела.       То, что дома казалось простым и естественным, здесь оборачивалось настоящим испытанием. Даже такая мелочь, как справить нужду. Что может быть проще? Да вот при этом необходимо было сохранить хоть видимость достоинства настоящей «миледи». Приходилось, чертыхаясь про себя, продираться в кусты. Там задирать пудовые юбки среди колючего подлеска, ежась от холода и злости. Следить, чтобы не сесть задом на чертополох, а потом еще долго выковыривать из дорогой ткани цепкие репьи.       О помывке можно было забыть. Ни бани, ни лохани с горячей водой. Да даже простого таза. Где их взять посреди поля или в лесной глуши? В тавернах на тракте они не останавливались вовсе. Каждый раз для ночлега выбиралось самое глухое место, будто ее провожатый намеренно хоронился. И чем же постоялый двор так не угодил этому лорду? Брезгует спать на жестком тюфяке и кормить трактирных клопов? Зато ночевать в лесу, отлеживая бока на корнях и шишках, да подкармливая комаров, — это, выходит, вполне достойное место для его чина и статуса. Так выходит?       Горячая вода в лагере полагалась только для похлебки. Умываться удавалось в ледяном ключе, если останавливались на коротком привале. Стелла и с самой нелепой казнью мириться не собиралась, но к ней, похоже, прилагался целый набор дорожных издевательств. Провожатый вроде бы из благородных, а про обычное милосердие, похоже, никогда не слышал. Даже еда для Стеллы превращалась в унижение. Она осторожно проталкивала куски под плотную вуаль, стараясь не заляпать жиром дорогую парчу и не выдать свой совсем не аристократический аппетит.       Но она упрямо молчала, а для ее языкатой натуры это было едва ли не худшей пыткой.       Дорога же постепенно уходила в низину — густую и душную. Сплошь заросшую корявым кустарником. Местами земля под тяжелыми лапами драксов хлюпала и проседала, становясь почти болотом. Старая, наезженная колея обещала, что в трясине они все-таки не сгинут, но Стелла была уже по горло сыта местными «достопримечательностями».       Встал низкий и плотный туман. Невероятно вязкий, как скисшая простокваша. Казалось, его можно было потрогать. Он лип к лицу холодными пальцами, пробирался под тяжелую сетку вуали и забивал ноздри запахом прелой листвы, гнилых грибов и застоявшейся воды. Мелкая, противная взвесь насквозь пропитала перчатки. Пальцы онемели и слушались плохо. Тяжелая парча платья, вытканная для дворцовых залов, а не для прогулок по болотам, напиталась влагой и теперь тянула вниз так, будто к подолу привязали по доброму камню.       Спина ныла с тройным усердием, суставы крутило от сырости. Стелле до дрожи хотелось высказать своему конвоиру все, что она думает о его пророчествах. Оставаться «миледи» в таких условиях становилось все труднее. Сдержанной так точно. Но она лишь плотнее куталась в мокрую ткань.       Сначала лес казался почти безобидным. Шел редкий березняк, светлая кора. Но чем дальше они углублялись, тем сильнее деревья серели и корежились. Белизну стволов изъедали черные струпья чаги, на коре вздувались наросты. Стволы искривлялись, будто старые кости гигантских ящеров, выбеленные временем. Тропа сузилась до тонкой, дрожащей нитки между мощных стволов. Ветви сомкнулись над головами, проглотили дневной свет. Вместо него осталось мутное, мертвое марево. Исчезли и звуки. Ни птиц, ни насекомых — даже гнуса, который обычно лезет в глаза и уши, не было. Только тяжелая, ватная тишина. Иногда ее прерывали сухие щелчки или влажные всхлипы — будто в подлеске ворочалось что-то большое и вечно голодное. Оборачиваться не хотелось. Вдруг там действительно что-то есть?       И чем глубже они двигались в лесную чащобу по тракту тем страшнее становилось вокруг: даже поднимать голову стало опасливо. В белесом мареве любая коряга выглядела затаившимся чудовищем, а любая тень ожившим кошмаром готовым кинуться.       