По волчьим тропам под луной.

День 4

Сегодня был второй этап

соревнований.

Энид не спала. Когда первые лучи, едва пробивающиеся сквозь туман, коснулись её окна, она всё еще сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. В её руках покоился новый ворон. Птица получилась тяжелой, плотной, с короткими, почти обрубленными крыльями — совсем не похожей на ту изящную игрушку, которую она растерзала в овраге. Энид чувствовала себя так, словно её пропустили через центрифугу. Она медленно поднялась, и её суставы отозвались сухим хрустом. — Соберись, Энид, — прошептала она своему отражению в зеркале. Вид в зеркале её не порадовал. Бледная кожа, темные круги под глазами, которые не смог бы скрыть ни один консилер в мире. Но глаза... глаза всё еще хранили этот странный, золотистый отблеск. Энид сосредоточенно начала собираться на завтрак. Она выбрала свою самую яркую футболку — пламенно-алую — словно этот цвет мог послужить броней против холода, исходящего от соседнего домика. Чтобы закончить образ, она сочетает ее с белой мини-юбкой и такими же белоснежными гетрами, которые вызывающе торчат из под тяжелых ботинок. Сверху она накинула красную ветровку. Энид трижды клала ворона в карман и трижды вынимала его обратно, думая: «Я просто подойду и скажу: "Уэнсдей, прости, я была не в себе, вот новый". Нет. Слишком жалко. Может я просто подброшу ей в сумку? Нет, это очень глупо, Энид!». Она мучительно долго перебирала варианты, пока её пальцы не онемели от прикосновения к черной шерсти. В итоге она решительно засунула птицу в самый глубокий карман ветровки и пошла в столовую.

***

В соседнем домике Уэнсдей закончила свою утреннюю подготовку еще полчаса назад. Она стояла посреди комнаты, застегнутая на все пуговицы, и её лицо было лишено всяких признаков жизни. Она намеренно не зажигала свет, позволяя серым сумеркам заполнять пространство. В её голове шел непрерывный процесс выстраивания внутренних фортификаций. Вчерашний укол в груди, записка, черная нить в рукаве — всё это было объявлено враждебными элементами. «Энид Синклер — это балласт», — чеканил её внутренний голос. — «Её эмоциональные качели мешают траектории расследования. Единственный способ выжить в Багровой Луне — это стать её частью. Безличной. Ледяной. Непроницаемой». Уэнсдей проверила содержимое своих карманов. Кулон. И... пустота там, где раньше был ворон. Она заставила себя почувствовать удовлетворение от этой пустоты, слабо улыбнувшись краем губ. Она вышла из домика, даже не взглянув в сторону двери Энид. Уэнсдей знала, что та наблюдает за ней через щель в занавесках. Она чувствовала этот взгляд — горячий, виноватый, ищущий. И именно поэтому она сделала шаг еще тверже. Дружба была экспериментом, который провалился с треском разорванных нитей.

***

Столовая встретила их звоном подносов и гулом приглушенных голосов. Воздух был пропитан запахом дешевого кофе и манной каши, но для Энид он пах по-другому: она чувствовала запах пота напуганных ребят и железный привкус тревоги Мисс Капри. Энид сидела за столом вместе с Йоко, Ксавье и Бруно. Она интенсивно помешивала кашу, которую так и не коснулась. Её взгляд, словно примагниченный, постоянно возвращался к дальнему столу, где Уэнсдей сидела с Юджином и Агнес. — Эй, Энид, ты так дыру в ней прожжешь, — Йоко понизила голос, придвигаясь ближе. — Забудь про неё… Мы же вроде все обсудили. — Я просто... я должна ей кое-что отдать, — прошептала Энид, сжимая в кармане ворона. — Йоко, она даже не посмотрела на меня, когда входила. Как будто я — прозрачная стенка. — Энид… Погоди, ты опять… — Йоко вздохнула, покосившись на подругу. — Потому что для неё сейчас все — прозрачные стенки, — философски заметила Йоко, отпивая свой «специальный» сок. — Но, Йоко… Мне казалось, что мы наконец-то подружились. Она же тогда разрешила мне посидеть с ней и поесть. Она же не выкинула… — горло Энид перехватило спазмом, в глазах застыло неверие, а в груди разлилась ледяная пустота. Она совершила то, чего так сильно боялась от Уэнсдей. Ее яркая футболка теперь кажется ей не броней, а кричащим пятном позора. — Она же не выкинула мой… подарок, она его хранила все это время. Все было хорошо. А я все испортила. — Энид, и что с того? «Все было хорошо» только в твоей голове. А вспомни, что было у ручья? Да и сейчас она сидит с Юджином и Агнес так же спокойно, как и с тобой тогда. Ей все равно. И тебе тоже должно быть все равно. Энид видела, как Юджин что-то увлеченно рассказывает Уэнсдей о своих пчелах, а та лишь едва заметно кивает, сохраняя выражение лица, пригодное для похорон знатного вельможи. Агнес сидела рядом, съежившись, и то и дело бросала на Уэнсдей испуганные взгляды. Бруно, сидевший напротив Энид, выглядел не лучше. Он судорожно ковырял вилкой в тарелке, не поднимая глаз. Вина за то, что произошло вчера всё еще висела на нем тяжелым грузом. — Мы должны выиграть, — вдруг сказал он, и его голос дрогнул. — Мы должны доказать, что мы... что мы команда. Ксавье поддерживающе кивнул, уже доставая свой блокнот для набросков. — Мы выиграем, Бруно. У нас есть Энид. С её чутьем никакие тени нам не страшны. Энид натянуто улыбнулась. Она чувствовала, как ворон в кармане становится всё тяжелее. Время завтрака истекало. Мисс Капри уже поднялась со своего места, и её свисток блеснул в свете ламп. — Команды! — проревел голос координатора. — Пять минут на сборы. Второй этап начинается сейчас. Энид увидела, как Уэнсдей встала и направилась к выходу, не оборачиваясь. Синклер судорожно вскочила, едва не перевернув стакан с соком. В её голове билась только одна мысль: «Сейчас или никогда». Но когда она сделала шаг к Уэнсдей, Аякс перехватил её за локоть. — Удачи, Энид, — мягко сказал он, и в его глазах было столько искреннего обожания, что Энид на мгновение замерла. — Я буду болеть за тебя, хоть на соревнованиях мы и соперники. Когда она наконец высвободилась и выбежала на улицу, Уэнсдей уже скрылась в густом тумане, ведущем к лесу. Подарок остался в кармане.

