Пророчество: Угасшее пламя

      Стеллу резко мотнуло вперед, и она шало распахнула глаза, едва не прикусив язык. Турианец за ее спиной дернулся, мгновенно окаменев всем телом. Сон вышибло в секунду гулким грохотом когтей чужих драксов по утрамбованной земле. Сколько она дремала — пять минут или добрый час — соображать было некогда.        Зар тоже резко вскинул голову. Его жесткий подбородок, до этого тяжело покоившийся у нее на плече, вздернулся, и мандибула жестко чиркнула Стеллу по виску.       По тракту, взметая удушливые облака серой пыли, навстречу неслась тройка всадников. Да не простых. Тяжелый добротный доспех выдавал знатных господ. Рука конвоира инстинктивно рванула повод. Аскалопс возмущенно лязгнул железом в пасти и неохотно шарахнулся к обочине, пропуская кавалькаду.       Один из чужаков вдруг придержал своего ящера и обернулся прямо на ходу. Он смерил их пару тяжелым, цепким взглядом, откровенно шаря по фигурам и лицам. Это неприкрытое, пропитанное подозрительностью внимание задержалось на них добрую пару секунд. Куда дольше, чем было принято у случайных встречных на свободном тракте. На них и раньше пялились. Но не так пронзительно.       Зар за ее спиной зло выдохнул сквозь зубы что-то невнятное и тут же пришпорил Аскалопса, заставляя его прибавить ходу.       Стелла мысленно хмыкнула. Знакомую рожу углядел? Или тех, кому свою собственную светить смертельно опасно? Не просто так этот упрямец всю дорогу натягивал капюшон по самые надбровные дуги. Наверняка не хотел светить своей приметной физиономией, и таких встреч он избегал всеми силами. Вот только теперь плащ был на ней. Зар явно не дурак и оставил ей свою вещь уж точно не из внезапно проснувшегося рыцарского милосердия: отбери он свой плащ сейчас, и ему придется везти ее у всех на виду в одной тонкой кружевной сорочке. Пожалуй, она в исподнем привлекла бы куда больше сальных, жадных взглядов, чем его неприкрытое лицо. Что ж, пусть терпит. Приодеться ей вещей нет.       Сама-то она сейчас едва терпела совсем другое. Только теперь, когда вязкую дрему окончательно стряхнуло дорожной тряской, до Стеллы в полной мере дошло, в какую идиотскую ситуацию она сама себя загнала. Утренняя придумка с захватом седла больше не казалась такой веселой. Она-то надеялась побесить лорда, заставить его немного помесить грязь сапогами на своих двоих. А он взял и все сделал по-своему. Взгромоздился следом и сидит теперь сзади — молчаливый, отстраненный, но впечатанный в нее намертво. Ни развернуться, ни выругаться, ни подурачиться оставаясь на безопасном расстоянии.             Стелла кожей, сквозь все слои чужого плаща, считывала каждый хриплый вдох его грудной клетки, малейшее движение рук вокруг талии. Ощущала даже поворот головы. Жесткие пластины панциря давили на лопатки сквозь ткань плаща. Крепкие руки замыкали ее в глухое, непреодолимое кольцо, а тяжелые бедра, обтянутые скрипучей кожей доспеха, взяли Стеллу в жесткие тиски. Она будто сама себя загнала в ловушку.             Раньше ей доводилось ездить вот так вдвоем только с отцом, когда они мотались на дальние выгоны подлечить баронскую скотину. Если забыть о реальности, со стороны это могло бы сойти за ту самую романтичную прогулку из книжных романов, что пылились в бабушкином сундуке. В юношестве она зачитывала их до дыр, погружаясь в фантазии и мечты: мрачный воин, дева в беде, могучий зверь.       Вот только этот упрямый болван испоганил всю ее красивую картинку в голове. Никакой он не благородный рыцарь. Важный, надменный и холодный — он сам был источником ее беды. Не спаситель, а тюремщик. Не герой, а чистой воды злодей.       Вот только… Рыцаря она не дождется. Не махнет крылом благородный дракон в небесах, не спикирует и не спасет плененную деву. Она сама едва не стала жертвой для дракона. А остальным было на нее плевать.       К тому же, сказочные мысли окончательно добивала суровая реальность. Зад от жесткого седла продолжало натирать, ягодицы уже не просто ныли, а откровенно припекали. Ноги затекли до бесчувствия. Отчаянно хотелось спешиться, размяться и просто пройтись пешком. Но Стелла упрямо стиснула зубы и уставилась на пыльную ленту тракта. Пусть добавится кровавых мозолей, но скулить и сдаваться первой она не станет. Удивительно еще, что Зар не отпустил ни одного ядовитого комментария о том, что она использовала его грудь будто спинку кресла. Стелла вела внутреннюю войну: ее тянуло снова откинуться на него, чтобы хоть немного разгрузить поясницу, но гордость заставляла держать дистанцию хотя бы в ладонь шириной, лишь бы не касаться лопатками его груди.       