Ветер внезапно пробрался под юбку и холодом прошелся по спине. На секунду стало легче, а потом все заныло с новой силой. Стелла шумно выдохнула сквозь зубы и снова выпрямилась, как наставляли: неловкая попытка подражать леди Астерлан. И чем дальше, тем сложнее. Но ныть было бесполезно. От нытья еще не проходила ни одна беда.       Даже драксы шли настороженно. Мощные чешуйчатые твари, которых, вроде, ничем не испугаешь, теперь ступали осторожно. Самка под Стеллой вскидывала гребнистую голову, глухо ворчала, втягивая сырой воздух. Клацала зубами, улавливая то, чего человеческое ухо не слышало. Когти скребли по корням и срывались на мокрых камнях.       Было бы разумнее сюда вообще не соваться. Вот только даже Стелла знала: объезжать лес значило потерять больше недели. А ее сопровождающий явно был связан сроками. Он не гнал драксов — берег силы. Но и останавливаться надолго не позволял. Никаких дневок, а только короткие передышки днем. Только вперед.       Заповедный Лес. В родной слободке это название произносили тихо, с оглядкой. Кто-нибудь обязательно сплевывал через левое плечо — от сглаза. Старики пугали им детей, но Стелла давно поняла: взрослые боялись его куда сильнее малышни. В лес не ходили охотиться. Не рубили там дров. И, упаси древние драконы, не селились.       «Зверье там непуганое, — обронил отец как-то. — Наглое. И всегда голодное».       Кожа между лопаток зудела так, будто по ней водили чужим взглядом. Тяжелым и немигающим, оценивающим. Казалось, из каждого куста, из-под каждого замшелого валуна ее разглядывают, прикидывают: стоит ли возни, хватит ли сил справиться с добычей, не обломаются ли зубы о спрятанный в ножнах металл. По спине так и пополз холодок от мелькнувшей мысли. И туман тут был ни при чем. Она внезапно осознала, что у нее не было никакого оружия.       Мысль срезать путь через Заповедный Лес вдвоем теперь казалась не просто глупостью — чистым безумием. Торговцы, которые иногда решались идти напрямик, рассказывали, что нанимали не меньше десятка крепких турианских мужиков с арбалетами и копьями. Шли тесной кучей, ощетинившись сталью, как ежи, и с тракта не сходили ни на шаг. А здесь были только их двое. Она — бесполезная девчонка, закутанная в мокрые шелка. И он — угрюмый конвоир. Пусть даже турианец был воином, который умеет держать меч, но лес был древний и беспощадный.       Стелла подняла голову, пытаясь разглядеть хоть клочок неба. Ветви сплетались так густо, что просветы между ними казались черными провалами. Хищно подкрадывались сумерки. За день этот лес не пройти. Это она тоже знала. Знал ли это он, ее провожатый?       Впереди турианец натянул поводья. Его дракс остановился, шумно выпуская пар. Тропа здесь расширялась в неожиданно просторную поляну. Утоптанную, с обломками коряг вместо лавок и следами старых, давно прогоревших костров. Стелла оторопела. Это значило одно: остановка все-таки будет. Им придется ночевать здесь, в самом сердце Заповедного Леса.       На ночлег они устроились так же, как и две предыдущие ночи. Рутинные движения конвоира казались заученными. Всего три дня дороги, а вся прежняя жизнь казалась теперь нереальной. Ярким, беззаботным сном, в который больше не вернуться.       Стелла привычно устроилась в сторонке на поваленном дереве, стараясь держать спину прямо и изо всех сил продолжая изображать благовоспитанную миледи. Хотя все внутри нее вопило. Хотелось встать и нормально размять затекшие ноги. Пройтись, собрать хвороста — да хоть что-нибудь сделать. Она выросла в деревне, ее руки привыкли к работе. И это вынужденное безделье изматывало сильнее любой физической усталости. Да всяко сильнее, чем день в огороде или среди стада.       Но всеми делами молча занимался ее конвоир. Движения его были скупыми и отточенными: развести костер, расседлать драксов, соорудить в котелке нехитрое варево — что-то вроде супа из сушеных овощей с кусочками вяленой колбасы или мяса.       Сегодня зверей он сразу привязал у густых кустов, чтобы те могли обрывать жесткие листья, пока он раскладывал спальные мешки. Погода стояла сухая — единственная милость Древнего дракона за весь день. Меньше всего хотелось застать дождь в этом проклятом лесу.       