***

Туман у входа в «Зону теней» был не просто природным явлением. Он клубился, словно живое существо, вытягивая серые щупальца к ногам собравшихся подростков. Воздух здесь был на несколько градусов холоднее, чем в лагере, и пах он не хвоей, а застоявшейся сыростью старых склепов и жженой бумагой. Капри стояла на небольшом возвышении, сжимая в руках старый мегафон. Её взгляд, внимательный и острый, сканировал ряды учеников. Она видела решимость в глазах Ксавье, нервную дрожь Юджина и бледность Бруно. Но больше всего её внимание привлекали две фигуры, стоявшие по разные стороны от центральной тропы. Энид и Уэнсдей. Координатор внимательно изучала их лица. Она не знала о разорванном вороне в овраге, не знала о ночном признании Аякса или о том, что Уэнсдей теперь видит в Энид лишь «объект». — Слушайте внимательно! — голос Капри разнесся над поляной, заставляя замолкнуть даже птиц. — Второй этап — «Испытание теней». Это не просто прогулка. Лес в этой зоне нестабилен. Он будет показывать вам то, что вы хотите увидеть, и то, чего вы боитесь больше всего. Ваша задача — не верить глазам. Верьте только истинной тропе. Она сделала паузу, и её взгляд на мгновение задержался на Уэнсдей. — Вы идете по параллельным маршрутам. Помните: победа — это не только скорость. Это умение сохранить рассудок там, где реальность дает трещину. Капри поднесла свисток к губам. Она энергично махнула рукой, давая сигнал к старту. — Вперед! И пусть Луна будет к вам милостива. Отряд «Полнолуние» нырнул в туман первым. Энид шла впереди, чувствуя, как её новые инстинкты оборотня буквально взрываются от переизбытка информации. Звуки здесь искажались: шепот листвы превращался в приглушенные крики, а хруст веток под ногами Бруно звучал как выстрелы. — Ксавье, готовь карандаш, — прошептала Энид. Её голос прозвучал низко, с той самой хищной вибрацией, которая теперь всегда была с ней. — Тут всё... неправильно. Ксавье сосредоточенно кивнул, прижимая блокнот к груди. Он уже начал делать первые штрихи. — Я вижу это, Энид. Тени падают не туда. Солнце справа, а тени ложатся навстречу. Это ловушка визуального восприятия. Бруно шел замыкающим. Он беспокойно оглядывался, чувствуя, как его собственное звериное чутье, обычно такое надежное, начинает давать сбои. Ему казалось, что из-за каждого дерева на него смотрит Тайлер. — Ребята, мне кажется, за нами кто-то идет, — выдавил он, и его пальцы непроизвольно вцепились в рукава куртки. Энид остановилась. Она закрыла глаза, полностью полагаясь на обоняние. Мир в её голове мгновенно перестроился. Исчезли серые стены тумана, исчезли пугающие тени. Остались только запахи. Гниль, старая медь, мох... и тонкая, едва уловимая нить озона, которая змеилась между деревьями. — Это тропа, — Энид уверенно указала когтем в сторону густых зарослей папоротника, которые с виду казались непроходимыми. — Нам туда. И не слушайте звуки. Это просто эхо наших собственных страхов. Она сделала шаг, и её рука снова скользнула в карман. Она почувствовала мягкое тельце ворона. «Я отдам его ей на финише», — подумала Энид, и эта мысль на секунду отогнала холод теней. — «Она увидит, что я всё еще та самая Энид». Тем временем отряд «Первая четверть» двигался по своей стороне леса. Уэнсдей шла молча, ведя за собой Юджина и Агнес. Она игнорировала шепот, который доносился из тумана — голос Энид, зовущий её на помощь. Уэнсдей знала, что это лишь акустическая иллюзия, созданная лесом на основе её недавних «сбоев». Юджин тревожно поправлял свои очки. Его пчелы метались, не в силах найти ориентир. — Уэнсдей, они сходят с ума! Это же полный хаос! — Ориентируйся по мне, Юджин, — отрезала Уэнсдей, даже не обернувшись. — Следи за моими движениями, за ритмом шагов. Это поможет и тебе, и им восстановить контроль. Два отряда двигались вглубь леса, разделенные стеной магии и пропастью недоверия. Энид вела своих вперед, ведомая запахом озона, а Уэнсдей — своей ледяной логикой. Они еще не знали, что в самом центре «Зоны теней» их пути пересекутся в точке, где иллюзии станут настолько реальными, что новый ворон в кармане одной и черная нить в рукаве другой могут стать единственным, что удержит их от падения в бездну. Отряд «Новолуние» продвигался тяжелее всех. Аякс шел первым, постоянно поправляя шапку. Без Тайлера их группа казалась обезглавленной. Дивина нервно сжимала в руках компас, стрелка которого бешено крутилась, словно сойдя с ума. Аякс вслушивался в тишину, надеясь поймать голос Энид, но вместо этого слышал лишь шорох собственных шагов, который эхом разлетался по лесу, превращаясь в шепот. — Его здесь нет, Дивина. Хватит оглядываться, — Аякс сухо пресек очередную попытку напарницы проверить тылы. — Тайлер в камере. То, что ты видишь между деревьями, — это просто твой страх. В это же время отряд «Последняя четверть» демонстрировал чудеса хладнокровия. Йоко и Бьянка двигались плечом к плечу, создавая вокруг себя ауру непробиваемого высокомерия. Кент, шедший чуть позади, едва успевал за их темпом. — Эти тени питаются неуверенностью, — Бьянка презрительно усмехнулась, когда мимо её лица пролетела призрачная ветка, пытавшаяся задеть её за щеку. — А у меня её нет в рационе. Кент, не отставай, или я оставлю тебя здесь в качестве живого манекена для этих иллюзий. Йоко внимательно сканировала пространство через свои темные очки. Она видела тепловые следы, которые оставляли другие отряды, и это помогало им не пересекаться с ловушками. — Энид где-то впереди, — бросила она. — Я чувствую запах её адреналина. Он пахнет как перегретый мотор. Отряд «Полнолуние» вышел на открытое пространство, которое Ксавье на своей карте пометил как «Мертвая зона». Здесь деревья стояли идеально ровно, а их кора была гладкой и блестящей, как полированный обсидиан. Каждый ствол работал как черное зеркало. Энид замерла. Она увидела свое отражение сразу в десяти плоскостях. Но это была не та Энид, что стояла на поляне в красном худи. Из зазеркалья на неё смотрела волчица. Огромная, белая, с глазами, в которых плескалось расплавленное золото. — «Ты думаешь, что победила?» — прорычал голос прямо в её сознании. — «Ты думаешь, что можешь носить этот подарок в кармане и притворяться человеком? Ты — это я. И Луна ждет, когда ты это признаешь». Энид судорожно сжала кулаки. Она видела, как в отражениях волчица медленно подходит к ней, обнажая клыки. Ксавье и Бруно рядом превратились в размытые пятна. — Это не я! — выкрикнула Энид, и её голос сорвался на рык. — Тени настоящие, Энид! Смотри на землю! — вскрикнул Ксавье, не смотря на своих друзей с начала пути, — только им под ноги, на их тени. Бруно в этот момент проявил неожиданную стойкость. Он встал между Энид и ближайшим зеркальным деревом, закрыв собой отражение. — Энид, слушай мой голос! — проорал он. — Мы — команда! Мы идем дальше! Этот выкрик Бруно сработал как пощечина. Энид резко выдохнула, и наваждение начало спадать. Она снова уловила ту самую нить озона. — Направо! — скомандовала она. — Сквозь зеркала! Они пустые! Они рванули вперед, и поверхность деревьев под их натиском рассыпалась на тысячи безвредных осколков тумана. В паре сотен метров от них Уэнсдей вела свой отряд через болото теней. Каждая кочка здесь пыталась схватить Юджина за лодыжку, а Агнес то и дело вскрикивала, видя в воде лица людей. Уэнсдей неумолимо двигалась вперед. Она использовала вязаную черную нить, найденную в овраге, намотав её на палец. Этот клочок шерсти был её «нитью Ариадны». Каждый раз, когда иллюзия леса пыталась подсунуть ей образ плачущей Энид, Уэнсдей чувствовала колючее прикосновение пряжи и хладнокровно отсекала морок. — Юджин, твои пчелы — это математическая модель, — чеканила она. — Они летят туда, где есть воздух, а не туда, где красиво. Нам нужно следовать за ними. Агнес, не смотри вниз. Твои страхи — это лишь проекции твоего подсознания на грязную воду. Она пренебрежительно проигнорировала тот факт, что её сердцебиение участилось, когда она услышала далекий, приглушенный вой Энид на Зеркальной поляне. Уэнсдей знала: «Полнолуние» лидирует. Энид бежала на чистом инстинкте, подстегиваемая страхом и новым подарком в кармане. — Мы почти у цели, — произнесла Уэнсдей, когда впереди забрезжил свет истинной тропы. — Сорок метров. Не сбавлять темп. Туман в этой части леса стал настолько плотным, что казался осязаемым — холодным, влажным полотном, которое облепляло лицо и забивалось в легкие. Истинная тропа, которую Энид улавливала своим обострившимся обонянием, теперь сияла призрачным, флуоресцентным светом прямо под ногами, прорезая серую мглу, как электрический разряд. — Быстрее! — выкрикнула Энид, и её голос сорвался на хриплый, почти звериный рык. — Она уже близко! Я чувствую запах её... чернил и этого проклятого озона! Она не назвала имени, но Ксавье и Бруно всё поняли без слов. Отряд «Полнолуние» несся сквозь заросли папоротника, которые в зоне теней хлестали по лицу, как живые плети. Ксавье на бегу лихорадочно сверял изгибы светящейся линии со своей картой. Его пальцы дрожали, но он не смел остановиться. — Прямо! Через двадцать метров будет развилка у старого дуба! — проорал он, перекрывая гул ветра, который в этой части леса завывал очень громко. В это же время с параллельной тропы, разделенной лишь тонкой стеной искривленных деревьев, вырвался отряд «Первая четверть». Уэнсдей бежала впереди, и её движения были пугающе точными. Она не тратила силы на крики. Её взгляд был прикован к рою пчел Юджина, который золотистой пулей прошивал туман, указывая кратчайший путь. Агнес едва поспевала за ней, её дыхание превратилось в свистящий хрип, но она мужественно цеплялась за край куртки Юджина. В кармане Аддамс кулон раскалился до предела, вибрируя в такт её участившемуся пульсу. Она видела сквозь просветы в ветках красное пятно куртки Энид. «Биологическое превосходство против логического расчета», — пронеслось в голове Уэнсдей. — «Она бежит на инстинктах, я — на векторе». Они выскочили на финишную прямую — широкую просеку, ведущую к судейскому мостику, где стояла Мисс Капри с секундомером. Расстояние между отрядами сократилось до нескольких метров. Энид чувствовала присутствие Уэнсдей каждой клеткой своего тела. Это ощущение было болезненным, как открытая рана. Она судорожно сжала в кармане нового ворона. Птица колола ладонь, напоминая о том, что эта победа — её единственный шанс заговорить. — Энид, давай! — крикнул Бруно — Сделай последний рывок! Энид рванулась вперед, её когти со скрежетом вошли в мягкую почву, давая ей дополнительный импульс. Она пересекла черту первой, подняв облако пыли и сухих листьев. Секундная стрелка Мисс Капри замерла. — Отряд «Полнолуние» — первое место! — провозгласила координатор, и её голос эхом разнесся над притихшим лесом. Уэнсдей пересекла финиш всего через три секунды. Она остановилась, даже не запыхавшись, и начала методично отряхивать невидимую пыль со своих черных манжет. Юджин и Агнес рухнули на траву, пытаясь отдышаться, но Уэнсдей оставалась неподвижной, как тень в полдень. Солнце стояло в зените, но его лучи, пробиваясь сквозь плотное магическое марево «Зоны теней», казались холодными и тусклыми, словно свет далеких, мертвых звезд. Пыль на финише еще не осела, а в воздухе все еще вибрировал резкий звук судейского свистка. Энид стояла неподвижно, прижимая к груди правую руку. В кармане её худи пальцы судорожно впились в ворона. Шерсть игрушки, которую она вязала всю прошлую ночь, казалась ей сейчас раскаленной лавой. Она чувствовала, как её сердце, все еще работающее в бешеном ритме оборотня, колотится о ребра, требуя выхода для скопившейся внутри надежды. Она видела, как Уэнсдей остановилась в паре метров от неё. Аддамс не тяжело дышала, её плечи не вздымались от бега, а на бледном лице не было ни единой капли пота. Она выглядела так, будто только что вышла из прохладного склепа, а не продиралась сквозь заросли иллюзий. — Уэнсдей... — выдохнула Энид, делая шаг навстречу. Её голос, охрипший от лесного воздуха, дрогнул. — Мы... мы победили. Почти одновременно. Я хотела сказать... Энид начала медленно вытаскивать черное крыло игрушки из кармана, готовая признать всё: и свою ярость в овраге, и свой страх, и то, как сильно ей не хватает их колючего, но честного общения. Но Уэнсдей ледяным жестом поправила свой идеально ровный манжет и даже не подняла глаз. Её взгляд, те самые холодные глаза, о которых шептался весь лагерь, прошел сквозь Энид, как нож сквозь туман. В нем не было гнева, не было обиды — только абсолютное, вакуумное отсутствие интереса. Уэнсдей прошла мимо, едва не задев Энид плечом. Она направилась прямиком к Айседоре Капри, чтобы сдать отчет о прохождении маршрута, оставляя Энид стоять с полупустым карманом и невысказанным извинением на губах. Энид почувствовала, как её теплое сердце — то самое сердце, которое она так старательно пыталась защитить розовыми пластырями и смехом — на мгновение просто перестало биться. Холод, исходивший от Уэнсдей, был страшнее любых теней в лесу. Он проникал под кожу, замораживая кровь и превращая её радость от победы в серый, безвкусный пепел. — Энид! Ты сделала это! — Аякс подлетел к ней, сияя от восторга, и попытался обнять её за плечи. — Вы выиграли! Ты видела, как ты рванула на финише? Это было легендарно! Энид рассеянно кивнула, не сводя взгляда с удаляющейся черной фигурки. Она медленно запихнула ворона обратно, в самую глубину кармана. Подарок остался невостребованным. — Да... — прошептала она, и в её глазах на мгновение снова вспыхнуло золото, но на этот раз в нем не было тепла. — Легендарно. Она натянуто улыбнулась Аяксу, позволяя ему увести себя к отряду, где Ксавье и Бруно уже принимали поздравления. Но внутри неё росла глухая, ледяная решимость. Если Уэнсдей хочет тишины — она её получит. Если Аддамс решила, что Энид больше не существует — что ж, Энид Синклер умеет быть очень громким призраком. Уэнсдей, стоя у стола координатора, отметила пульсацию кулона. Он стал ледяным, вторя её собственному состоянию. Она знала, что Энид стоит за её спиной. Знала, что в её кармане что-то есть. Но она жестоко пресекла в себе любое желание обернуться. Расследование Багровой Луны не терпело слабости. А Энид... Энид была слишком живой для того будущего, которое Уэнсдей видела в осколке.