А конвоир и не думал сбавлять темп. Он гнал Аскалопса в резвом, выматывающем ритме, будто за ними гнались по пятам, хотя те парни на тракте давно растворились в дорожной пыли. В голове назойливо, словно застрявшая под кожей колючка чертополоха, свербела одна и та же мысль. Стелла никак не могла взять в толк, в наказание каких древних богов они вообще продолжают этот марафон к Драконьему камню?       Еще вчера за ужином они все прояснили: она — подделка и не годилась на заклание. По всем законам здравого смысла Зар должен был развернуть дракса и гнать обратно в поместье, чтобы вытряхнуть из барона душу за подлог. Или, на худой конец, потащить ее саму в столицу как соучастницу — в кандалах, прямиком в сырые подвалы королевского суда. По крайней мере, такая участь укладывалась в ее нормальную, человеческую логику.       Но нет. Он зачем-то продолжал уверенно гнать Аскалопса вперед.       Молчать дальше было сродни пытке. Натертый о жесткую кожу зад горел огнем, и Стелле нужно было хоть как-то отвлечься от этой боли — сгодилась бы даже пустая болтовня. К тому же ей до одури нужны были ответы. Она напряженно уперлась руками в луку седла, чуть приподнялась, и повернулась вполоборота.       — Куда мы так торопимся?! — выкрикнула она, пытаясь за злостью спрятать растерянность. — Какой смысл тащиться к камню, если я — не она?       — Так надо, — глухо бросил Зар ей в макушку погруженный в то самое угнетенное состояние которое Стелла терпеть не могла.       — Кому надо?!       — Для ритуала.       Стелла аж поперхнулась набегающим ветром. От такого заявления резко захотелось вывернуться в седле, заглянуть ему в лицо. Прямо в глаза. Уж в ясном ли лорд уме? Или тронулся от внезапно вспыхнувшей лихорадки, пока она дремала?       — Ты о чем вообще? Какой ритуал? Я не Астерлан, или у тебя память отшибло?       — Ты — Стелла, — его голос прозвучал тяжело, а ее собственное имя как ее личный приговор. — Звездная дева. Та, что для жертвы подходит куда лучше Ливадии.       — Для жертвы? — Стелла дернулась, но тут же больно впечаталась лопатками в жесткую турианскую броню. — О чем ты? Может бредишь? Какая из меня жертва? Во мне ни капли благородной крови! И кто это решил? Ты?!       — Пророчество, — все так же пугающе равнодушно отрезал Зар.       Внутри у Стеллы все полыхнуло. Ее уже до тошноты воротило от одного этого слова и всех загадок, что вертелись вокруг него. Вчера им для ритуала подавай утонченную Ливадию, сегодня, оказывается, сгодится и Стелла. Такими темпами к концу путешествия им будет достаточно притащить на алтарь обычную деревенскую корову. А что, поискать у скотины на лбу белое пятно, назвать Звездочкой — и все, идеальная кандидатура, режьте!             Стеллу сорвало. Она резко, со всей дури рванула поводья на себя. Аскалопс возмущенно хрюкнул и затормозил так круто, что Зар навалился на нее всем весом, едва не впечатав в шею дракса.       Не дожидаясь, пока турианец сообразит, что произошло, Стелла перекинула ногу через луку. Затекшие до бесчувствия ноги подвели, и она кубарем ссыпалась с высокой спины ящера, едва не ухнув коленями в глубокую грязь колеи. Она подскочила и наставила на него указательный палец.       — Я не проеду ни метра, пока ты мне внятно не объяснишь, что это за пророчество! — ее голос сорвался на шипение, сухое и злобное, почти змеиное.       Зар лениво перехватил повод одной рукой, глядя на нее сверху вниз. В этом взгляде больше не было той странной, почти осязаемой близости, что всего десять минут назад грела ей спину. Теперь турианец казался чужим, вылитым из мерзлой стали на пронизывающем ветру — словно она стала ему снова безразличной. Или еще хуже — обременительной обузой.       Аскалопс тяжело переступил когтистыми лапами, и потянулся мордой к ее плечу, ища привычной ласки, но Стелла даже не шелохнулась, игнорируя жест зверя. Весь мир для нее сейчас сузился до неподвижной костяной маски турианца и мертвенного взгляда за ней.       — Какая тебе разница? — бросил он. Его тон был категоричным и жестким.       — Большая! — Стелла зло мазнула ладонью по глазам, стирая непрошеную влагу. — Я хочу услышать текст пророчества. Слово в слово.       Зар тяжело оперся закованной в наруч рукой о луку седла. Поджал мандибулы. Когда он заговорил, его голос стал ниже и сопровождался торжественными вибрирующими субгармониками — от этого низкого рокота у Стеллы заныли зубы и что-то затрепетало за грудиной: — В самом конце лезвия тракта Звёздная дева ступит во мрак, вспыхнет во тьме горячей искрой, чтобы разжечь угасший очаг.       Она беззвучно зашевелила губами, перекатывая эти четыре строчки во рту, словно зернышки горчицы. Мелкие, круглые и острые. Один раз. Второй. Стелла лихорадочно препарировала слова, точно так же, как бабуля когда-то вскрывала скальпелем брюхо дохлой лягушки, раскладывая скользкие потроха на дощечке рядом. Она искала мудрый замысел, но находила только туманные намеки и ускользающий смысл. Никакого Драконьего камня. Никаких алтарей, жертвенных кинжалов или драконов вовсе.       — И все? — она уставилась на конвоира, чувствуя, как в груди тугим, болезненным узлом сворачивается отчаянная злость. — И вот из-за этого обрывка рифмы вы собираетесь меня казнить?       — Не казнить, — сухо отчеканил Зар. Его жвалы коротко, раздраженно дернулись, выдавая скрытое напряжение. — Исполнить пророчество.       — Это бред собачий! — бросила Стелла отчаянно и всплеснула руками.       — Никакой не бред. Это послание прислали матриархи азари в ответ на наше обращение, — голос турианца потяжелел. Он будто втолковывал очевидные вещи с ледяным, выверенным терпением, ей как не отягощенной интеллектом дурочке. — А расшифровывали его храмовые мудрецы. Те, кто за свою жизнь разобрал не один десяток видений, и многие из них сбывались. Их умы способны вытащить истинный смысл из любой на первый взгляд словесной шелухи. И я не стану тем, кто поставит волю Мудрых под сомнение.       — Да где тут хоть одно слово про жертву?! — Стеллу несло напролом. Когда на кону собственная жизнь, а отступать некуда, ее упрямство принимало вид стихийного бедствия. — Почему мы едем именно к Камню? Покажи, где тут сказано, что меня надо лишить жизни?! И откуда, во имя древних драконов, вы вообще взяли эти сроки?!       Лицевые пластины Зара сошлись в тяжелой, предупреждающей гримасе. Он нахмурился, глядя на нее сверху вниз, как на скудоумную.       — Ты — никто. Совсем молодая девка из слободки. Едва обученная грамоте. Ты не имеешь права сомневаться в их словах. Пророчества азари сбывались тысячелетиями, — отрезал турианец. Его голос вибрировал низкой опасной субгармоникой, от которой у Стеллы заныло теперь уже в затылке. — То, что на этом тракте со мной сейчас ты, а не Ливадия, доказывает лишь одно: пророчество само исправляет наши ошибки и выбирает верный путь.       — Что за путь?! Скажи мне, пожалуйста! — Стелла окончательно взбесилась, ее голос сорвался на хрип. — Почему мы едем именно по этой дороге? А не по другой. Его в пророчестве назвали просто лезвием. Это же может быть совсем другой тракт.       — Потому что этот тракт уже лет двести называют Железным, — глухо, как припечатал, ответил Лавизар.       Стеллу затрясло. Строчки пророчества откровенно за уши и мандибулы притягивали к фактам.       — Я не собираюсь подыхать из-за какого-то невнятного стиха! — выкрикнула она. Паника мешалась с яростью, обжигая горло горькой желчью.       — У тебя нет выбора, — Зар произнес это так спокойно и обыденно, что Стеллу продрало морозом. Чтобы придать весу своим словам, он медленно положил ладонь на эфес меча.       — Выбор есть всегда! — Стелла полоснула его бешеным взглядом, отчаянно замахав руками. Аскалопс, почуяв ее агрессию, нервно мотнул рогатой башкой.       — Мы выполним пророчество так, как наказали мудрые, — упрямо повторил турианец.       — Идиоты… — Стелла отступила на шаг. — Ты и твои мудрецы — вы все безумцы, а ты… Ты, — с языка рвались самые грязные оскорбления, но горло предательски сжалось спазмом. Стелла только и смогла вымолвить: — Самый главный в этом балагане урод!       