В белесом полумраке почти ничего не было видно. Пришлось ждать, пока турианец разведет костер. С огнем стало светлее и немного теплее.       От тепла одежда, подсыхая, неприятно стягивала кожу, вызывая назойливый зуд. Снова. Три дня подряд вариться в собственном поту и пропитанных им вещах Стелле уже порядком надоело. Она никогда не уезжала так далеко от родной слободы. Весь ее мир раньше заканчивался оградой имения Астерланов да рыночной площадью в соседнем селе. И она понятия не имела, как люди готовятся к таким долгим переходам. Что вообще берут с собой? Мыло? Полотенце? Смену белья?       Ей ведь даже собраться толком не дали, не то что спросить совета у бывалых. Выдернули из постели, как морковку из грядки, — и отправили в путь. Вот засада. Стелла даже приблизительно не представляла, как благородные господа меняют одежду в таких диких условиях. Посреди поля? В кустах, путаясь в юбках?       Да и, по правде говоря, никакого сменного платья ей не дали. Она проверила. Барон явно не рассчитывал, что жертве может понадобиться свежее исподнее. Может ему не сказали, что дорога займет больше одного дня? Или ему просто было все равно? Потому, что в этом роскошном парчовом тряпье на третьи сутки Стелла чувствовала себя не миледи, а какой-то вшивой замарашкой, от которой уже самой было тошно. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от липкого ощущения грязи. А может где-то уже и паразитов подцепила.       Провожатый чувствовал себя свободнее. Этот турианец, по крайней мере, мог позволить себе подобие гигиены: умывался у ручья, мыл руки и шею, когда споласкивал посуду. Стелла как-то мрачно подумала, глядя на его спину, что под доспехами и тяжелым плащом он, скорее всего, пахнет ничуть не лучше нее самой. Три дня по жаре без бани и лорда превратят в вонючку. А к месту назначения они доберутся краше базарных попрошаек.       Теплый свет едва пробивался сквозь покров и Стелла со свистом выдохнула. Решительным жестом она отбросила назад пропыленную, надоевшую до тошноты вуаль, а затем с остервенением стянула с рук скользкий шелк парадных перчаток.       Плевать. Ее все так достало, что было все равно, что дальше случится. Возможно, этот хмурый тип настоящую Ливадию и в глаза не видел. А если и видел мельком, то в пляшущем свете костра ее собственная, перемазанная грязью физиономия вполне сойдет за уставшую аристократку.       Турианец молча протянул ей ломоть жесткого хлеба с куском вяленого мяса. Варить похлебку в таком гнилом месте никто не собирался.       — Спасибо, — тихо сказала она, принимая сухпаек.

      И тут же осеклась. Пальцы, сжавшие краюху, застыли. Дыхание встало поперек горла сухой хлебной крошкой. Его взгляд задержался на ее лице не с привычным безразличием. Он смотрел не сквозь нее, как все эти три дня, а прямо на нее. Внимательно и цепко скользя по чертам. Сердце пропустило удар или два, проходясь по жилам животным страхом.       Распознал обман? Увидел, что кожа не фарфоровая, как у знати, а грубая, выдубленная летним солнцем? Заметил веснушки на носу, которых у Ливадии отродясь не водилось? Но этой короткой, жуткой паузы Стелле хватило, чтобы и самой рассмотреть его как следует. Посмотреть на него вблизи, без глубокой тени капюшона.       Серые, лишенные здорового блеска лицевые пластины — будто высушенная на солнце кость. Глубоко посаженные глаза с воспаленной каймой век, словно их владельца месяцами лишали сна. Он выглядел как мертвец или больной выпотрошенный долгой болезнью.       Его что, долго не кормили? Или он держал какой-то безумный жреческий пост? А может…? Может его отправили в эту глушь под такими же пытками и угрозами, как и ее саму?       Но турианец молча отвел взгляд, так ничего и не сказав. Стелла едва слышно выдохнула, чувствуя, как отступает ледяное оцепенение. Обошлось? Похоже он решил, что в такой парче и после такого марш-броска даже ухоженная Ливадия стала бы похожа на болотную кикимору.       