***

Солнце еще стояло высоко над лагерем, но в маленьком домике Энид шторы были плотно задернуты, создавая душный, розоватый полумрак. Воздух здесь был пропитан запахом лака для волос и густым, диким ароматом хвои, который Энид принесла на своей одежде из леса. Энид сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в подушку так сильно, что когти непроизвольно прорезали наволочку. Рядом на тумбочке лежал ворон — нелепая черная птица, над которой она трудилась всю ночь, и которая теперь казалась ей памятником собственной глупости. — Она просто прошла мимо, Йоко! — Энид резко полоснула когтем по воздуху, едва не задев стоящий рядом торшер. — Я стояла там, с этим дурацким вороном в руках, пахнущая озоном и грязью, а она посмотрела сквозь меня, как сквозь разбитое окно. В её глазах не было ничего. Пустота. Арктический холод. Йоко стояла у окна, скрестив руки на груди. Её темные очки зловеще блестели в узком луче света, пробивавшемся сквозь занавеску. Вампирша скептически хмыкнула, и в этом звуке было столько яда, что Энид невольно вздрогнула. — А чего ты ждала от Аддамс, Энид? — голос Йоко был сухим и колючим. — Что она бросится тебе на шею и признает, что была неправа? Она — социопат в черном платьице. Она наблюдала, как ты летишь на камни, помнишь? Она стояла наверху и высчитывала твою траекторию, пока ты захлебывалась в ручье. Йоко подошла к кровати и взяла в руки вязаного ворона. Она оглядела его с таким выражением лица, будто держала в руках дохлую крысу. — И ты снова потратила на неё целую ночь? После того, как она вытравила из тебя всё человеческое своим равнодушием? — Йоко презрительно отбросила игрушку обратно на тумбочку. — Энид, детка, твое сердце сейчас превращается в мишень. Она не стоит ни одной твоей петли. Ни одной капли твоей крови. Я ненавижу её за то, что она делает с тобой. Она — паразит, который питается твоим светом, оставляя после себя только пепел. Энид судорожно выдохнула, пряча лицо в ладонях. — Я просто хотела, чтобы всё стало как раньше. До оврага. До Тайлера. — Как раньше больше не будет, — отрезала Йоко, присаживаясь рядом и кладя руку ей на плечо. Её ладонь была холодной, но в этом холоде была честность, которой так не хватало Энид. — Ты теперь волк. У тебя есть Аякс, который готов на руках тебя носить, и есть я. А Аддамс... пусть она живет в своем ледяном дворце. Посмотри мне в глаза, Энид. Ты выиграла сегодня. Ты — лидер «Полнолуния». Перестань просить прощения у той, кто тебя не заслуживает. Энид подняла голову. В её глазах, всё еще подернутых золотистой дымкой, на мгновение что-то вспыхнуло, чего Танака разобрать на могла. Если это была ярость — то на кого она направлена? На Уэнсдей, на себя, или на Йоко? Энид напряженно посмотрела на ворона. Она о чем-то размышляла. Что-то внутри нее боролось. Йоко выпрямилась, и её тонкий силуэт на фоне розовых занавесок показался Энид неестественно длинным и острым, словно вырезанным из черной бумаги. Вампирша медленно сняла очки, обнажая глаза, в которых не было зрачков — только глубокая, затягивающая алая муть. Она сосредоточенно посмотрела лицо подруги, и её голос стал низким, вибрирующим, проникающим прямо под кости. — Послушай меня, Энид. Послушай внимательно, пока твой внутренний волк еще не заглушил остатки здравого смысла своим скулением. Мы, вампиры, живем вечно не потому, что у нас нет сердца, а потому, что мы умеем вовремя его замораживать. Мы видим, как десятилетия сменяют друг друга, как люди рождаются и гниют в земле, и единственное, что остается неизменным — это природа паразитов. И твоя Аддамс — высший вид в этой пищевой цепочке. Йоко начала медленно мерить комнату шагами, и её подошвы бесшумно касались ворсистого ковра. Она обвела взглядом коллекцию заколок и мягких игрушек Энид. — Ты думаешь, что твоя доброта — это щит? Нет, детка. Для таких, как Уэнсдей, твоя искренность — это просто топливо. Она зашла в твою жизнь, наследила своими черными ботинками на твоем розовом ковре и начала высасывать из тебя всё: твое время, твое внимание, твою преданность. Если она представляла, как ты вяжешь этого ворона, то в её голове это было просто «интересным поведенческим актом». Она не ценит подарок. Она ценит власть, которую она имеет над тем, кто этот подарок сделал. Я ненавижу её не за то, что она черная и мрачная. Я ненавижу её за то, что она лишает тебя выбора. Посмотри на себя! Ты — оборотень, который только что прошел «Испытание теней» быстрее всех в истории лагеря. Ты — мощь, ты — золото, ты — ярость. А ты сидишь здесь и дрожишь, потому что «холодная леди» не кивнула тебе у судейского мостика? Это унизительно, Энид. Это недостойно твоей крови. Преданность — это валюта, которую нельзя тратить на банкротов. Уэнсдей Аддамс пуста внутри. Там нет сердца, там только справочник по ядам. Она никогда не ответит тебе тем же. Она будет стоять и смотреть, как ты горишь, и единственное, что она сделает — это запишет температуру пламени в свой блокнот. Ты хочешь быть просто записью в её дневнике? Хочешь быть «той самой девочкой, которая так забавно рычала перед смертью»? Йоко решительно подошла к Энид и заставила её поднять голову, заглядывая ей в глаза своими алыми омутами. — Моя преданность пахнет сталью и древним контрактом. Если кто-то обижает моего друга, я не вяжу птичек. Я вырываю гортань. И я жду от тебя того же. Перестань быть её тенью. Стань тем, кем ты родилась в том лесу — хищником, перед которым Аддамс будет вынуждена склонить голову, не из любви, а из страха. Потому что страх — это единственный язык, который она понимает по-настоящему. Энид слушала, и её дыхание становилось всё тяжелее. Она хмуро посмотрела на свои когти. — Ты права, Йоко, — выдохнула Энид, но в ее голосе не было ни капли уверенности. В нем не было честности. — Я… я попробую. Больше никакого тепла по отношению к ней.