Она круто развернулась и пошла прочь по дороге. Лишь бы не видеть его враз ставшим надменным и отстраненным лицо. Ей было противно, горько, страшно. Отчаяние медленно, но верно затапливало слезами ее глаза.       Стелла остервенело топала по Железному тракту почти целый час. Ее мотало из крайности в крайность, как на раздолбанной телеге по разбитой колее. То горло перехватывало от бессильной паники, и злая влага проедала в серой пыли на щеках грязные русла. То она сжимала кулаки, хваталась за голову, рвала волосы и начинала зло, сквозь стиснутые зубы шептать проклятия на головы всех турианцев, драконов и их древних богов.       А потом наступило выгорание. Она шагала глухо, угрюмо уставившись под ноги, а за спиной — тяжело и неотвратимо стучали когти Аскалопса. В черепе назойливым слепнем продолжали биться четыре строчки ее приговора: В самом конце лезвия тракта Звёздная дева ступит во мрак, Вспыхнет во тьме горячей искрой, Чтобы разжечь угасший очаг.       Чем дольше она перекатывала в уме эти строчки, тем явственнее проступал привкус дешевого обмана. Если она — «искра», на которой держится будущее целой Империи драконов, то почему ее везут как краденый мешок с зерном? С одним-единственным конвоиром которому положено в постели лежать, а не мотаться по осеннему тракту усугубляя болезнь воспалением легких? Почему не едут в крытой рессорной карете с ротой охраны? Что это за издевательство? Стелла наткнулась на торчащий из земли булыжник, мстительно пнула его ботинком и едва не взвыла.       — К древним драконам все это… — прошипела она под нос.       Почему они вообще ночуют в чистом поле, лопают жесткое вяленое мясо и спят на шишках, если вдоль тракта они постоянно натыкались на постоялые дворы? В этом их пророческом стишке не было ни единого слова о том, что Избранная обязана стереть зад об седло до кровавых мозолей, питаться подножным кормом и отморозить себе почки стылым утром пытаясь развести костер из мокрых дров!       Холодная, прагматичная злость вытеснила остатки страха. Раз уж ее тащат на убой, как призовую телушку на ярмарку, то пусть хотя бы относятся соответственно. Она хочет нормально спать. Она хочет горячей еды. Ей должны обеспечить минимальные удобства и точка. Больше никаких ночевок в сыром бору, подкладывая под бок мох с риском нарваться на лося или медведя.       Ветер вдруг переменился, швырнув в лицо влажной свежестью. Сквозь монотонный звон сбруи дракса вдруг пробился низкий, звенящий гул.       Железный тракт вынырнул из сухого подлеска и с размаху уперся в широкую, спокойную реку. Дорога даже не подумала вильнуть в поисках брода — она тяжело перемахнула через ленивый поток мостом из почерневших каменных блоков, уводя серую ленту на ту сторону.       Стелла дошагала до середины кладки и остановилась. Тяжело оперлась о шершавый парапет, вглядываясь вниз. От воды тянуло свежестью и прохладой, пахло тиной и мокрым камнем. Река казалась темной, свинцовой, но у самого дна оставалась предательски прозрачной. Там, в глубине, лениво колыхались длинные плети водорослей и мелькали серебристые спины рыб, снующих между корягами. Жизнь там внизу текла своим чередом, равнодушная к тому, кто на нее смотрит.       Зар натянул поводья в паре шагов от нее. Спешиваться он не стал, просто замер в седле неподвижной глыбой, снова наглухо влившись в роль угрюмого, безмолвного конвоира.       Четыре дня. Всего четыре оборота солнца, если верить тому, что турианец бросил на прошлой стоянке. Для кого-то — это время справиться с парой срочных дел по хозяйству. А для нее — вся оставшаяся жизнь. От этой мысли в голове вдруг стало пугающе ясно и холодно. Страх никуда не делся, но он будто прогорел до невесомого пепла, оставив после себя лишь сухую, ломкую корку отчаяния и странное, тяжелое смирение. Если дергаться бесполезно, а финал предрешен, остается только принять эти паршивые правила игры.       Стелла не стала размениваться на вежливость. Раз уж ее единственная обязанность — вовремя прибыть к Драконьему камню, то в остальном она свободна от любых долгов. Пора было озвучить свою цену на этот короткий остаток пути. Она оторвалась от парапета, вздернула подбородок и упрямо посмотрела прямо в его неподвижную костяную маску.       — Через четыре дня меня убьют, — ровно сказала она. Собственный голос прозвучал сухо и чуждо.       — Принесут в жертву, — машинально поправил Зар, даже не моргнув. В который раз уже?       — А мне-то какая разница, как вы мою смерть назовете в своих хрониках? — Стелла зло прищурилась. — Итог один.       Зар промолчал, лишь упрямо поджал мандибулы. Пусть думает что хочет. Она от своего не отступится.       — Я могу устроить тебе проблемы, — Стелла шагнула ближе и ткнула пальцем в его сторону. — Мне уже нечего терять. А ты не сможешь следить за мной каждую секунду.       Зар нахмурился. Кожа на перчатке скрипнула — он напрягся. И правильно. Пусть понимает: она не Ливадия и может неслабо взбрыкнуть упрямой кобылицей. Родители часто сетовали на ее неуемную дурь, и в его же интересах сейчас выслушать.       — В подземелье барона все еще заперт твой отец, — глухо, с угрозой в голосе напомнил турианец.       Стеллу аж передернуло. Это было подло. Зар решил использовать грязные методы барона и тем самым уронил себя в ее глазах еще ниже. Но вместо того чтобы испугаться и пойти на попятную, она стала только жестче.       — И вы отпустите его. Живым и невредимым, — процедила она сквозь зубы. — Как только мы доберемся до цели. Обещай мне. И награду моей семье за мою смерть.       — Обещаю. Все то что было обещано барону за его дочь, получит твоя семья, — медленно кивнул Зар.       — Тогда давай договоримся насчет моих последних дней, — Стелла упрямо посмотрела на него исподлобья. — Я не прошу золотых гор. Но мне нужна горячая еда, баня и спать я буду под крышей. Ночевать останавливаемся на постоялых дворах, а не под кустами…       Она диктовала эти условия без надрыва, по-деловому зло, будто выторговывала на рынке кусок мяса пожирнее. Плакаться и просить о милости — удел бессловесной скотины. В ее положении она считала, что может требовать. Стелла заложница их чокнутого пророчества, а не покорная овца на убой, и издеваться над собой не позволит. Зару придется раскошелиться на ее комфорт.       Аскалопс под турианцем нетерпеливо переступил когтистыми лапами, лязгнув упряжью. Зар натянул поводья, чуть подавшись вперед. Он выслушал ее, не перебивая, только жвалы коротко, раздраженно дергались, выдавая скрытое напряжение.       — Хорошо. Так и будет, — сухо отрезал он подтверждая.       Короткий кивок и ни капли эмоций. Что там варилось под его гребнем — Стелле было не прочесть. Но ни грамма лордского снисхождения, ни капли фальшивого сочувствия так и не проступило. Обычная, циничная сделка двух торговцев на обочине: он платит сносными условиями за эти жалкие четыре дня, она расплачивается собственной жизнью.       И это глухое равнодушие резануло по живому похуже тупого ножа. Ей до зуда под ногтями хотелось пробить, процарапать его эту броню, заставить Зара заметить в ней живого человека. Чтобы он видел, что она дышит, злится, а не воспринимал как просто расходный материал для ритуала. Его холодный взгляд вызывал жгучее, почти животное желание сделать что-то назло. Прямо сейчас. Выбить почву ему из-под ног. Заставить нервничать и психовать. Как сегодня утром.       Солнце уже вовсю жарило макушку, в то время как от реки тянуло свежей влагой. Мысль оформилась мгновенно, злая и дерзкая. Стелла жестко ткнула пальцем в сторону пологого спуска, почти приказывая. Лорду.       — И для начала я хочу ополоснуться…       Река впереди лениво ворочала бирюзовое нутро по желтому песку, слепя глаза россыпью острых, рваных бликов — будто кто-то вытряхнул в реку полный мешок новых серебряков. От берега несло густо, приторно-тухло: преющей корягой, сладким аиром и стоячей болотной вонью с дальней отмели. Глядя в это зеленоватое, мутное зеркало, где плясали лохматые тени ив, Стелла физически ощущала, как присохшая корка пыли и пота стягивает кожу. Желание содрать с себя эту грязь стало царапающей, отчаянной необходимостью.       А и действительно? Почему нет? Давно пора. Еще не известно, что там будет с помывкой на постоялом дворе.       И купаться она собиралась прямо в этой реке. Не оглядываясь на чьи-то правила. В этом и таилась ее задумка.       Если уж «уходить во мрак», то с музыкой. Если уж купаться — то так, чтобы у конвоира пластины на воротнике дыбом встали. И чтобы он запомнил это ее купание до конца своей серой, источенной болезнью жизни. Вспыхнуть такой искрой, чтобы все вокруг заметили.