Ели как обычно молча. Только треск сучьев да сочное чавканье драксов в кустах нарушали тишину. Покончив с едой, турианец взял котелок и тяжело поднялся. Ушел в гущу леса, но недалеко. Во влажной темноте звякнул металл о камень, заплескалась вода невидимого ключа. Вернувшись, он молча протянул ей котелок напиться.       — Спасибо, — отозвалась Стелла, снова забывшись, и крепко схватилась за посудину.       На этот раз их пальцы встретились. Она невольно отметила, что его кожа была непривычно, пугающе холодной.       «Наверное, замерз, пока полоскался в ледяном ключе», — успокоила она себя. А турианец будто обжегся об нее — отдернул руку, отвел взгляд и пересел на другой конец бревна, подальше от нее. Чего это он? Побрезговал? Ну и ладно.       Давно пора было ложиться, но никто не решался. Стелла вымоталась до предела, однако местная атмосфера давила на плечи. Лес вокруг стоял черной стеной, и только теплый огонек костра очерчивал крохотный круг безопасности. Мнимой и обманчивой. Но все же безопасности.       Языки пламени плясали, отбрасывая длинные тени. Этот живой свет был единственным, что еще удерживало ее среди живых — здесь, по эту сторону грани, а не в царстве вечного холода и безликих теней.       Стелла поерзала на коряге — та оказалась такой же жесткой и неудобной, как проклятое седло. Внутри давно все клокотало. Вслед за вуалью хотелось освободиться и от всего остального. Хотелось вскочить, сорвать этот удушающий корсет, отшвырнуть проклятую «маску» и наконец стать самой собой.       Ее тяготило абсолютно все. Сам Заповедный Лес, который будто дышал ей в затылок. Притаившаяся за каждым кустом смерть. И эта ледяная, тяжелая аура, исходящая от ее конвоира. Чем она, Стелла, виновата в том, что у какого-то дракона в столице погасло пламя? Почему за чужое бессилие она должна расплачиваться своей жизнью? И даже если ее решено убить, зачем перед этим так издеваться? Зачем мариновать ее в поту и парче, таскать по корягам и камням в неудобном седле, заставляя изображать непонятно кого?       Хотелось наперекор всему просто растянуться на земле, прямо в пыли, раскинуть руки и ноги. А идеально — поваляться в траве. Сколько еще она сможет строить из себя ту, которой не является?       Стелла горько усмехнулась от неожиданной догадки. Стоит только раздеть ее и обман вскроется в тот же миг. Ее тело, крепкое, привычное к тяжелой работе и норовистым животным, со сбитыми коленями, шрамами, укусами и загаром на плечах, ничуть не походило на прозрачную, белоснежную Ливадию Астерлан. Скандал все равно случится, когда ее приведут к жрецам на плаху. Они увидят не хрупкий цветок, а крепкий сорняк в красивой упаковке.       Так зачем ждать? Зачем терпеть эту пытку?       Намерение свернулось крутой спиралью в подвздошной. Хотелось орать, но Стелла снова уставилась в костер. Языки пламени облизывали поленья, и теплый свет удерживал ее над пропастью окончательного отчаяния.       Турианец на другом конце бревна сидел неподвижно, как изваяние. Стелла вдруг поймала себя на мысли: а чувствует ли он хоть что-нибудь? Видит ли он в ней живого человека или просто связку дров, которую нужно донести до костра пророчества? Но сильнее всего изматывало молчание.       Она любила болтать. Хотелось выговориться, вывалить кому-нибудь свои жалобы на несправедливость. Просто поплакаться или лучше всего поскандалить. Растормошить этого типа, который сидел, как замороженный лосось, как снулая рыбина, уставившись в костер пустым взглядом и будто вовсе ее не замечал.       Плотный мрак за спинами давил безмолвием. Решимость подбиралась к опасной грани. Еще немного и Стелла сорвется. Отчаяние почти толкнуло ее с бревна, когда на привязи вдруг шарахнулись драксы. Самка взвизгнула на высокой ноте. Сгустившийся мрак за пределами костра дрогнул и из него вынырнули бесшумные тени. Сначала одна. Потом вторая. Потом сразу трое. Волки!