***

Уэнсдей стояла под старым дубом, в тени, избегая других людей, недалеко от костра. Гул голосов вокруг — ликующие крики победителей, коллективный хохот и громкие споры — казался ей бессмысленным набором звуковых помех, который она старательно отфильтровывала своим натренированным слухом. Внутренний монолог Уэнсдей был похож на судебное заседание, где она одновременно выступала и обвинителем, и судьей. «Биологическая избыточность», — вынесла она вердикт. — «Желание проверить состояние субъекта Синклер — это не более чем инстинктивная реакция на разрыв устоявшейся социальной связи. Гормональный всплеск, вызванный привычкой к постоянному звуковому шуму, который она производила». Она хладнокровно подавила внезапный порыв направиться к домику Энид. Уэнсдей знала, что сейчас там происходит. Её обострившееся чутье, подпитанное багровым кулоном, улавливало исходящие от того направления волны тяжелой, металлической энергии. Йоко. Вампирша сейчас наверняка впивается в сознание Энид своими ментальными клыками, перекрашивая остатки её сердца в цвета запекшейся крови и старой мести. «Тактическое беспокойство», — классифицировала Уэнсдей это новое, липкое чувство в груди. — «Йоко Танака — переменная, которую я не учла в уравнении. Её влияние на новообращенного оборотня может привести к неконтролируемой агрессии, что сделает Энид бесполезной для финальной стадии ритуала Багровой Луны. Это не ревность. Ревность — это удел тех, кто боится потерять собственность. Я лишь боюсь потерять точность эксперимента». Уэнсдей пресекла образ Энид, плачущей в подушку. Она заставила себя вспомнить разорванные нити в овраге. Энид уничтожила ворона — символ их хрупкого паритета. Значит, Энид выбрала сторону хищника. И если Йоко сейчас «обрабатывает» её, превращая в идеальное оружие против Аддамс, то это лишь подтверждает теорию о естественном отборе. Она сосредоточенно проанализировала свои ощущения. Кулон в её кармане пульсировал ровно, но в этом ритме появилась новая, тревожная нота. Он словно резонировал с гневом, который сейчас рождался за стенами розового домика. «Если Энид возненавидит меня под руководством Йоко, это создаст идеальный эмоциональный вакуум для Луны», — Уэнсдей бесстрастно отметила этот факт в уме. — «Ненависть — гораздо более стабильный фундамент для жертвы, чем хаотичная симпатия. Но почему тогда тишина кажется мне такой... громоподобной?» Она отвергла мысль о том, что ей не хватает розового шума. Она — Уэнсдей Аддамс. Она рождена для одиночества и склепов. Она проигнорировала сочувственный взгляд Юджина, который сидел на бревне. Сейчас ей не нужны были пчелы или утешения. Ей нужно было дождаться вечера, когда тени станут длиннее, а «холодные глаза» и «теплое сердце» окончательно окажутся по разные стороны баррикад. Йоко могла забирать себе Энид, могла учить её рычать и ненавидеть. Уэнсдей направилась к жилым корпусам, стараясь придать своему шагу ту самую размеренную, почти механическую тяжесть, которая всегда служила ей щитом. Гравий под подошвами хрустел слишком громко, раздражая слух, который всё еще был настроен на поиски розового шума. Она почти дошла до поворота к своему крыльцу, когда из-за угла вышли они. Энид и Йоко шли плечом к плечу, и это зрелище заставило Уэнсдей на мгновение замедлить шаг. Энид больше не выглядела той раздавленной девочкой, которую Уэнсдей оставила на финише. Она громко и вызывающе смеялась, запрокинув голову, так что её светлые волосы с розовыми и голубыми кончиками рассыпались по плечам. В её движениях появилась новая, хищная уверенность, а на губах играла улыбка, в которой было больше клыков, чем нежности. Йоко что-то шептала ей на ухо, приобнимая за плечи, и её темные очки победно блеснули, когда она заметила приближающуюся Уэнсдей. Вампирша не отвела взгляда. Напротив, она самодовольно ухмыльнулась, плотнее прижимая Энид к себе. Уэнсдей  зафиксировала перемену в облике Синклер. Энид не просто успокоилась — она переродилась под влиянием Йоко. Когда Энид поравнялась с Уэнсдей, она не отвела взгляда. Напротив, она сосредоточенно заставила себя смотреть прямо в эти бездонные, обсидиановые глаза, которые еще утром казались ей центром вселенной. Подстегиваемая шепотом Йоко и адреналином недавней победы, Энид натянуто улыбнулась, и в этой улыбке было столько же тепла, сколько в острие хирургического скальпеля. Это был её момент триумфа. Её ледяные глаза, которые она так старательно репетировала перед зеркалом в домике, наконец-то встретились с оригиналом. Энид видела, как Уэнсдей на долю секунды замедлила шаг, как её бледные пальцы едва заметно дрогнули. Это была маленькая, крошечная победа — трещина в ледяном панцире Аддамс, которую Энид сама же и пробила. — Отличная гонка, Уэнсдей, — бросила Энид через плечо, и её голос прозвучал удивительно ровно, почти равнодушно. — Жаль, что ты пришла второй. Твоя логика, видимо, буксует в настоящих тенях. Йоко торжествующе хмыкнула, крепче прижимая подругу к себе, и они прошли мимо, обдав Уэнсдей шлейфом цитрусовых духов и хищного вампирского спокойствия. Энид продолжала смеяться над какой-то шуткой Йоко, но как только они отошли на достаточное расстояние, её смех стал сухим и механическим. Внутри неё всё кричало. Каждый шаг в сторону от Уэнсдей давался ей с трудом, словно между ними была натянута невидимая раскаленная проволока. Энид для себя осознала, что эта победа — горькая на вкус. Она хотела задеть Уэнсдей, хотела заставить её почувствовать ту же пустоту, которую ощущала сама на финише, но теперь, сделав это, она чувствовала лишь еще большую разобщенность. «Я не хочу этого», — пронеслось в её голове, пока она делала вид, что слушает рассуждения Йоко о крови и преданности. — «Я не хочу быть холодным хищником. Я хочу, чтобы она просто кивнула мне, черт возьми». Энид судорожно сжала в кармане ворона. Птица, которую она связала, всё еще была там — смятая, ненужная, но живая. Она не была уверена, что готова окончательно перерезать нить. Даже сейчас, окруженная поддержкой Йоко и обожанием Аякса, Энид чувствовала, что без этого «черного облака» рядом её собственный свет становится слишком резким и ненатуральным. Уэнсдей же, оставшись одна на дорожке, проанализировала этот обмен взглядами. Она видела фальшь в улыбке Энид. Видела, как та слишком сильно сжимает челюсти, чтобы не сорваться на привычный звонкий тон. Но признать это — значило признать собственную уязвимость. — Имитация холода — это лишь признак того, что внутри всё еще слишком горячо, — прошептала Уэнсдей в пустоту, направляясь к своему домику. Уэнсдей зашла в комнату и медленно опустилась на стул. Её движения были нарочито неторопливыми, будто каждая секунда давалась ей с трудом. Она не стала рвать записку. Вместо этого она положила её на стол и накрыла сверху кулоном. В голове еще всплывали обрывки этой странной встречи. Энид не хотела холодности, но боялась показать истинные чувства. Почему? Из-за Йоко? Или из-за собственных страхов? Уэнсдей подошла к окну и распахнула ставни. Ночной воздух ворвался в комнату, принося с собой запах смолы. Она вдохнула глубоко, позволяя холоду проникнуть в лёгкие. Уэнсдей поморщилась, когда вспомнила, что совсем скоро начнется празднование победы «Полнолуния». Эти сборища всегда раздражили ее до зубного скрежета. Но хуже всего было то, что Энид любила такие вечера. Уэнсдей знала, что скоро Синклер присоединится к толпе у костра, будет смеяться и болтать, притворяясь, что это приносит ей радость. А Уэнсдей придётся стоять в стороне, наблюдая за этим спектаклем, чувствуя, как между ними растёт невидимая пропасть.

***

Вечер накрыл лагерь тяжелым, синеватым покрывалом, но центральная поляна полыхала неестественно ярким золотом. Огромный костер, разведенный в честь победителей второго этапа, выбрасывал в темное небо снопы искр, которые кружились в воздухе, словно обезумевшие светляки. Музыка — громкая, ритмичная, с преобладанием тяжелых басов — вибрировала в самой земле, заставляя дребезжать стаканы на столах с напитками. Энид стояла в самом центре этого хаоса. На ней был ярко-розовый кроп-топ, расшитый пайетками, которые в свете пламени вспыхивали, как капли расплавленного металла, и короткая юбка, не скрывающая её новых, атлетических линий тела. Она выглядела ослепительно, почти пугающе живой. Золотистый отблеск в её глазах стал постоянным, и каждый её жест был пропитан новой, хищной грацией, которую Йоко так старательно взращивала в ней весь остаток дня.Рядом с ней, не отходя ни на шаг, находился Аякс. Он выглядел немного ошеломленным таким напором, но его взгляд, полный преданности, следовал за каждым движением Энид. — Давай, Аякс! Не стой как статуя! — Энид вызывающе рассмеялась, и её голос, усиленный обострившимся слухом, перекрыл даже музыку. Она схватила его за руки и вовлекла в танец. Это не был обычный медляк или неловкое топтание на месте. Энид двигалась резко, энергично, почти агрессивно. Она закидывала голову, подставляя шею жару костра, и её смех разлетался по поляне, заставляя окружающих оборачиваться. Но за этой маской веселья скрывалось напряжение, натянутое, как струна на гильотине. Каждую секунду Энид  ощущала периферийным зрением присутствие одной-единственной фигуры на краю поляны. Уэнсдей сидела на самом дальнем бревне, в зоне, куда свет костра дотягивался лишь слабыми, умирающими бликами. Она была похожа на черную дыру посреди неонового праздника — неподвижная, безмолвная, скрестившая руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым, как надгробная плита, но взгляд ее был прикован к танцующей паре. Йоко стояла чуть поодаль, прислонившись к сосне и потягивая свой неизменный красный напиток из высокого стакана. Её темные очки отражали пламя костра. Она скрупулезно следила за тем, чтобы Уэнсдей видела каждое движение Энид. Когда Энид, словно по команде, прижалась к Аяксу плотнее, кладя голову ему на плечо и закрывая глаза в притворном экстазе, Йоко медленно повернула голову в сторону Уэнсдей и самодовольно приподняла бровь. «Смотри, Аддамс», — читалось в её жесте. — «Смотри, как легко заполняется пустота, которую ты оставила. Тепло нашло тепло, а холод остался в тени». Внутри Энид в этот момент происходила настоящая катастрофа. Каждое прикосновение к Аяксу, которое она так демонстративно выставляла напоказ, отзывалось в её сердце глухим, ноющим эхом. Она чувствовала тепло его тела, слышала его восторженный шепот, но её мысли, словно предатели, постоянно возвращались к черному силуэту на бревне. «Посмотри на меня», — молила она мысленно, хотя её лицо выражало лишь беззаботное счастье. — «Разозлись. Выйди из тени. Скажи, что это глупо, что пайетки безвкусны, что Аякс слишком прост для меня. Сделай хоть что-нибудь, чтобы я перестала чувствовать себя так, будто я сама себя заживо закапываю под эту музыку». Но Уэнсдей не двигалась. Она лишь хладнокровно анализировала эту сцену. В её голове работала сложная система фильтров: «Энид Синклер. Состояние: гиперактивность. Причина: попытка компенсации эмоционального дефицита. Метод: использование стороннего мужского объекта для провокации ревностной реакции. Заключение: примитивно». Однако, несмотря на всю свою логику, Уэнсдей чувствовала, как багровый кулон в кармане начинает нагреваться. Он резонировал с учащенным пульсом Энид, с её скрытой болью, которую та маскировала танцем. Уэнсдей знала, что этот «театр абсурда» — лишь прелюдия. Она видела, как пальцы Энид то и дело нервно дергаются в сторону кармана. Аддамс пресекла в себе минутную слабость — желание встать и прекратить это зрелище. Она понимала, что Йоко ждет именно этого. Вампирша хотела дуэли, хотела, чтобы Уэнсдей признала поражение. Но Аддамсы не признают поражений, они лишь меняют условия игры. Энид резко остановилась посреди трека, когда музыка сменилась на что-то более медленное и тягучее. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась, а пайетки на топе мерцали, как чешуя умирающей рыбы. Она посмотрела на Уэнсдей в упор. Секунда, две, три... Расстояние между ними казалось непреодолимым рвом, полным пепла и битого стекла. Аякс попытался снова обнять её, но Энид раздраженно отстранилась, чувствуя, как внутри неё просыпается не волчица, а настоящая, человеческая тоска. — Мне нужно... подышать, — бросила она, не глядя на парня. Она направилась прочь от костра, в темноту леса, и Йоко проводила её внимательным взглядом, прежде чем снова перевести его на Уэнсдей. Уэнсдей медленно поднялась. Она не пошла за Энид. Она направилась к домику Агнес, чувствуя, как черная нить в её рукаве колет запястье. Праздник продолжался, но для них двоих он закончился именно в этот миг. Победа была одержана, но цена за неё оказалась непомерно высокой: Энид потеряла свою искренность, а Уэнсдей — свою последнюю иллюзию контроля над тем, что она когда-то называла дружбой. Энид уходила от костра быстро, почти бегом, пока пульсирующий ритм музыки не превратился в едва слышимое гудение где-то на периферии сознания. Пайетки на её топе больше не сияли — в густой лесной тени они казались чешуей какой-то диковинной ночной рыбы, выброшенной на берег. Она не видела дороги, но ноги сами несли её к озеру. Там, где вчера она видела своего волка, сегодня была лишь зеркальная, пугающе неподвижная гладь, в которой отражалась поднимающаяся Багровая Луна. Она опустилась на холодный песок у самой кромки воды. Тишина здесь была такой плотной, что Энид слышала, как шуршит камыш и как где-то в глубине леса ухает сова. Она тяжело дышала, и пар вырывался изо рта, напоминая о том, что лето в этом проклятом лагере давно закончилось, уступив место вечной зиме Аддамс. Дрожащими пальцами Энид залезла в глубокий карман своего худи, которое она накинула поверх праздничного топа сразу после ухода с поляны. Она медленно вытащила ворона. Птица в лунном свете выглядела почти живой. Черная шерсть поглощала скудные блики, делая её силуэт четким и резким. Энид провела подушечкой пальца по клюву, который она вывязывала с такой маниакальной тщательностью, что стерла кожу на указательном пальце. — Ну и зачем ты здесь? — прошептала она, обращаясь к игрушке. — Она даже не посмотрела на нас. Ей плевать на нитки, Энид. Ей плевать на всё, что не относится к её дурацкому расследованию. Да что уж там… Она даже не сказала тебе, что расследует. Она сжала ворона в кулаке. Ей хотелось замахнуться и швырнуть его в самую середину озера, чтобы круги на воде навсегда поглотили эту улику её слабости. Она представила, как черная шерсть намокает, как птица идет ко дну, путаясь в водорослях, точно так же, как её собственные чувства запутались в сетях, расставленных Уэнсдей и Йоко. Но рука не разжалась. Вместо этого Энид прижала ворона к лицу, вдыхая запах колючей пряжи и своих собственных духов. Внутри неё сердце сейчас пульсировало так сильно, что это причиняло физическую боль. Она чувствовала себя предательницей — предательницей Аякса, которому она улыбалась пять минут назад, и предательницей самой себя, потому что всё еще ждала. Ждала шага позади, хруста ветки, холодного голоса, который скажет что-то едкое о качестве вязки. Уэнсдей действительно не шла за ней. Она направилась к домику Агнес, подчиняясь логике. Но путь к Агнес лежал через небольшой пригорок, с которого открывался идеальный вид на северный берег озера. Уэнсдей остановилась у края обрыва, скрытая тенью столетней сосны. Она не собиралась шпионить. Она просто... посмотрела вниз. То, что она увидела, заставило её глава на мгновение расшириться. Там, внизу, на фоне серебристой воды, сидело розовое пятно — Энид. Но она не плакала и не рычала. Она сидела абсолютно неподвижно, баюкая в руках нечто черное. Уэнсдей прищурилась, и её зрение выхватило детали. Это был ворон. Новый. Другой. Он был больше, мрачнее и... в нем чувствовалась какая-то дикая, необузданная сила. Уэнсдей видела, как бережно Энид касается игрушки, как она склоняет над ней голову, словно в молитве. В этот миг Уэнсдей осознала всё. Внутренний монолог Уэнсдей на мгновение захлебнулся. Все её ледяные стены, все её «биологические избыточности» пошли трещинами. Она видела разорванного ворона в овраге и знала, как больно было Энид его уничтожать. И теперь, видя это новое творение, она почувствовала не тактическое беспокойство, а нечто, чего Аддамсы боятся больше всего на свете — подлинное, неразбавленное сострадание. «Она не выбросила его», — пронеслось в голове Уэнсдей. — «Она восстановила его из пепла своего гнева». Уэнсдей медленно потянулась к своему рукаву, где всё еще была спрятана та самая черная нить из оврага. Она хотела спуститься. Хотела подойти и просто забрать эту птицу, признав, что эксперимент по одиночеству официально провален. Энид сидела неподвижно, и её пальцы, всё ещё испачканные розовым лаком и тёмной землей, медленно перебирали петли на крыльях птицы. Она чувствовала, как холод камня, на котором она сидела, просачивается сквозь ткань юбки, но это было даже приятно. Холод извне помогал сдерживать тот пожар, который Йоко разожгла в её груди своими речами о вампирской гордости. — Ты ведь не для него, — прошептала Энид, обращаясь к игрушке. — Йоко думает, что я сильная. Аякс думает, что я весёлая. А ты... ты знаешь, что я просто трусиха, которая не может выбросить мусор из головы. Она поднесла ворона ближе к глазам. В слабом, болезненно-багровом свете поднимающейся луны пуговицы-глаза птицы казались глубокими колодцами. Энид осознала, что этот ворон — её единственная связь с реальностью. Если она отдаст его Уэнсдей, и та снова пройдёт мимо — это будет конец. Окончательный обрыв. Но если она его оставит себе, она навсегда застрянет в этом промежуточном состоянии между «радужной девочкой» и «серым хищником». Наверху, скрытая тенью столетней сосны, Уэнсдей Аддамс едва дышала. Она видела, как Энид бережно поправила клюв ворона. Это движение было настолько интимным, настолько лишённым того хищного оскала, который Энид демонстрировала на поляне, что Уэнсдей почувствовала себя вуайеристом, подглядывающим за чужой душой. Уэнсдей посмотрела на багровый кулон, который она теперь сжимала в кулаке так сильно, что грани металла впились в ладонь до крови. Кулон не просто вибрировал — он пел. Тонкий, ультразвуковой писк резонировал с каждым ударом сердца Энид там, внизу. «Они связаны», — Уэнсдей зафиксировала этот факт. — «Луна не просто выбирает её. Она настраивается на неё через эти дурацкие вязаные вещи. Через этот розовый шум. Через всё то тепло, которое я так старательно игнорировала». Уэнсдей почувствовала, как по её спине пробежал холод, не имеющий отношения к ночному воздуху. Она поняла: её холодность на финише, её отчуждённость — всё это было частью защиты не только для неё самой, но и для Энид. Если бы она приняла подарок, если бы она позволила теплу Энид коснуться своего «ледяного мира», резонанс с кулоном мог бы стать фатальным прямо там, на глазах у всего лагеря. Энид внизу вдруг подняла голову. Она не видела Уэнсдей, но её волчье чутьё уловило изменение в потоках воздуха. Она сосредоточенно принюхалась, и на мгновение её взгляд встретился с тем местом, где пряталась Аддамс. Уэнсдей не отвела глаз. В этой невидимой дуэли взглядов ночного леса было больше правды, чем во всех их разговорах за последний месяц. Энид медленно, почти торжественно, положила ворона на плоский камень рядом с собой. Она не выбросила его. Она оставила его там, как подношение озеру или... как знак для того, кто придёт следом. Она поднялась, отряхнула песок с юбки и, не оборачиваясь, пошла прочь, в сторону домиков. В её походке больше не было хищности Йоко. Только тихая, звенящая печаль. Уэнсдей ждала, пока шаги Энид окончательно стихнут. Только тогда она начала спускаться. Её движения были медленными, почти ритуальными. Она подошла к камню, на котором сидела Энид. Черный ворон лежал на сером граните, глядя в небо своими пуговицами. Уэнсдей протянула руку и коснулась шерсти. Она была тёплой. Почти горячей. «Ты — идиотка, Синклер», — подумала Уэнсдей, и эта мысль была лишена привычного сарказма. — «Ты отдала мне частицу себя в самый неподходящий момент истории». Она бережно подняла игрушку. В этот миг Багровая Луна полностью вышла из-за облака, и её свет залил берег, превращая всё вокруг в декорацию из запекшейся крови. Уэнсдей спрятала ворона во внутренний карман, рядом с кулоном. Две силы — ледяная магия артефакта и горячая, хаотичная энергия Энид — столкнулись в её кармане, создавая странную, вибрирующую тишину. Уэнсдей посмотрела на своё отражение в озере. В её глазах больше не было столько холода. Энид шла от озера медленно, и каждый шаг по хрустящему гравию отдавался в её голове глухим ударом колокола. Она оставила ворона на камне. Оставила частицу своей души, вывязанную бессонной ночью, на растерзание озерному туману и багровому лунному свету. Пустота в её кармане теперь казалась ей огромной черной дырой, которая засасывала внутрь остатки её сердца. Когда она вышла на центральную поляну, музыка ударила ей в грудь физической волной. Праздник был в самом разгаре. Костер, подпитываемый новыми охапками сосновых веток, взрывался искрами, которые в ночном небе напоминали созвездия, обреченные на гибель. Запах жареного мяса, сладкого пунша и пота смешивался в удушливый коктейль, от которого у Энид, с её обострившимся обонянием, закружилась голова. — Энид! Вот ты где! — Аякс вынырнул из толпы танцующих, его лицо было раскрасневшимся от жара и веселья. — Мы уже думали, ты решила сбежать в лес праздновать в одиночку. Он попытался обнять её, и Энид заставила себя не отшатнуться. Его руки были теплыми, надежными, но сейчас это тепло казалось ей пресным и ненужным. Она натянуто улыбнулась, чувствуя, как мышцы лица каменеют от этого притворства. — Просто... засмотрелась на луну, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно ровно, почти как у Уэнсдей. — Красивая сегодня, правда? Аякс посмотрел вверх на багровую сферу, висящую над верхушками деревьев, и поежился. — Жутковатая, если честно. Но забудь об этом! Йоко нашла где-то колонки помощнее, сейчас будет настоящий разнос! Энид позволила ему увлечь себя к столам. Она видела Йоко, которая стояла в окружении Бьянки и Кента. Вампирша победно вскинула стакан, заметив возвращение подруги. Она видела, что Энид пришла с пустыми руками. Для Йоко это означало окончательную победу «холода» над «радужной слабостью». Она не знала, что Энид не выбросила ворона, а возложила его на алтарь своего отчаяния. — Молодец, лучик, — прошептала Йоко, когда Энид подошла ближе. — Видишь, как легко дышится, когда не тащишь на себе лишний груз? Энид ничего не ответила. Она взяла стакан с пуншем и сделала большой глоток. Жидкость была слишком сладкой, приторной, но она помогла заглушить металлический привкус страха во рту. Она начала подпевать какой-то попсовой песне, танцуя в кругу друзей, но её движения были механическими. Она была похожа на заводную куклу, у которой внутри лопнула главная пружина. Каждые несколько минут её взгляд непроизвольно соскальзывал в ту сторону, где раньше сидела Уэнсдей. Бревно было пустым. Черная тень исчезла, оставив после себя лишь пятно вытоптанной травы. Энид гадала: видела ли Аддамс её у озера? Или она уже давно сидит в своем домике, препарируя очередную тайну и забыв о существовании девочки в розовых пайетках? Праздник вокруг неё превращался в сюрреалистичный кошмар. Лица ребят в свете костра казались масками — искаженными, гротескными. Смех Бруно звучал слишком громко, Ксавье рисовал что-то на салфетке с бешеной скоростью, а Мисс Капри, стоявшая на крыльце столовой, наблюдала за всеми ними с выражением лица человека, который знает дату похорон каждого присутствующего. Энид чувствовала, как сердце внутри неё начинает остывать. Не превращаться в лед, как у Уэнсдей, а просто выгорать, оставляя после себя серый пепел. Она танцевала с Аяксом, смеялась над шутками Кента, даже позволила Йоко поправить себе макияж. Но все это сейчас ей было не нужно. Не нужны эти люди. Ей нужен был только один человек. — Давай еще по одной! — крикнул Ксавье, разливая напитки. — За «Полнолуние»! За лучшую волчицу лагеря! — выкрикнула Йоко. Энид подняла стакан вместе со всеми. Искры костра отразились в её глазах, придавая им зловещий, янтарный блеск. Она была победителем. У нее были друзья. Наконец-то ее могут принять в стаю. У неё был парень, который смотрел на неё как на божество. «Так почему же я чувствую себя так, будто я — единственная, кто здесь мертв?» — пронеслось в её голове. Она посмотрела на свои руки. На пальцах остались ворсинки черной шерсти — вечное напоминание о вороне, которого она оставила у озера. Энид решительно сжала кулаки, пряча руки за спину. Больше никаких писем маме. Больше никаких признаний. Если мир хочет видеть её счастливой победительницей — она даст ему это зрелище. Она будет танцевать до самого рассвета, пока музыка не выжжет из её памяти образ пустых обсидиановых глаз. Уэнсдей в этот момент действительно не спала. Она стояла у своего окна, глядя на полыхающую поляну издалека. Она передумала идти к Агнес. В её руках был новый ворон. Она чувствовала его тепло — тепло, которое Энид вложила в каждую петлю, пока Уэнсдей пыталась стать холоднее. — Идиотизм, — прошептала Уэнсдей, прижимая игрушку к себе. — Абсолютный, нелогичный идиотизм чистой воды. Она видела Энид в кругу света. Видела её пайетки и её фальшивый смех. Уэнсдей понимала, что Энид сейчас находится в критической стадии перегрева. И если она не вмешается, завтра это сердце просто превратится в кусок угля. Её комната была погружена в густую, почти осязаемую тьму, которую лишь изредка прорезали оранжевые отсветы далекого костра. Грохот басов пробивался сквозь деревянные стены домика, заставляя вибрировать стекла и тонкий металлическое перо на её столе. Каждые несколько минут по поляне разкатывался взрыв хохота — и Уэнсдей безошибочно узнавала в этом хоре звонкий, неестественно высокий голос Энид. Она медленно перевела взгляд на свою подушку, куда только что положила игрушку, сейчас лежащую в бледном лунном свете. Она казалась неестественно тяжелой, словно Энид вплела в неё не только черную шерсть, но и пудовую гирю своей вины. «Это нелогично», — произнесла Уэнсдей в пустоту, и её собственный голос показался ей чужим. — «Зачем создавать копию? Зачем оставлять её там, где я гарантированно её найду?» Она бережно взяла птицу. Шерсть всё еще хранила тепло — не физическое, а то самое «фантомное» тепло Энид, которое всегда раздражало Уэнсдей. Внутренний монолог Аддамс превратился в холодный, безжалостный протокол допроса самой себя. «Ты видишь её на поляне. Она танцует с Аяксом. Она позволяет Йоко Танаке манипулировать своим эмоциональным фоном. Она делает всё, чтобы продемонстрировать тебе свою независимость. И в то же время... она оставляет это здесь». Уэнсдей сжала ворона в ладонях. Она чувствовала каждую неровную петлю, каждый узел. Она понимала, что Энид сейчас находится в критической стадии перегрева. Весь этот показной блеск пайеток, этот вызывающий смех — это лишь пар под давлением. Если клапан не откроется, если это горячее сердце не найдет выхода для своего настоящего жара, оно превратится в кусок безжизненного угля. Впервые в жизни Уэнсдей Аддамс почувствовала, что логики недостаточно. Чтобы спасти теплое сердце Энид, ей нужно было совершить нечто абсолютно иррациональное. Ей нужно было вернуть Энид её право на искренность, даже если для этого придется разрушить ту ледяную стену, которую она так старательно строила последние дни. — Ты не станешь углем, Синклер, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе прорезалась странная, пугающая нежность. — Я не позволю тебе погаснуть. «Йоко кормит тебя ненавистью, полагая, что это сделает тебя сильнее», — Уэнсдей цинично усмехнулась темноте. — «Но ненависть для тебя — это кислота. Она выжигает изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. А Луна... Луна обожает пустые оболочки». Уэнсдей отошла от окна и села за стол. Она достала из ящика обрывки первого ворона. Те самые нити, которые она нашла в овраге. Она разложила их перед собой. Рядом положила новую птицу. Она  сосредоточенно смотрела на эти две версии одной и той же боли. Старая Энид — разорванная, импульсивная. И новая Энид — собранная по частям, лихорадочно пытающаяся казаться целой. Гул на поляне стал тише — видимо, музыка сменилась на что-то медленное. Уэнсдей знала, что сейчас Аякс прижимает Энид к себе. Знала, что Энид закрывает глаза, пытаясь представить, что она счастлива. Уэнсдей сидела за своим столом, не зажигая лампы. Единственным источником света были всполохи далёкого костра, которые метались по стенам её комнаты, словно призрачные оранжевые звери. Она сидела абсолютно неподвижно, сложив руки в замок перед собой, и её взгляд был прикован к тёмному оконному стеклу. Внутренний монолог Уэнсдей в этот момент напоминал протокол вскрытия — холодный, точный и беспощадный к субъекту. — Ревность, — произнесла она, словно пробуя это слово на вкус, как редкий и крайне неприятный яд. — Абсолютно иррациональная, доисторическая химическая реакция. Атавизм, доставшийся нам от предков, которые сражались за кусок сырого мяса в пещерах. Тот факт, что мой неокортекс вообще обрабатывает этот мусор, является прямым оскорблением моего интеллекта. Она проанализировала своё состояние. Пульс был учащён на восемь ударов в минуту. Зрачки, судя по отражению в полированной поверхности чернильницы, были слегка расширены. «Объект Аякс», — продолжала она свой внутренний суд. — «Биологический шум, облечённый в форму подростка с дефицитом критического мышления. Его существование оправдано лишь тем, что он служит фоновым заполнением пространства. Его попытки доминирования над объектом Синклер выглядят жалко. И всё же...» Уэнсдей зафиксировала момент, когда Аякс на поляне притянул Энид ближе к себе. Его ладонь, лежащая на её талии, казалась Уэнсдей огромным, неуклюжим пятном, нарушающим симметрию пространства. «Он держит её слишком крепко», — отметила она, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — «С точки зрения физиологии, такой хват избыточен для поддержания равновесия при вертикальном раскачивании, которое они называют танцем. Это не поддержка. Это маркировка территории. Примитивный жест собственности, характерный для низших приматов». В голове Уэнсдей внезапно всплыл список медицинских инструментов, аккуратно разложенных в её чемодане. Она представила Аякса на операционном столе. Было бы любопытно проверить проводимость его нервных окончаний в момент прямого воздействия тока. Или, возможно, провести серию тестов на рефлекторное сжатие зрачков при введении сыворотки правды. Без анестезии, разумеется — для чистоты эксперимента. Чисто научный интерес: как быстро его добродушная улыбка сменится гримасой осознания конечности бытия? «Я не ревную», — твёрдо сказала она себе, игнорируя то, как багровый кулон в кармане отозвался на её гнев обжигающим жаром. — «Я просто испытываю эстетическое отвращение к тому, как посредственность пытается присвоить себе шедевр хаоса. Энид — это сверхнова, запертая в теле девочки-оборотня. Аякс — это тлеющий окурок. Их союз — это преступление против законов термодинамики». Она встала, чувствуя, что стены домика стали слишком тесными. Тяжёлая чёрная куртка, которую она надела, была не просто защитой от ночной прохлады. Это были её доспехи. Её способ запечатать внутри себя всё то, что не имело права вырваться наружу. Уэнсдей решительно вышла из домика. Скрип половицы под её ногами прозвучал как выстрел в тишине. Она спустилась с крыльца и направилась к краю поляны, двигаясь по кромке тени, словно призрак, решивший проверить, как развлекаются живые. На поляне музыка достигла своего пика. Энид кружилась в танце, её пайетки вспыхивали в свете костра, как тысячи крошечных злых глаз. Уэнсдей остановилась в тени старого дуба, сливаясь с его стволом. Она видела всё. Она видела, как Йоко, стоявшая рядом с парой, хищно прищурилась, заметив её появление. Вампирша наклонилась к самому уху Энид. Её губы шевелились, и Уэнсдей, даже не слыша слов, знала, что она говорит. — Не останавливайся, Эни, — шептала Йоко, и её голос был пропитан ядом. — Смотри, она вышла из своего склепа. Она смотрит на тебя. Покажи ей, что тебе больше не нужен её холод. Покажи ей, что у тебя есть кто-то, кто умеет греть по-настоящему. Поцелуй его. Сейчас. На её глазах. Энид вздрогнула. Её сердце пропустило удар, когда она почувствовала ледяное присутствие Уэнсдей в десяти метрах от себя. Она видела этот неподвижный черный силуэт под дубом. Она чувствовала этот взгляд, который прожигал её насквозь, несмотря на пайетки, громкую музыку и окружение друзей. Аякс, ничего не подозревая, улыбался ей своей самой нежной улыбкой. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки. — Энид? — тихо позвал он. Энид лихорадочно обхватила его за шею, притягивая к себе. Она видела, как Уэнсдей в тени дуба замерла, став ещё более неподвижной, чем само дерево. Внутренний крик Энид заглушал музыку: «Сделай что-нибудь! Останови меня! Не дай мне это сделать!». Но Уэнсдей стояла молча. Она ждала. Ждала, когда этот «биологический шум» достигнет своего апогея, чтобы увидеть, что останется от Энид Синклер после того, как она окончательно предаст саму себя. Она вышла из густой, чернильной тени старого дуба так, словно сам мрак нехотя вытолкнул её на свет затухающего костра. Её тяжёлая куртка поглощала оранжевые блики пламени, не давая им играть на ткани, что делало её фигуру на фоне веселящейся толпы инородным телом, чёрным провалом в ткани реальности. Она шла медленно, и её походка была лишена всякой спешки. Это была походка человека, идущего к эшафоту — либо к своему, либо к чужому. С каждым её шагом пространство вокруг, казалось, начинало стремительно остывать. Смех ребят становился тише, басы колонок — глуше, а искры костра, взлетавшие в небо, словно замедляли свой полет, превращаясь в застывшие капли янтаря. Энид замерла, так и не коснувшись губ Аякса. Её руки, всё ещё сцепленные на его шее, мгновенно одеревенели. Она чувствовала приближение Уэнсдей каждой ворсинкой на своей коже, каждым обострившимся нервным окончанием. Приторный, яблочный запах Аякса внезапно был перебит резким, холодным ароматом старой бумаги и полыни. Уэнсдей остановилась в пяти шагах от них. Пламя костра осветило её лицо, и на мгновение оно показалось Энид маской из белой кости. Её глаза не выражали ярости, в них не было и следа той человеческой ревности, которую Уэнсдей так яростно отрицала в своём внутреннем монологе. Там была лишь бесконечная, ледяная глубина. — Праздник деградации близится к своему логическому завершению, — произнесла Уэнсдей. Её голос был негромким, но он прорезал музыку, как бритва — шёлк. — Энид, твой пульс превышает норму на сорок процентов. Биологические часы твоего сердца тикают слишком громко. Ты рискуешь оглохнуть от собственного притворства. Аякс растерянно обернулся, всё ещё прижимая Энид к себе. Его змеи под шапкой замерли, словно парализованные этим взглядом. — Уэнсдей, мы просто... — начал он, но она пресекла его попытку заговорить одним лишь мимолётным движением брови. — Твоё мнение, Аякс, имеет для меня ценность, стремящуюся к абсолютному нулю, — отрезала она. — Я пришла не за твоими оправданиями. Я пришла забрать то, что принадлежит тишине. Йоко, стоявшая рядом, сделала шаг вперёд, обнажая клыки в хищном оскале. Её алые глаза горели вызовом. — Она никуда не пойдёт с тобой, Аддамс. Она наконец-то нашла тех, кто не считает её объектом исследования. Уходи в свою нору, пока я не вспомнила, что вампиры не любят тех, кто портит им аппетит. Уэнсдей даже не повернулась к Йоко. Её взгляд был прикован исключительно к Энид. В этом взгляде была вся тяжесть ночного озера, вся колючая шерсть ворона в кармане и вся правда об овраге. — Энид, — позвала она, и это имя в её исполнении прозвучало как заклинание. — Музыка смолкает. Друзья расходятся. Остаёшься только ты и твоя суть, которую ты так отчаянно пытаешься задушить этим дешёвым сахаром. Решай. Или ты остаёшься здесь, в этой тёплой луже комфорта, или ты идёшь со мной, чтобы увидеть, что на самом деле скрывает этот лес. Энид чувствовала, как её руки на шее Аякса слабеют. Йоко шептала ей что-то яростное о гордости, о том, что нельзя поддаваться, но Энид видела только эти ледяные глаза. Она видела в них не холод, а спасение. Спасение от той фальшивой роли, которую она играла весь вечер. — Я... — Энид судорожно выдохнула, и её голос наконец-то обрёл свою настоящую, звонкую силу. — Аякс, прости. Мне нужно идти. Йоко… Пока. Она медленно отстранилась от него, чувствуя, как с каждым сантиметром дистанции ей становится легче дышать. Она подошла к Уэнсдей, и две противоположности — чёрная куртка и розовые пайетки — снова оказались рядом. Брюнетка развернулась и направилась к лесу. Энид пошла следом, даже не оглянувшись на Йоко и Аякса. Она знала, что за её спиной рушится целый мир «нормальности», который она так старательно строила. Но впереди была Уэнсдей, была правда и был ворон, чьё присутствие во внутреннем кармане подруги Энид почуяла в ту же секунду, как та подошла ближе. Они шли по тропе в сторону домиков, но когда музыка на поляне стала совсем тихой, Уэнсдей внезапно свернула в сторону озера. Энид послушно следовала за ней, чувствуя, как холод ночного воздуха пробирается под её открытый топ, заставляя кожу покрываться мурашками. — Уэнсдей, куда мы? — тихо спросила Энид, обхватив себя руками. — В смысле «что скрывает этот лес»? Что это все значит? Уэнсдей не ответила, пока они не вышли на тот самый берег, где Энид оставила подарок. Она остановилась у воды, глядя на то, как звёзды дрожат на тёмной поверхности. — Ты оставила его на камне, — начала Уэнсдей, не оборачиваясь. — Ты думала, что я не вернусь за ним. Ты думала, что холод победил. Она медленно достала ворона из кармана. Энид замерла, её глаза расширились. Она увидела черную фигурку в бледных руках Уэнсдей. — Я не прошла мимо, Синклер. Я просто не хотела принимать твою слабость на виду у всех этих паразитов, — Уэнсдей наконец повернулась к ней. — Твой поцелуй с горгоной был бы венцом твоей глупости. Я сочла необходимым прервать этот процесс. Энид почувствовала, как тепло разливается по её груди. Ненависть к Уэнсдей, которую она так старательно взращивала весь день под руководством Йоко, рассыпалась в прах. — Значит, ты его забрала... — прошептала Энид. — Он пахнет тобой, — отрезала Уэнсдей, пряча игрушку обратно. — Это мешает моим мыслительным процессам, но я не намерена возвращать его обратно озеру. Насчет леса. Я позже расскажу. И смени этот наряд. Он вызывает у меня визуальную мигрень. Энид слабо, но искренне улыбнулась, следуя за черной тенью в сторону домиков. Она всё еще была злой, она всё еще была обиженной, но она больше не была одинокой. Этот маневр был продиктован не логикой, а тем самым первобытным резонансом, который Уэнсдей так яростно отрицала. Она коротким, почти приказным жестом указала Энид в сторону своего домика — того самого «черного склепа», куда вход посторонним был заказан под страхом смертной казни или, что хуже, долгой лекции о методах средневековых пыток. Энид шла за ней, едва переставляя ноги. Пайетки на ее топе при каждом шаге издавали тихий, раздражающий скрежет, напоминая о фальшивом блеске праздника, который остался позади. Когда Уэнсдей толкнула дверь своего домика, внутри их встретил запах старых чернил, пыли и той самой стерильной чистоты, которая всегда действовала на Энид отрезвляюще. — Садись, Синклер, — не оборачиваясь, бросила Уэнсдей. — Ты вибрируешь так интенсивно, что у меня начинают дребезжать склянки с реактивами. Энид послушно опустилась на край жесткого стула у стола. Она обхватила себя руками, и в тусклом свете единственной свечи, которую Уэнсдей зажгла одним скупым движением, она выглядела абсолютно потерянной. Розовый макияж поплыл, превращая ее лицо в маску печального клоуна. Уэнсдей медленно сняла свою тяжелую куртку. Она не стала прятать ворона. Она демонстративно положила его на стол прямо перед Энид. Птица выглядела нелепо на фоне черных обложек дневников, но в ней было столько концентрированного тепла, что воздух вокруг, казалось, начал подрагивать. — И все же… Зачем ты его забрала? — прошептала Энид, не сводя глаз с игрушки. Уэнсдей присела напротив, скрестив руки на груди. Ее глаза в этом полумраке казались бездонными колодцами. — Принимать подарки в присутствии Аякса и этой вампирши-манипулятора было бы актом публичного унижения моего интеллекта, — ровно ответила она. — Я предпочла дождаться момента, когда твой сердце перестанет работать на частоте дешевой поп-музыки. Энид шмыгнула носом, и ее когти непроизвольно царапнули поверхность стола. — Ты просто невыносима, Аддамс. Ты вытащила меня с праздника, испортила мне триумф, довела Йоко до бешенства... и всё ради того, чтобы запереться здесь и читать мне нотации? — Я вытащила тебя оттуда, потому что твой «перегрев» начал влиять на стабильность среды, — Уэнсдей подалась вперед, и свет свечи выхватил ее острые черты лица. — Ты пыталась быть кем-то другим, Энид. Холодной стервой под руководством Йоко. Влюбленной дурочкой под опекой Аякса. Но правда в том, что ты — этот ворон. Разорванная в одном лесу и сшитая заново в другом. Энид судорожно выдохнула, глядя на ворона. Она протянула руку и коснулась черной шерсти. — Я думала, ты его выбросишь. Как я — первого. — Выбрасывать улики чужого покаяния — это расточительство, — Уэнсдей едва заметно коснулась пальцами крыла птицы. — Пусть лежит здесь. Как напоминание о том, что твои розовые доспехи не выдерживают столкновения с настоящим холодом. Они просидели в тишине больше часа. Энид постепенно успокаивалась. Жар трансформации и ярость праздника уходили, сменяясь тихой, звенящей усталостью. Она смотрела, как Уэнсдей методично заполняет свой дневник, и этот скрип пера был для нее лучшей колыбельной в мире. — Можно я останусь здесь? — тихо спросила Энид, когда свеча почти догорела. — В своем домике я просто сойду с ума от тишины. Уэнсдей не подняла головы от записей, но ее рука на секунду замерла. — Пол — в твоем распоряжении. Можешь использовать мой запасной коврик. Он жесткий, колючий и пахнет формалином. Тебе должно понравиться. Энид слабо улыбнулась. Это было самое теплое приглашение, которое она когда-либо могла получить от Аддамс. Она стащила с кровати Уэнсдей черное покрывало и устроилась в углу, прямо на полу, чувствуя себя наконец-то в безопасности. Сама Уэнсдей сидела в кресле, сложив руки на подлокотниках. Она не хотела спать. Её взгляд был прикован к двери, словно она физически чувствовала приближение бури. Буря не заставила себя ждать. Дверь распахнулась с таким грохотом, что старое дерево жалобно заскрипело, а стопка бумаг на столе Уэнсдей взлетела в воздух, медленно оседая на пол. В дверном проеме, на фоне темного неба, застыла Йоко. Её темные очки были сдвинуты на лоб, обнажая горящие алым гневом глаза. За её спиной, переминаясь с ноги на ногу, маячил Аякс, чьё лицо выражало крайнюю степень растерянности и боли. — Энид! Ты здесь! — голос Йоко дрогнул от отблегчения. — А ты… Аддамс! Оставь ее в покое! — процедила она. Энид подскочила на месте, запутываясь в пледе. Её волосы были растрепаны, на одной щеке отпечатался узор коврика, а в глазах застыл испуг пополам с недоумением. Она лихорадочно попыталась подняться, но плед предательски сковал её движения. — Йоко? Аякс? Что вы... — пролепетала Энид, чувствуя, как хищная уверенность окончательно покидает её. — Йо, я сама… Уэнсдей даже не шелохнулась. Она медленно перевела взгляд с Йоко на Аякса, и в этом взгляде было столько ледяного презрения, что парень невольно отступил на шаг назад. — Вторжение без санкции владельца является административным правонарушением, Танака, — ровно произнесла Уэнсдей. — Твои голосовые связки вибрируют на частоте, вызывающей у меня желание провести лоботомию любому, кто находится в радиусе мили. — Заткнись! — Йоко ворвалась в комнату, игнорируя Уэнсдей, и схватила Энид за плечо, буквально выдергивая её из-под пледа. — Энид, все в порядке? Аякс сделал шаг вперед, его взгляд метался между Энид и Уэнсдей. — Энид, я... я просто не понимаю, — его голос дрожал. — Я думал, у нас всё хорошо. Я думал, ты наконец-то счастлива. Почему ты здесь? Она тебя заставила? Энид стояла босиком на холодном полу, видя ярость Йоко, видя разбитое сердце Аякса, но её взгляд постоянно возвращался к Уэнсдей, которая сидела в тени, абсолютно неподвижная и пугающе спокойная. Она сжала в руках ворона, которого она успела схватить со стола Уэнсдей. — Никто меня не заставлял, — Энид выпрямилась, и её голос внезапно обрел твердость. — Я пришла сюда сама. Йоко брезгливо поморщилась, заметив ворона в руках подруги. — Ты снова вернулась к роли коврика? Ты же волк, Энид! Я дала тебе силу, я показала тебе, как быть свободной от её манипуляций! — Твоя «свобода» пахнет кровью и чужим гневом, Йоко, — Уэнсдей наконец поднялась, и её тень накрыла стол. — Ты пыталась превратить её в свою бледную копию. Но Энид Синклер не нуждается в твоих уроках ненависти. Она — не контролируемая переменная. И то, что она предпочла мой холод твоему фальшивому теплу, лишь доказывает её превосходство над твоими инстинктами. Йоко зашипела, и её клыки удлинились, сверкнув в свете рассвета. — Аякс, идем. Энид… я желала тебе только лучшего. Аякс в последний раз посмотрел на Энид. В его взгляде было столько невысказанного горя, что Энид на мгновение захотелось броситься к нему и всё объяснить. Но она осталась на месте. Когда дверь за ними захлопнулась с такой силой, что со стены упала старая картина, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина после взрыва. — Теперь они все меня ненавидят, — прошептала она. — Йоко, Аякс... Все друзья будут меня ненавидеть. — Ненависть — это отличный фильтр для удаления ненужных контактов, — Уэнсдей подошла к окну и задернула штору, отсекая бледный свет. — Твои друзья искала в тебе отражение своих желаний. Я же ищу только истину. А истина заключается в том, что завтрашний день потребует от нас гораздо большего, чем умение танцевать на поляне. Энид посмотрела на неё сквозь растрепанные волосы. — А что будет завтра, Уэнс?